Придешь ли ты спасти меня?

Назад, в прошлое, к началу безумия Арахабаки.

Брюнет испугался не на шутку, ибо не был в состоянии понять, что, черт возьми, вокруг происходит. Обломки и пепел заполняли его легкие, покрывали горло, тем самым, причиняя обжигающую боль. Но он продолжал бежать. Родители…мама и папа не могли так просто потеряться. Нет… — Сюдзи! Вдруг ему почудилось, что его зовет старшая сестра. Пытаясь отыскать ее по голосу, он увидел ее, и то состояние, в котором пребывала сестра было не из лучших: волосы были растрепаны, а одежда была в лютом беспорядке, однако, глаза горели огнем и твердой решимостью спасти всех своих родных. Он должен был всего лишь побежать к ней со всей силы, пока ноги не откажут от усталости; до последнего дыхания, потому что, она всегда знала, что делать. Боже, он бежал так быстро, как только мог, но… — Нээ-сан! …этого было недостаточно. Прозрачные капли слез скатились тонкой струей по лицу, с глаз, взгляд которых стал остекленевшим. Он не мог видеть. Алая кровь той, кто обязана была выжить, была на его щеках. Она испачкала его лицо, прежде чем, успела испачкать душу. Что…? Завтра ведь должна была состояться его женитьба на сыне лорда. Но тот же господин, который должен был защищать их изначально, стал тем самым, кто сжег их дом. — Почему? — С дрожью в голосе, спросил он себя. Как…так получилось. — Мы же не сделали ничего плохого. Он не мог бежать в лес, и совсем не мог найти своих отца и мать. Он не мог ничего сделать, кроме как прижать к себе тело сестры и плакать от своей беспомощности. Он ненавидел то, как дым душил его легкие; ненавидел то, что его семья не сделала ничего плохого, но была хладнокровно зарезана; ненавидел, как ему приходилось смотреть, как некие в сером сжигают знакомые дома по порядку. Но больше всего он ненавидел себя и то, насколько он оказался бессильным. Брюнет на периферии сознания чувствует, как большая мозолистая рука грубо схватила его за шкирку. Как кричит на сестру, чтобы она ожила немедленно, хотя видел, что ее тело больше не подает признаков жизни. Его руки обвязали толстыми веревками, но, даже находясь сознанием в астрале, он пытался кричать и отбиться. К тому времени, когда его довезли до деревянной сцены, у него уже охрипло горло (и все-таки, он отказывался сдаваться). Вокруг той же сцены толпились много людей, которые, будто, ждали его появления. Никого из них он не узнал, значит, они явно были из соседних деревень. Почему не убегали от огня? Затем, он зацепил краем взгляда факелы в их руках. — Мы схватили проклятого демона! Мужчина, который держал его, больно схватил за волосы, словно пытаясь доставить как можно больше боли. Сюдзи почувствовал, как унижение и гнев наполняют его нутро; его выставили на показ, точно животного для распродажи. Почему эти люди издевались над ним, когда он их даже не знал? — Дитя-демон — причина бесчисленного голода, — крикнул один из мужчин, и толпа шумно поприветствовала его, словно бы, соглашаясь. Сюдзи тут же сморщился, почувствовав, как с его головы отрывается еще одна прядь волос. — Я не понимаю, о чем ты говоришь! — стоило закричать ему в ответ, и его бросили на поверхность деревянного пола. Губы приподнялись в насмешливой улыбке, когда мужчина ступней больно ударил его в живот. Это невыносимо, но доставить этим ублюдкам удовлетворения своим нытьем? Нет уж, извольте. — Заткнись! Ваша деревня развивалась, в то же время, как наша осталась голодать, словно мы были собаками! С каждым словом тот, кого Сюдзи со всей душой успел возненавидеть, наносил удар, не жалея сил для этого. Мальчик закашлялся, отчаянно пытаясь защитить себя от нападения. Теперь на его теле, определенно, останутся огромные, темно-синие синяки, а по ощущениям, что-то явно было сломано. — Я…кха-кха…н-не понимаю о ч-чем ты г-говоришь. Было мучительно даже просто отвечать. Мальчик жалобно посмотрел на мужчину. — Ублюдок. Мужчина был недоволен его ответом, как и вся остальная толпа. Все они кричали на него, но их голоса смешались в котле хаоса, из-за чего он даже не мог слышать собственных мыслей. — Ты пытаешься изобразить невиновность? — мужчина подал знак одному из своих товарищей, который понимающе кивнул в ответ. Сюдзи тяжело дышал, когда кто-то со всем весом снова наступил на его спину. — Тогда посмотрим, как долго ты будешь притворяться, прежде чем сломаешься, мусор. Мужчина держал щипцы, а между ними лежал длинный стержень из раскаленного железа. Кончик был ярко-бело-оранжевым, и Сюдзи буквально чувствовал, как его сердце опускается до низа живота при виде сего творения из ада. — Спаси меня, Арахабаки…

