Хорошая девочка. или Давай без глупостей

Жизнь рушится, идет под откос, а она и не знает, что может сделать, чтобы исправить. Остановить это можно только суицидом — так думала Изуку, но было жаль маму — она будет страдать и очень сильно. Но девушка была близка к тому, что и это ее скоро перестанет останавливать... Очнулась она утром в незнакомой квартире, плотно завернутая в одеяло. - Утра. Я не стал тебя мыть, подумал, что тебе будет неприятно это. Ванная там, полотенца готовы. Одежда — извини, уж какая есть. Помоешься, выходи кушать. Суровый мужик Акаи говорил будто бы рублено, но Изуку это не пугало почему-то. Откуда-то было убеждение, что вот он ей точно не навредит. Хотя сейчас уже пофиг. Абсолютно. Нет-нет, она не разучилась чувствовать, просто старалась абстрагироваться ото всего, да это у нее так хорошо получалось, что остальным казалось, будто перед ними прежняя Изуку Мидория — улыбчивая и добрая хорошая девочка, звездочка курса, поддержка девочек и подружка для всех... и ни для кого. На самом деле Изуку было больно, хотя раньше казалось, что больнее предательства отца вряд ли может быть что-то хуже. Мы же всегда живем и думаем, что самые страшные вещи с нами никогда не произойдут, они с кем-то другим, но не с нами. Нет. Никогда. И вот... Самое интересное, что выхода нет. Вообще. Остается ждать только, когда они наиграются и выбросят ее из своей жизни, забыв. Только это. А впереди ведь еще каникулы, практики, поиск работы по специальности. Надо посмотреть, сколько денег накоплено и хватает ли на оплату следующего триместра. Если нет, надо искать что-то еще денежное. И маму расспросить — можно ли ей как-то помочь. И... Обо всем этом девушка думала, стоя под струями воды, намыливаясь уже в который раз. Она обходила места ожогов, но все равно было больно от попадающей в них воды. К промежности вообще было страшно прикоснуться и промыть, но хотя бы сперму вымыть надо. Больно. Жутко больно. Чувство грязи на теле и в душе не проходят. Она чувствует все прикосновения, как будто они есть сейчас. Почему-то первый раз девушка восприняла гораздо спокойнее, чем то, что произошло вчера. Про второй и говорить не стоит — он хоть как-то отдаленно напоминал что-то приятное. А тут эмоции зашкаливали... Когда она вышла из ванной комнаты, в доме вкусно пахло. Увидеть Акаи, этого огромного сурового человека, готовящим для нее омлет с рисом было странно. - Садись, не стесняйся. У меня не так много времени, поэтому не растягивай. - П-по-почему вы это делаете? - заикаясь от волнения сказала она. - Обычно это все делает Киришима — это он у нас нянька и мамочка для всех, - усмехнулся, - Но они вчера с боссом уехали на переговоры... И не вернулись. И не отправлять же тебя в таком виде одну домой, тем более не к матери — лишнее волнение будет ей, а дальше расспросы, полиция и пристальное внимание к тебе. Нам этого не надо. - Хах, практично. - Ну, а как без этого, мелкая? Сама понимаешь, что нам внимание полиции не нужно, да и ты, вроде, не болтливая девочка. У него жуткий внимательный взгляд. Но Изуку его выдерживает. Она прекрасно понимает все порывы Акаи, почему тот решил помочь. И с одной стороны понимает, что вчера Шото был взвинчен до предела, раз его партнер и подчиненный не приехали с переговоров. Да и она сама не услышала звонка и не пришла — ей говорили, что неподчинения не терпят, а это могло быть расценено именно так. Но ведь это не повод так жестоко обращаться с девушкой, вымещая всю свою боль и расстройства на ней. Изуку бубнила что-то еще, но Акаи уже перестал вслушиваться, отмечая, что девочка права. Прервал: - Ешь давай, думать потом будешь. Поели, он отвез ее домой — мать как раз должна была уйти на работу. Изуку, придя домой, первым делом выпила обезболивающие — сразу несколько, чтоб