Записки восточной Луны

      - Эл? Я медленно открыла глаза. После очередной попытки зачатия, я уснула практически сразу. Работа в поле и на нижних этажах выматывала все больше.       - Эл, просыпайся, через полчаса завтрак, - Лео поглаживал меня по плечу, целуя в шею, - Ты же не хочешь ходить голодной, а позже никто не даст еды.       Я с трудом оторвала голову от подушки. Глаза закрывались, а мозг отказывался просыпаться из-за тусклого света. Мимолетно в голове пронеслась мысль о том, что неплохо бы сегодня никуда не идти, сославшись на недомогание. Но мне пришлось быстро отогнать эту идею. Если ты болеешь, тебя практически не кормят и отправляют на больничный ярус, где заставляют пить отвратные настои, а на соседних койках лежат тяжелобольные. Поэтому, прикидываясь нездоровой, можно подцепить что-то серьезное.       - Лео, ты не мог бы подкрутить свет поярче, сил нет просыпаться в этой полутьме. Молодой человек выполнил просьбу и снова сел рядом со мной.       - Как ты себя чувствуешь? Вчера вид у тебя был неважный, - спросил он меня. Я посмотрела на него и едва заметно помотала головой.       - Сегодня лучше, но что-то мне подсказывает, что это ненадолго.       Я легла на спину, глядя на темный потолок. Меня накрывало отчаяние и тревога. Забеременеть не получалось, но этому я даже была рада. Ради чего мы все здесь находимся? Чего нам ждать через несколько лет? Что увидит мой ребенок, кода начнет думать о нашей жизни?       - Лео.… Послушай.… Тебе никогда не хотелось узнать, что творится наверху?       - Что? С чего такие глупые мысли? Наверху лед, и все, что там может твориться – это белая вьюга.       - Да, но ведь там уже давно никто не был. Я так устала от того, что творится вокруг нас. От этой безысходности. Мне кажется, что мы все заперты в этой ловушке, как крысы в клетке. Мы пытаемся выжить, но смысла нет. Когда мы дойдем до нижней точки, мы уже ничего не сможем сделать. Нам рано или поздно придется умереть.       - Эл, но ведь там холодно, а все показатели говорят, что температура только падает. Куда нам подниматься? Зачем? Тем более, всегда можно начать копать в стороны.       - И мы будем жить, как семь подземных королей? Вечно под землей, не зная, что творится наверху? Уже ведь не осталось тех, кто помнит, что там было. Неужели тебе не интересно узнать, что там?       - Да как-то не особо, знаешь ли. Больше всего меня сейчас волнует то, что мы опоздаем на завтрак, если будем размышлять о невозможном. Иди, умывайся, пока воду не отключили, и перестань думать о поверхности. Там все равно ничего нет. С этими словами Лео поцеловал меня и вышел из комнаты. Я встала и поплелась в ванную.       Холодная вода обжигала кожу. Я уже и не помню, когда она была горячей. Почистив зубы и умыв лицо, я переоделась в робу и вышла из комнаты. До начала завтрака оставалось пять минут, а до столовой нужно было еще подняться на два яруса. Я пошла быстрее. По дороге здороваясь со знакомыми, я замечала, что они выглядят измученными, усталыми. Странно, что я не видела этого раньше.       Сегодня на завтрак нам дали по две овсяных лепешки, четвертинку помидора, пару салатных листьев и стакан теплой воды с какими-то травами. Мы стали так неприхотливы в еде, что даже эти порции съедали с удовольствием. Лео поглядывал на меня с опаской, словно переживал, что я снова заведу утренние разговоры, теперь уже за столом. Но мне не хотелось. Все, что окружало меня, подавляло всякое желание о чем-то думать и чего-то хотеть. Мне захотелось поговорить с мамой. Она жила в одной из комнат на верхнем ярусе, и в скором времени собиралась переезжать на новый, нижний. Решив после работы зайти к ней, я залпом выпила стакан чего-то, и направилась к выходу. Через несколько секунд меня догнал Лео.       - Эл, не думай об этих странных мыслях. Давай лучше сосредоточимся на нашем будущем. Я надеюсь, что скоро у нас появится ребенок, и тебе будет не до поверхности. С этими словами он крепко обнял меня, и ушел за инструментами. Уже заканчивался ремонт нового этажа. А я, расстроившись, побрела на поля.       Во время работы мне не приходилось думать. Все было выверено, разложено по пунктам, согласовано. Сначала пройти вдоль поля, осмотреть растения. Три полосы помидоров, четыре – картофеля, еще четыре – моркови вперемешку со свеклой, а остальные двенадцать – пшеницы. У каждого были разные овощи, кому-то повезло больше, и они ухаживали за фруктовыми деревьями, но пшеница и овес были основными культурами. Их сажали через одно поле, чтобы их было поровну. Несколько лет назад случился страшный голод, все растения погибли, не успев вырасти, поэтому сейчас все сажается с огромным запасом.       Проверив полосы, нужно было пролить их, затем подкопать землю там, где это было необходимо, а после собрать тот урожай, который уже созрел. Еще давно, благодаря экспериментам, ученые вывели культуры, которые созревали максимально быстро, поэтому собирать их приходилось раз в две-три недели. Если к этому времени урожай не созревал – приходилось все выкапывать и пересаживать заново новые семена. Плоды при этом сильно теряли во вкусе, но какое нам до этого дело, когда все зреет, как на дрожжах.       