***

Будут ли его родители гордиться им за то, что он так долго продержался, или они назовут его идиотом за тщетную борьбу? Будет ли его сестра винить его в своей смерти? Он не знал. Пытка была болезненной, и он не был уверен, что знает, сколько еще продержится его тело. — Проклятый демон, — ненавидимый незнакомец также тяжело дышал. Сюдзи отказывался признавать своим грех, которого не совершал. Он не сделал ничего плохого, так почему же толпа радовалась его страданиям? Как они могут настолько жестокими? Он может плакать и кричать, они могут лицезреть, как он корчится от боли, но мальчик не собирался доставлять им удовольствие, признавая то, чего никогда не делал. Они могли сжигать ему спину раз за разом, оторвать ногти, вырезать глаз, но он не собирался позволить им победить. Если это в его силах. — Я не сделал ничего плохого, — твердо сказал он, несмотря на дрожь в голосе и липкую кровь на лице. Даже если они заставят его съесть собственный глаз, он не позволит им победить. — Ты не человек. Как эти…существа могут сказать такое после всего, что они натворили с его семьей? Это они были настоящими монстрами. У него забрали все, абсолютно все за преступление, которого он не совершал. Сюдзи издал леденящий кровь крик, когда мужчина медленно вырезал ахиллово сухожилие. Больно, очень больно. Он хочет прекратить сопротивляться, но не может. Он ничего не может сделать, кроме как лежать и принимать бесконечную пытку. — Несмотря на то, что лорд Тошикунэ помог нам, ты отказываешься признать свой грех. — Что? Мужчина в ответ злобно улыбнулся: — Тебя должны были убить завтра, а твоя семья и деревня должны были последовать в ад за тобой. Ты действительно думал, что собираешься жениться? Ты демон, которого следует убить, при любых обстоятельствах! — Вот как… — подумал ребенок. Значит, Сюдзи не собирался жениться, его с самого начала собирались наказать, потому что человечество нуждалось в козле отпущения за свои проблемы. В любом случае, его семья была бы убитой. Брюнет слабо улыбнулся. С самого начала он собирался умереть…и зачем он сопротивлялся? У него никого не осталось, так зачем бороться, надеясь на другой исход, который ничего не значил бы? Он хотел, чтобы они уже отрезали ему голову. Он уже проиграл. Они забрали его родителей. Они забрали его сестру. Они забрали его друзей. Они убили людей, которые окружали его с самого первого вздоха в жизни. Они у него забрали его дом. У него ничего не осталось. Так зачем стараться? Нет, Нет… Нет. У тебя есть тот, ради кого стоит бороться. Сюдзи кинул единственный взгляд на лес и вспомнил, что у него все еще был кто-то, кто ждал его преданно. Очень ценный друг, который всегда следил за безопасностью мальчика. Он посмотрел на небо и увидел, как жаркое пламя поднимается все выше, когда солнце начало угасать. Это было также красиво, как и горько-сладко. — Мама всегда говорила, что мое упрямство однажды убьет меня.