наверняка помогло — и отписалась Инко-сан, что вчера срочно уехала к подруге, телефон забыла дома, ночевала у нее же. А так все нормально. Было бы еще это «нормально» где-то на горизонте? В общем, успокоила маму, как могла. Ответ был краткий — значит, на работе проблемы не кончились, а только усилились. На учебу в таком состоянии не имеет смысла идти. А вот попросить увеличить сегодняшнюю смену в кофейне можно. Главное, не забыть купить еще таблеток и тональник прихватить. Вообще весь вид Изуку был удручающим: красные глаза с полопавшимися капиллярами, глубокие тени под ними, сама вся дерганная, с резкими движениями — от прежних плавности и изящества не осталось и следа. И это без учета того, что посторонний не увидит синяки, ссадины и укусы. Ожоги. Черт... В кафе все как обычно: посетители, натянутая механическая улыбка. Она не берет обед, чтобы не вычитали это из ее заработка, перекусывает яблоком. А когда выходит немного подышать через черный ход, встает подальше от остальных сотрудников — нет у нее желания сейчас с кем-то говорить. Но люди этого не понимают: два парня и девушка идут в ее сторону, переговариваясь. Юи курит, это знают все, а еще имеет дурацкую привычку играть с зажигалкой во время разговора. И если раньше это ее никак не трогало, то сегодня при взмахе рукой с сигаретой в ней Изуку с писком отшатывается в стену, чем вызывает удивление. Извиняется, что-то бормочет, но молодым людям уже не до этого, не обращаю особого внимания. Работы много. Есть те, кто приходит компанией, есть парочки, а есть одиночки, которые тоже бывают разными совершенно. Кто-то сосредоточенно работает — печатает на ноутбуке, пишет параллельно в блокнот, говорит по телефону, все вокруг него кипит. А есть те, кто созерцают: сидят и спокойно наблюдают за всем и вся, иногда — реже — читают, впитывают информацию и смотрят-смотрят-смотрят. Так получается, что у Изуку есть один постоянный клиент именно из последней категории. Он приходит в ее смену всегда — как будто заранее знает, что сегодня работает именно Мидория — не дает заказ другим. Он не любезничает, не просит номер телефона и не делает никаких других знаков внимания, только это — его столик обслуживает только Изуку. Он высокий, скуластый и очень красивый. У него пронзительные голубые глаза, каких она никогда не видела. Такое не сильно распространено в общем-то, но у него на лице есть татуировки, они не выглядят уродливо и не портят его, но достаточно необычны. Почти всегда во всем черном. От этого мужчины веет уверенностью и силой. Она принимает заказ с обычной вежливостью. Он таков же. А коллеги за стойкой делают ставки, когда же у этих двоих что-то завяжется. Ответ «никогда» вас устроит? - думает Изуку, только никогда не говорит это вслух. Он ее даже не нервирует. Вообще ее работа равно удалена и от дома, и от университета. Специально выбирала так, чтобы минимально встречать людей с учебы и из своего района. Никаких страхов, просто нежелание пересекаться лишний раз с кем-то из них. За работой девушка забывается, по минимуму вспоминает о вчерашнем, только когда действие таблеток начинает подходить к концу. Вечером идет домой пешком — не мешает проветриться и размяться после рабочего дня. Проходит мимо своей станции уже когда темно. Внезапно машина неподалеку — она их теперь обходит на расстоянии — открывается, выходит Шото. Пристально смотрит. Кивок в сторону машины, чтобы села. Изуку отмечает, что машины сопровождения стоят где-то в пределах видимости, а местная гопота попряталась, изредка выглядывая из своих привычных мест, чтобы понять, чего такие шишки к ним сюда пожаловали. Мидория садится на заднее сиденье, Шото на первое, щелкает кнопками, закрывая машину изнутри, откидывает кресло, перебирается к ней, садится вальяжно и расслабленно, пока