Работа спорилась. Я с детства работала на полях, сначала помогая матери, потом получив собственный кусок земли. За эти акры мы отвечали головой. Если кому-то не удавалось вырастить еду – его практически лишали еды и света. Никто не принимал во внимание ужасную почву или ее изношенность, основным действием было наказание. Чтобы другие работали усерднее.       На поля всегда отправляли работать девушек, женщин и стариков. Те, кто справлялся со всеми делами до обеда, могли взять подработку на верхних ярусах, проверяя системы водоснабжения или света. Или уйти ниже, помогать выравнивать стены на новой жилплощади. Чаще всего я уходила вниз, к Лео. Рядом с ним мне было спокойнее, легче работалось. Но иногда я оставалась на полях, помогая своей соседке, 50-летней женщине, которая сама уже практически не справлялась. После 45 лет жители Дальневосточного уже считались глубокими стариками. Их кожа становилась заметно тоньше, под глазами были огромные круги, а кости становились хрупкими. Нехватка солнечного света и животной пищи – так мне однажды ответила мама на вопрос о старости.       Время до обеда тянулось медленно, но я уже привыкла к этому. Каждый раз, заканчивая поливать поле, я останавливалась и прикидывала, что до обеденного перерыва остается два с половиной часа. После прополки оставался еще час. Этого времени должно было хватать на сбор урожая, а если его еще не было – я уходила помогать соседке. К этому времени она только заканчивала поливку, ставя огромную железную лейку на землю.       - Добрый день, Оливия! Сегодня у вас будет сбор урожая? – спросила я, подходя ближе.       - Нет, Эл, не сегодня.       - Но уже пошла третья неделя. Что не так?       - Помидоры в этот раз чернеют, не успев позеленеть, - ответила Оливия, - и вся пшеница осыпается. Надежда осталась только на морковь и рожь. Не хотелось бы лишиться еды.       - Все будет хорошо. Даже если созреет хоть что-то, вас уже не накажут.       - Почва уже устала. Давно пора менять место, иначе нас опять настигнет голод.       - Но новые поля появятся не раньше, чем через три года, вы же знаете. Пока они не проверят все показатели, мы ничего не сможем там выращивать. Оливия устало опустилась на землю.       - Вот именно. А такими темпами я не успею попасть на новое место. -Не говорите так! Если нужно – я поделюсь с вами своим урожаем, - несмотря на то, что это было запрещено (что очень странно, все равно все шло на общие нужды), я готова была помочь ей. Она напоминала мне маму, и я отчаянно хотела сделать что-то полезное хотя бы для нее.       - Эл, не говори ерунды, - Оливия улыбнулась, - это того не стоит. Я хотела возразить, но прозвучал звук колокола, оповещающий начало обеда.       Картофельное пюре намертво прилипло к тарелке, а кусок хлеба был жестким, как дерево. Светлая жидкость в прозрачном стакане уж очень сильно напоминала болотную воду, а соевое мясо гнездом лежало на отдельной тарелке. На этот «шедевр» грустно было даже смотреть. Но, когда от голода у тебя судорогой сводит живот – выбирать не приходится.       За обеденным столом почти не слышно разговоров. Все, уставшие, набирались сил для нового рывка. Лео хмурился, ковыряясь в тарелке, мои знакомые, работающие на верхних ярусах, кутались в теплые одеяла. Они выглядят хуже, чем мы. Красные лица, обветренные губы и еле сгибающиеся пальцы. У нас нет столько термокостюмов, чтобы им было комфортно работать, но эти обязанности нужно было выполнять, иначе все мы могли в один миг остаться без воды, света и тепла.       После обеда, вместо работы, я решила навестить маму. Прогуливать было запрещено, но никто за этим особо не следил. Иногда, тех, кто попадался за этим делом, оставляли взаперти без еды на несколько дней, а потом удваивали количество работы. Но в последнее время мало кто гулял в будни, люди стали покорными и смирными. Сдается мне, с таким существованием у них просто не было сил на шалости.       Мама постоянно находилась в комнате. Она почти не ходила, в основном лежала, иногда с трудом передвигаясь по комнате. Она заболела, когда мне было пятнадцать. Сначала ее положили в больничное крыло, но когда поняли, что сделать с ее почти отказавшими ногами ничего нельзя, а болезнь не заразна – разрешили вернуться домой (медленная смерть дома была еще одной привилегией для родивших). Два года я ухаживала за ней, но в восемнадцать мне пришлось переехать – такой был закон. От родителей отправляли в общие комнаты, разделенные тонкими стенами, где мы жили либо всю жизнь, либо пока не забеременеем.       Я навещала маму каждые входные, а иногда, когда было совсем одиноко, и будничными вечерами. Идти к ней среди бела дня я решилась впервые. Передвигаясь по ее этажу, я старалась не шуметь. Мало кто в это время был в своей комнате, но если меня заметят – обязаны будут доложить смотрящим.       В комнате свет был приглушен до сумерек, пахло немытым телом и болезнью. Мама спала на кровати у стены, посапывая. Из крана в соседней комнатке капли воды безостановочно стучали о железную раковину, под потолком шумела вентиляция. Я сняла грубые ботинки и со стуком поставила их на пол. В носках подошла к креслу, стоявшему рядом с кроватью, и аккуратно села. Старые пружины устало скрипнули и замолчали. Маму будить не хотелось, поэтому я поджала под себя ноги и, глядя на знакомые с детства узоры кресла, задремала.