***

Его держал кто-то, кого он знал, кто никогда бы не причинил ему вреда. И Сюдзи горько заплакал от осознания, что теперь, наконец-то, он в безопасности. Он ничего не мог с собой поделать. Он был слишком счастлив. — Спасибо за исполнение моего желания, — слабым голосом прошептал мальчик богу, который не собирался его оставлять. Он знал это. Он столкнулся лицом к лицу с очень знакомым человеком с ярко-рыжими волосами и золотыми глазами, и почувствовал облегчение, когда увидел, что на теле его близкого нет никакого вреда. — Арахабаки, ты вернулся, — продолжил он, и было слышно — радость в голосе была неоспоримой. Он не мог помочь им. Он думал, что потерял всех, и после столь долгого ожидания, начал терять надежду. — Я так рад. Как он мог не быть радостным? — Мне нужно увидеть твое лицо в последний раз… Спасибо, что всегда был рядом, когда я нуждался в ком-то. Спасибо, что защитил меня. Спасибо за то, что ты дружишь со мной. — Сюдзи, я разозлюсь, если ты не остановишься издеваться надо мной. Твой голос…знай же, он прекрасен, Арахабаки. Он убаюкивает меня не хуже маминого колыбельного. И я не хочу, чтобы ты злился. — Я просто пошутил, я не злюсь. Так тепло…мне так тепло. Но…но. Пожалуйста, забудь обо мне. Так будет легче. — Я потерпел поражение. И это не твоя вина. Пожалуйста, не плачь по мне больше никогда.

***

Арахабаки плакал. Как потеря кого-то может быть такой болезненной? Зачем показывать ему свет, если каждый раз наступает тьма, если это должно было случиться? Он больше не хочет думать, не тогда, когда единственное, о чем он мог думать, это то, как он подвел Сюдзи. Этот проклятый мир почувствует на своей шкуре его гнев, люди узнают, что значит потерять то, что ты больше всего ценишь. Сейчас пламя чувствует себя пустым и холодным. Сюдзи… он больше не собирается возвращаться? Как так…нет. Не было смысла ждать, особенно, когда ждать было некого. Нет… Тем не менее, он все еще ждал своего человека. Н Е Т.

***

Внутри так холодно, внутри так пусто. Жил-был мальчик с каштановыми волосами и темно-коричневыми глазами, которые приносили ему особенное тепло. Где теперь этот мальчик? Почему он не приходит к нему вновь? Он не помнит. Пламя растет в размерах и силе, но это никак не может утолить его гнев. Почему он все еще ждет? Его, наверное, уже и забыли давно. Почему он вообще злится? Теперь его почитали как бога. Но это ничего не дает, дабы прикрыть пустоту глубоко внутри. Их сладкие речи, похвала и радость останутся без внимания. Раз этот мир забрал то единственное, что имело для него значение, так зачем ему стараться дать ему что-то взамен? Был только один человек, слова которого имели значение, и он…ушел? Как его звали? В его честь были построены святыни, и люди молились с его именем на губах. Однако, нынешний бог не любит их обоюдным образом, их фальшивые слова, которых говорят эти лживые люди. Они всегда просят что-нибудь взамен. Это раздражает, и он ходит от святыни к святыне, иногда живя меж гор, когда людей оказывается слишком много, а их у него достаточно Сегодняшний день он проживет в одной из своих простых святынь. Он хочет спать, а это святилище — одно из самых тихих, которые у него имеются. В семье есть длинная линия по родству с мико* и каннуши*. Затем, он тонким слухом улавливает чужие голоса снаружи. Должно быть, священник учит своего сына разным молитвам. Это привычное дело, и они, обычно, не устраивают из-за этого грандиозных церемоний, да и просто не вызывают лишних волнений по этому поводу. Не помешало бы посмотреть, решает бог, выглядывая наружу. Скука и гнев были его постоянными спутниками, а вот любопытство в новинку, и не хотелось это чувство упустить. — Арахабки-сама — очень могущественный бог, поэтому тебе нужно учиться внимательно, хорошо? Ребенок радостно кивает, а в его глазах, как и у его родителя, отражается стремление учиться. Отец, одобрительно смотря на свое чадо, гладит его по голове, что ребенку, как и всякому другому, очень нравится. Отец отправляет его в храм. Ребенок осторожно входит в зал для жертвоприношений и, озираясь по сторонам, вытаскивает из рукава небольшую баночку персикового конпэйто. — Привет, Арахабаки-сама, меня зовут Дазай Осаму. Арахабаки чувствует. Он чувствует, что в нем что-то опасно шевелится. И мнимый этим чувством, он приближается к ребенку. Мир больше не кажется таким…холодным, и…он больше не чувствует себя пустым. Ветер разносит по закоулкам узких улиц холодный воздух, которым вмиг становится сложно дышать. Осаму ставит маленький сосуд на камидану* и хлопает в ладошки в молитве. — Пожалуйста, будь моим другом.

