Придешь ли ты спасти меня?

      Чуя пытается изо всех сил успокоить себя, но все усилия оказались напрасными. Вино, которым он обычно наслаждается с закусками, вроде сыра и нарезками фруктов, теперь кажется ему мягким для его вкусовых рецепторов. Французские стихи, которые он читает в свободное время, кажутся столь скучными и даже вечернее чаепитие с Коё, которое он всегда с нетерпением ждал, больше не выглядит привлекательным времяпрепровождением.       И в то же время, он чувствует повышенную потребность приёма пищи, почти ненормальную; странный голод, словно в районе живота поселился лесной пожар, пытающийся поглотить все вокруг. — Ты выглядишь так, будто собираешься кого-то убить, Чуя — говорит Элис, паря возле его головы. Лишь немногие избранные знают, что блондинка на самом деле является способностью Мори, и из этих немногих двое были по сей день в Портовой Мафии. Раньше их было три, и не трудно догадаться, куда делся третий. — Я просто хочу спать — сообщает он ей «услужливо» и продолжает просматривать документы на своем столе. Его глаза недоверчиво сужаются при просмотре одной из страниц. Кажется, потом ему придется навестить Такахаши. — А? Тогда почему бы тебе просто не пойти спать? Она дует губы и ест закуски, которые подает ей один из шестёрок. Возможно, для какого-нибудь другого нормального ребенка это был целый обед, но для Элис — закуска. — Потому что, тогда я увижу того человека во сне, а я бы предпочел, чтобы он не вторгался в мои сны, — он хотел бы устроить истерику, выплеснуть эмоции, в конце-концов, но не может и сдерживает себя, потому что все началось, когда Мори предложил ему взять это идиотское задание (Чуя бы отказался, если бы знал о последствиях), и что самое гадкое, он не может винить Мори за свое решение. — мне тоже это не нравится, Элис. — вместо этого говорит он, игнорируя то, что проявленная способность остается неудовлетворенной ответом. Внезапно раздается звук удара фарфора по столу, и вынужденно отрывая взгляд от стопки отчетов, он сконфуженно глядит за действиями маленькой…способности. — Хорошо, оставшуюся часть недели теперь ты можешь отдохнуть. — Но… Элис перебивает его, прежде чем услышать протест. — Никаких «но»!

***

Ему скучно. Теперь нечему отвлекать его от этих снов, которые не то, чтобы были пугающими или травмирующими, скорее даже наоборот. Он видел мерцающее красное, с отблесками черного, пламя, которое обычно сопровождает ребенка, смутно похожего на Дазая. Он решительно посылает мысли о Дазае на три буквы, потому что когда он думает о нем, пожар в животе становится сильнее, можно даже сказать, что болезненным. Удивительно, но в этих снах все относительно мирно и спокойно, и если бы у Чуи кто-то спросил про идеальное место для иллюзии душевного спокойствия, в котором он успел побывать, Чуя бы ответил, что это его сон. Было что-то особенно приятное в том, чтобы чувствовать, как проходят в его сне дни, когда ребенок болтает о бессмысленных вещах. Разновидность цветов, что мама сорвала для него, виды животных, которых ему посчастливилось увидеть, его любимые сладости и тому подобное. Но не это его пугает. Дело в том, что всякий раз, когда он просыпается от этих снов, он видит кровь на своих руках и не понимает, почему это его настолько пугает. Его руки по локоть в крови многих его же товарищей, которых, когда те умирали, он убил без задних мыслей, чтобы остановить их мучения, а говорить скольких он уничтожил просто смешно, так почему именно этот образ так его беспокоит? Голубоглазый старается не спать как можно дольше, чтобы проснувшись утром, не увидеть залитое кровью лицо и зловещую улыбку в отражении зеркала. Даже несмотря на всех убитых им людей, он никогда не получал от этого такого садистского удовольствия. Однако и у него есть пределы, и четыре дня без сна действительно могут заставить отключиться любого человека. В конце концов, все слова сливаются в беспорядок, и он окунается в темную бездну быстрее, чем успевает моргнуть.