Изуку жмется в дверь почти. Ей страшно. Слезы сами наполняют глаза еще в то мгновение, когда она только видит его выходящим из машины. Сейчас же девушка полноценно плачет, хоть и понимает, что этим только больше провоцирует его. Она зажимается, обхватывая себя руками за плечи и живот, подтягивает колени к груди, крепко зажав их, хотя понимает, что это бесполезно и не поможет. Мужчины смотрит на этой с долей раздражения, его бесят все эти сопли. - Отсосешь и отпущу, - устало говорит он, - Приступай. Ее тошнит, ей страшно, трясет. Руки не слушаются, пока она пытается расстегнуть ремень и брюки. Она не умеет ничего, и прежние встречи ее ничем не научили — все делали за нее, не спрашивая желания и об ее умениях... Придвигается ближе — это необходимость. Неловко проводит рукой по трусам с пока еще лежащим членом. Предыдущий опыт ей не понравился, но ничего не поделаешь. Вспоминаешь уроки анатомии и то, что было, плюс, действуешь по наитию. Когда мужчине надоела эта неловкая детская возня с поглаживаниями, он пригнул ее голову к своему паху. - Я сказал отсос, а не массаж, - и сильнее давит на затылок, опуская ниже. Изуку ничего не остается делать, кроме как подчиниться. Хотя противно донельзя. Когда и мягкие оглаживания языком и посасывания ему надоедают, он приказывает спуститься коленями на пол, а после исполнения приказа также давит на голову девушки. Кашель, звуки рвотных позывов. Изуку готова упасть в обморок от всего происходящего. Шото же не выдерживает, держит ее голову обеими руками и начинает двигать бедрами сам. Больно. Опять. Но до этого никому нет дела... Как только он кончает, говорит ей выходить из машины. Мидория выползает, тут же сгибается пополам, падает на колени и блюет прямо на асфальт. Ей никто не помогает. Она кое-как поднимается и шатаясь идет в сторону дома. Проходит мимо компании гопников, не обращая внимания, что те как-то странно притихли. Чуть не падает, но один из парней ее ловит. Ничего такого — они все понимают, что произошло. Дают ей воды, посидеть. А потом отпускают домой. Никто не хочет проблем с Тодороки Шото — этого человека невозможно не узнать. И оказалось, что его телочка живет в их районе — вау! А ведь по ней так и не скажешь, что чья-то из таких... * Всю следующую неделю он приезжал к ней каждый день: ловил на дороге после университета и увозил в какой-нибудь дешевый отель или поджидал вот так у станции и заставлял делать минет. Она пыталась ходить другими дорогами, ее все равно находили и приводили к нему. Никаких расспросов и разговоров. Только приказы и грубый секс. Стоило ей даже не ослушаться, но хотя бы замедлиться в исполнении сказанного, прилетала пощечина. Хотя больше он ее сильно не бил. Правда, когда заметил, как она дергается, когда видит его с сигаретами, только усмехнулся некрасиво и все. Да однажды принес какую-то мазь и обработал ей свои же укусы. Безысходность. Вот как можно было описать ее состояние. Мидория понимала, что все плохо. Очень-очень плохо. Она не успевает восстанавливаться ни физически, ни морально. Она начинает отставать в учебе из-за пропусков. Ей все сложнее становится держать лицо на людях. Но надо учиться и работать, а также быть хорошей дочерью. Больно. Всегда. Боль стала ее перманентным спутником. Боль от того, что сидишь или меняешь положение таза. Боль от того, что ходишь в туалет. Боль от того, что лежишь на спине — все шлепки, следы от ремней, сигарет и укусов дают о себе знать. Боль от самоедства и самоуничижения — только такая дура никчемная, как она, могла попасть в такую ситуацию. Боль от всего... Ей очень и очень плохо. И нет никого, кому можно было бы рассказать, кто мог бы выслушать и просто принять ее такой, какая она есть — слабой, беззащитной и неспособной сделать что-то решительное. Плохо...