***

Он вспоминает. Он, черт возьми, вспоминает ребенка, который разговаривал с ним, который ярко улыбался и танцевал с ветрами. У него всегда перехватывало дыхание от этого зрелища. Он не может поверить своим органам зрительной системы. Вдох. Он не смог защитить Цусиму Сюдзи, но Дазая Осаму мог бы, верно? Арахабаки чувствует себя спокойно, чего он не ощущал давно, когда держит маленькое тельце на руках. — Волосы Арахабаки похожи на огонь, — рассеянно замечает Осаму, пока играет пальцами с одним из огненных локонов. — Тебе это не нравится? Если Осаму не нравятся его волосы, он может их запросто изменить. Если Осаму чего-то хочет… — Ребенок качает головой. — Нет, мне это очень нравится. Арахабаки-сама слишком много волнуется. Осаму более игрив, чем Сюдзи, но это изменение было долгожданным, бывшее пламя не возражает. — Если бы тебе предоставили возможность собрать мою внешность, что бы ты хотел видеть во мне? — мягким голосом спросил он у мальчика от любопытства. Осаму ненадолго задумался, прежде чем застенчиво отвел взгляд. — Я бы не возражал, если Арахабаки-сама будет ниже ростом, — тихо пробормотал он. Божество засмеялся, чему мальчик демонстрировано надувается. — Эй, ну блин, Арахабаки-сама смеется надо мной. Почитаемый богом берет конфету со вкусом персика и подносит ее ко рту мальчика в знак извинения. — Прости, прости. А что еще? — Может быть, голубые глаза, словно небо? Или волосы, которые меняют цвет с красного на оранжевый? — с задумчивым видом изрекает Осаму с набитым конфетами ртом. Конечно, ребенок предпочел бы эти качества. У него всегда была склонность смотреть в небо, при любом удобном случае. Он был таким милым, как и раньше. Тот факт, что Дазай Осаму родился, чтобы стать одним из его каннуши*, еще больше подтверждает его мысль о том, что Осаму вернулся за ним. Он держит мальчика еще ближе, ибо на этот раз он не потерпит неудачу.

***

Счастье, даже если ему дается второй шанс, длится недолго. Арахабаки узнает это дважды. Кровь капает по его рукам, и он боится думать, кому она принадлежит. Он не может смотреть, иначе он увидит свой грех. — А-Арахабаки-сама. Хрупкие руки прижимают бога к себе, и еще более слабый голос зовет его по имени. — Т-ты вернулся… Мальчик слабо смеется, падая на землю. Арахабаки в безмолвном ужасе смотрит на то, что он только что сделал. Его ярость, охватившая его не так давно, быстро рассеялась, вместо этого сменившись сожалением и шоком. Ему не хочется чувствовать ни одно из этих чувств. — О-Осаму? — Он зовет и держит ребенка, как хрусталь. — Арахабаки-сама — бог, верно? — он ненадолго останавливается, чтобы услышать, что пытается донести измученным голосом Осаму. Кровавые губы брюнета изгибаются в улыбке. Как ты можешь выглядеть счастливым в такой ситуации? — Тогда, пожалуйста, будь моим другом, если мы когда-нибудь встретимся снова.

Когда мы встретимся вновь, я тебя первым узнаю. Я тебя первым полюблю.

Было ли естественным то, что его возлюбленный всегда улыбался перед лицом смерти? Он больше не хочет вспоминать, он хочет, чтобы боль прекратилась. На этот раз навсегда. Он подвел и Сюдзи, и Осаму. Это темный позор, известный, как его неудачи, и бывшее пламя больше не хочет, чтобы ему напоминали о нем. Он не хочет просыпаться в этом адском кошмаре.

***

— Портовая мафия, должно быть, действительно отчаянно нуждается в людях, — засмеялся Чуя. Он пытается игнорировать чувство в груди. — Я ненавижу боль, если ты не знал. Он давно знал это.