***

Бывают дни, когда он может вспомнить свои первые дни на этой планете, когда он был крошечным огнем без воли или эго. Он просто существовал и…все. Те дни кажутся абсолютно пустыми и серыми, и он их ненавидит. Затем он встречает мальчика, маленького ребенка, у которого яркая улыбка. И постепенно начинает понимать, что значит чувствовать. Впервые он почувствовал, когда в очередной раз играл с ребенком. В то время ребенку могло быть не больше пяти лет, и он помнит, как они поджигали цветок. Он еще смог вспомнить чистое очарование, которое испытывал ребенок, наблюдая, как пламя пожирает растение с большой скоростью. Радостный смех — вот и все, что ему нужно для того, чтобы начать чувствовать. Если этот ребенок попросит сжечь мир, то пусть будет так. Затем пришло еще одно чувство — печаль, когда мальчику пришлось уйти, и вскоре наступило другое — облегчение, когда мальчик пообещал вернуться. А после приходит другое, колючее — ревность, оно занимает большую часть всего его естества, когда мальчик говорит о своих друзьях. — Меня для тебя недостаточно? Он отчаянно хочет спросить об этом, но не может, потому что еще не понимает концепции языка. У него даже не было рта, и он не мог говорить. Но мальчик дает ему достаточно информации о своих друзьях, сам того не понимая, чтобы пламя знало точно, кто они. Сожаление приходит вскоре после того, как обнаруживаются два сгоревших трупа. Не потому, что убил, а потому, что огорчил мальчика. Наступает весна и мальчик тоже подрастает. Но его лицо все еще хранит детскую припухлость, а в глазах по-прежнему видны невинные блики. — Тебе нужно имя — говорит однажды мальчик. Пламя заинтересовано мерцает и приближается. Мальчик, кажется, задумался и иногда мотает головой из стороны в сторону, словно отгоняет прочь ненужные варианты, хихикая, Затем его глаза открываются, и в его голосе звучит озарение. — Как насчет Арахабаки? Оо…о. — В обмен на свое имя ты должен дать мне обещание, хорошо? Пламя согласно мерцает и крутится. Казалось, мир засиял ярче.

***

На этот раз Чуя просыпается более спокойно. Он не спешит в ванную и снова в панике не разбивает очередное зеркало. Лишь смотрит в окно и замечает краем сознания, что на улице все еще светло, и только-только самые слабые лучи заката появляются. Итак, он просыпается полностью, чувствуя себя отдохнувшим после столь необходимого сна. Может быть, Вселенная наконец-то сжалилась над ним, чтобы он мог использовать свой заслуженный выходной более продуктивным образом? Во время прогулки он проходит мимо нескольких магазинов, но один ненавязчиво привлекает его внимание. Это была небольшая кондитерская, которая выпускает традиционные сладости, что обычно не соответствовало его интересам. Но он все равно заходит внутрь и видит много сладостей, которые могли бы понравиться ребенку. Яблоки в карамели. Апельсины в карамели. Момидзи Манджу. Сакуранбо Кирара. Вари гори. Сладкий чинсуко. Он не знает почему, но смотрит на сладости со вкусом персика, и как только взгляд падает на какое-то «персиковое компэйто», просто игнорирует все остальные сладости. Маленькие розовые конфеты хранятся в стеклянной банке размером с ладонь и украшены красно-зеленой клетчатой ​​лентой. Оно бы хорошо сочеталось с остальными разнообразными сладостями, но Чуя уже выкупил все компэйто со вкусом персика, и уже расплачивается за покупки. — Что, черт возьми, я буду со всем этим делать? — думает про себя он, держа одну из банок с конфетами. Не то чтобы в его квартире не хватало места, скорее это та ситуация, когда ты сомневаешься в том, что ты сделал то, что сделал на самом деле. Он осторожно кладет банку обратно в бумажный пакет и старается не выпрыгнуть из кожи вон, когда чувствует, как кто-то несильно хлопает его по плечу. — ЭЙ! С УМА СОШЕЛ?! — огрызается на незнакомца Чуя и собирался было проучить нахала за его дерзость, если бы не знакомое лицо, которое улыбается ему. — Вау… Чуя уже кричит на меня, хотя я просто хотел немного конфет — надувается Дазай и скрещивает руки, демонстрируя свое раздражение. (Пожар внутри него уменьшается в разы) — Разве ты не мог просто попросить, как нормальный человек, вместо того, чтобы подкрадываться ко мне?! По крайней мере, ни одна из банок не разбита. — Что-о-о? Но я много раз звал Чую, а он просто игнорировал меня, потому что чиби такой тупой. — Дазай еле успевает уклониться от кулака, который летит прямо в его лицо на котором красуется улыбка, и вместо ответного удара, предпочитает выжидательно взглянуть на коричневую сумку в руке своего бывшего напарника. Лицо Дазая сразу же светлеет детской радостью, когда он получает одну из банок. Он даже держит его и вертит из стороны в сторону, пока Чуя пытается выяснить, смущен ли он тем, что взрослый мужчина ведет себя как ребенок, или счастлив, потому что Дазай был в данный момент рад получить конфеты от него. Счастливыми… Верно… Они были счастливы… Счастлив… Счастлив… Счастлив Счастлив СчастливСЧАСТЛИВ СЧАСТЛИВ СЧАСТЛИВ СЧАСТЛИВСЧАСТЛИВСЧАСТЛИВСЧАСТЛИВСЧАСТЛИВСЧАСТЛИВСЧАСТЛИВ -… — Чуя? Это чудо, что его голова не отрывается с шеи при том, как быстро он оборачивается к источнику голоса. Увидев неуверенное выражение лица молодого человека, он слышит глухое рычание. Кто отнял у него счастье? Он убьет их повторно, если будет надо. Оу… рычание…было от него? — У тебя все нормально? — спрашивает детектив со всей серьезностью, хоть и в его тоне была нотка мягкости. Мафиози пытается игнорировать чувство внутри себя и поворачивается спиной к нему, чтобы поскорее отправиться домой. — Прекрасно. Иди домой, пока тебя не поймали, иначе я должен буду вновь спасать твою тощую задницу — говорит Чуя, но они оба знают, что он всегда спасет его, несмотря ни на что. — Хорошо, но я беру еще одну банку конфет с собой! — восклицает Дазай эмоционально взмахивая руками. — В конце концов, персиковое компэйто — моя любимая сладость. Чуя замер. Ни разу Дазай при нем не упоминал про персиковое компэйто, когда он служил портовой мафии, так как он узнал?

