лилии.

Нина — имя, забредшее в хладную Россию из жаркой Грузии. Нина — значит «Царица». Он зовёт её Нино. — Что тебе принести, Нино? — спрашивает Лаврентий, зная, что этим вечером останется у любовницы. Она улыбается, похожая в платье цвета сочных абрикосов на облако, чистая и прекрасная, сколько бы воды не утекло. Улыбается, ласкает бездонным взором, мелодичным голосом выдыхает на ухо: — Отправь лилии. С Нино любит беседовать Сталин, она, конечно, стесняется, не всегда скоро находится с ответом, но ему, кажется, нравится. Он щурит лукавые глаза и улыбается. Сталин хлопает по плечу Лаврентия, пронзает того своим проницательным взором, мол, мне все известно, и перед уходом роняет будто бы невзначай: — Тебе очень повезло с женой, товарищ Берия. Я вам сильно-сильно завидую, — а после отсылает той букет рыжих-рыжих лилий далекой Грузии в январе. За ней ходит охрана, следует по пятам. У неё нежность в каждом жесте, ангельская красота в верных чертах фарфорового лица. Нина, Ниночка, Нино. Шедшая по грешной земле, точно по небесам. Шедшая под руку с мужем несмотря ни на что. Он за неё — Она за него. Негласное правило. Нерушимый закон. И Сталин, конечно, завидовал. Как не завидовать? В душе его — Наденька. В сердце его — Като. Обе безвозвратно потеряны, отняты неизвестно кем. В наказание? Или же те ушли, дабы стал Он ещё сильней? Дабы могущество его было неоспоримо, дабы след его был кровав и не стираем: ни хлоркой, ни ветрами истории, ни летящими, подобно хищным ястребам, годами. Кремлевские стены видели Надю Аллилуеву, видели её красоту и, казалось, свящённую тоску. Луноликая Надя влюблённого Сталина, вам так сильно сочувствовала, вас так хорошо понимала Нино с ароматом лилий и широкой улыбкой на пухлых губах. — Нина Теймуразовна, скажите, вы любили мужа? — ерзает отчего-то сжавшийся в кресле журналист. Неужто, — думает женщина, — неужто тень мужа до сих пор возвышается за её старческой спиной, неужто призраки прошлого по сей день всеми оттенками скорби виднеются в переливах шоколадной радужки некогда ослеплявших своей яркостью глаз. Любила ли она Лаврентия? Имевшего вторую семью со вчерашней школьницей, родившей ему девчонку, а после его падения заявлявшей о призрачном принуждении… Любила ли она Лаврентия? Ласково покрывавшего поцелуями её лоб, изредка подхватывавшего на руки, отправлявшего цветы, кружащегося вокруг непостижимого Сталина. Любила ли она Лаврентия? Самого приближенного пса Вождя, убийцу и палача, человека, за коим Смерть ступала по пятам, человека, что шептал ей о любви, человека, которого она повстречала в далекой Грузии ушедшей в небытие их младости. — Да, — коротко роняет она, спешно отводя взор, поправляя чёрный подол длинного платья. — Да, — говорит она Сталину, когда тот, щуря жгуче-карие глаза, то ли спрашивает, то ли сам знает сокрытую в глубине гордого сердца истину: «Вы, должно быть, счастливы, Нина Теймуразовна, у вас такая дружная семья», — и, услышав незамедлительный, точно заученная наизусть мантра, ответ, слегка скопляет голову, словно в знак немого уважения. За что ты так со мной? — хочет порой спросить она у супруга. Но молчит. Не желает унижаться, показывать слабость, зависимость. Молчит, легко сжимая в руке пухлую ладошку внука, вспоминая каким когда-то был её совсем уже взрослый Серго. — Нина Теймурзовна, расскажите о том времени, о себе, о вождях, о чем вам будет угодно, — а красота её была упоительна: чистое злато отливающих медью волос, мёд карих-карих очей, обрамлённых завивающимися кверху, точно у фарфоровых кукол детей Кремлевских стен, пушистыми ресницами. А голос её был убаюкивающим, тихим и размеренным, легким, подобно шелесту бабочек, порхающих вокруг абрикосовых лилий. История сметает былое, поколения строят будущее, мир вертится, а призраки прошлого навсегда останутся в особняке на Малой Никитской, жадно хранящем свои жуткие тайны. Или вовсе не жуткие и вовсе не тайны? Журналист просит рассказать о прошлом, захороненном в потайных уголках большой женской души, запрятанном на дне бездонных глаз, запертом на семь золотых ключей. Нино расскажет, пройдётся по вытоптанным тропинкам собственных воспоминаний, поздоровается со стоящим у окна Сталиным, сочувствующие улыбнётся сжимающей в трясущихся руках «Вальтер» Наде, махнёт рукой их Сетанке и Василию, с уважением посмотрит на Якова, рождённого кроткой Като, Нино обнимет Лаврентия, тихонько прошептав тому на ухо: «Я так по тебе скучаю». И аромат лилий будет удушающ.