***

— Арахабаки-сан, я говорил, что люблю персики? — ребенок радостно качает ногами над обрывом. — цукаты из персиков, сушеные персики, персиковый данго, персиковый дайфуку, сам персик. Арахабаки просто слушает голос ребенка, которому сейчас почти восемь лет. — Но персиковые компэйто — моя любимая сладость! — заявляет ребенок миру, ибо пламя любит думать, что он — мир для ребенка, как и он для него. Но он также хочет быть единственным другом для ребенка. Какой смысл быть чьим-то миром, если ты не можешь держать его взаперти, при себе? Словно почувствовав его недовольство, ребенок быстро тараторит. — О, но ты по-прежнему мой самый дорогой друг. В конце концов, Арахабаки для меня самый важный человек! Сказал ребенок, который ничего не знал совсем, те слова, что дали пламени смысл не угасать.

***

Чуя чувствует, как внутри него, как и тело, холодеет все сильнее с каждым шагом, который делает от него Дазай. Он хочет развернуться и схватить брюнета за руку, чтобы они пошли домой. Место Дазая рядом с ним, как и в прошлом. Он пытается забить на это чувство и просто возвращается в свой холодный, пустой пентхаус под звук ломающегося стекла.

***

Дазай открывает банку и достает маленькие кондитерские изделия, которых крутит вокруг пальца, прежде чем губы обхватывают конфету. Сладкий вкус персика и других искусственных сахаров наполняет его рот. Персиковый компэйто был его фаворитом среди сладкого, и теперь, когда у Чуи явно его в изобилии, было бы правильно, как ему (бывшему) партнеру, взломать дверь его дома и украсть немного, когда хочется, верно? Но выражение лица Чуи все еще тревожит его. Это напоминает ему о том, когда Чиби использует Порчу и теряет себя от разрушительной силы бога. Единственная разница заключалась в его взгляде. Бывший Демон Вундеркинд много раз видел этот взгляд у людей, которые отчаянно пытались защитить то немногое, что у них осталось, и в конечном итоге сходили с ума и в конце умирали от безумия, если это так можно назвать. Он мог только надеяться, что Чуя не подвергся этому. Но о чем ему беспокоиться. Чиби был практически богом, и он смог бы выжить во всех случаях жизни. С такими мыслями, он засовывает в рот еще одну конфету.