лилии.

— Я предлагаю тебе стать моей женой, — говорит он, и Нино хмурит выразительные брови, но все же улыбается. — Я люблю тебя, — говорит он, и Нино всеми силами старается сохранить серьёзность и холодность прекрасного лица, но все же румянец сильного смущения переливается всеми оттенками спелых ягод на нежных её щеках. Поют птицы, порхают бабочки, девушка на извилистой дороге встречает цыганку. Та зазывает: — Давай, давай я тебе погадаю! Девичья ладонь падает в старую, морщинистую. И женщина, с губами ярко-алыми, смоляными кудрями, подернутыми поволокой чёрными-чёрными глазами, шепчет: — Твоё счастье и несчастье соединятся в одном человеке. Власть и безвластие, сила и слабость, богатство и бедность, триумф и падение, любовь и измена — все это принесёт тебе Он. Очаровательная Нино тогда, кинув в круглую шапку пару монет, неверяще рассмеялась. А женщина всё-таки оказалась жаляще права. Она, конечно, не спросила у той имени, но навсегда запомнила выражение немолодого лица. Ей как-то задали весьма банальный вопрос: «Будь у вас шанс переиграть, вы бы многое поменяли?». Нет! Неизменным осталось бы абсолютно все. И год в одиночной камере, и жестокие допросы, и долгожданный вкус мнимой свободы. Порой, когда в воспоминаниях всплывают родные места, она вдруг, словно правимая истинным безумием, видит тени. Вот, Иосиф Виссарионович красным карандашом обводит в детской книжке Серго и Светы значимые абзацы, вот Надежда Аллилуева царственно шагает по площади незадолго до собственной кончины, вот Лаврентий целует её, касается руками, что всего парой часов раннее ласкали другую. Нино хорошая девочка, Нино молчит, жмуря невыносимо-карие глаза. — Вы Нино Берия, верно? — со странным выражением лица произносит супруга Вождя. Она ненавидит Лаврентия и, должно быть, ненависть к нему есть ненависть ко всей его семье. — Да, Надежда Сергеевна, — Нино вовсе не обижается. Ни когда оскорбляют мужа, ни когда за спиной обсуждают её саму. Нино молчит, мимоходом замечая уставший и тоскливый взор Аллилуевой. Сталин хрипло смеётся где-то за спиной. — Что заставило вас выйти замуж за такого человека? — пренебрежительно роняет Татка своего Иосифа. А что тебя, глупая Надя, — смеётся проницательными глазами она, — что заставило тебя избрать того, кто бывшей гимназистке совсем не по плечу? Нино, в отличие от наивной женщины напротив, априори знала, что выбор — всего-навсего умелая иллюзия, равно как и феминизм, и мнимое равноправие, и громкие лозунги о свободе. У женщин Кремля свобода — дорога, вытоптанная властью их мужей. Для женщин за переделами красной тюрьмы свободы куда больше. Нино в беззлобном прищуре трепетно хранит весь сказ. На что, девочка, — сочувствует в глубине души, — на что же ты, наивная и невинная, себя обрекла! Женщина-ангел, женщина-жертва, женщина-соучастница смеётся заливисто и легко — на этот раз вслух. У неё в груди, говорят, никак не застынет лето, на деле же в трепещущей груди затаилась проказница весна. И Солнце оставляет поцелуи на шёлковой коже, и так пленительно выглядят едва раскрытые уста, Нино отвечает: — Ничего. Мне предложили — я согласилась. А где-то в цветущем саду Серго, должно быть, развлекается со Светой, озорной дочерью товарища Сталина, и громкий детский хохот режет Надежде слух, остаётся отпечатком недовольства на скоротечно чахнущем лице. — Сочувствую, — роняет она, поднимая брови на ответное: — Я не нуждаюсь в сочувствии, товарищ Аллилуева, у нас с мужем все прекрасно, — и оборачивается на стоящего подле подмигивающего любимой жене Сосо (ах, товарищ Сталин, не пытайтесь: Наде уже всё равно) Лаврентия. Муж ей кивает, мол, скоро поедем домой, потерпи ещё немножко. — Моя хорошая, как прошел твой день? — спрашивает товарищ Берия, запирая дверь спальни на ключ. Улыбка шире. Блеск глаз ярче. Бледно-розовый шёлк ночной сорочки несомненно идёт ей — видно по его жадному взгляду. Пенсне остаётся на тумбочке, жемчужная нить спадает с лебединой шеи, бусины отбивают три четверти по паркетному полу. И его глаза ровно напротив. Лживые, подернутые поволокой вожделения. Со сколькими ты последние пару месяцев делил постель? — хочет выкрикнуть вопрос в идеальное выбритое лицо напротив, но благоразумно молчит. Она — грузинка, кавказским женщинам это положено. Кавказским женщинам положено опускать голову, не перечить мужу, скромно отводить жгуче-карий взор. Когда-то, давным-давно, в оставшейся стертым воспоминанием из юности Грузии, Нино посчастливилось познакомиться с девушкой неземной красоты и поразительного ума — та носила красивые и, должно быть, очень дорогие одежды, искусно заплетала ниспадающие до круглых коленок косы, покрывала чёрным платком голову. Черкесские красавицы. Нино много знала о них, она слышала о жене Султана Сулеймана, Махидевран, она читала о Марии Темрюковне и о прочих, прочих… Нино все вокруг называли ослепительно-красивой, но что сказали бы те, хотя бы мимоходом узрев ту самую черкешенку, что повстречалась ей в тесных закоулках жаркой Грузии? — Называй меня Фатимат, — всегда отвечала она, а Нино, конечно, понимала, что имя ненастоящее, но молчала — негоже лезть в чужие дела. Позже она узнает, что Фатимат — Княжна, воспользовавшаяся вспыхнувшей революцией и сбежавшая от оков надвигавшегося с ненавистным Князем брака сюда, в Тифлис. Ах, как же была она очаровательна! Брови-дуги, сияющее ярче звёзд на ночном небосводе очи-ясманды, смоль длинных-длинных волос. И на пухлых устах алел закат, когда она лукаво спросила клянчившую у неё совет Нино: — Он тебе хоть чуточку нравится? Хотя бы как человек? — как человек нравился — она кивнула. — Тогда выходи! Послушай, дахэк1анэ, такие женщины как мы — страсть охочих до красоты мужчин. Такие как мы, женщины, вскормленные просторами Кавказа, любимы и лелеемы, на таких женятся, в таких подкупает красота и покорность, — она поразительно хорошо говорила по-русски — ни намёка на акцент! — Но такие как мы обречены на несчастье, мы по зову крови закрываем глаза на дурные поступки мужчин, прощаем непростительное, молчим… Но ежели человек хороший, от человека не веет хладом Антарктиды, ежели не мечтаешь ты о высотах взаимной любви, то, пожалуй, выходи! А ещё помни: у нас есть дар, коего нет у прочих дев, мы можем околдовывать одним взором, тая за шелками тела, мы можем влюблять одним лишь степенным шепотом, мы можем подчинять редкой улыбкой — вскользь, издалека. Красота — гибель в неумелых руках, она же — лучшее оружие для мудрых женщин. Пусть тебя любят, ты не люби, любить — это слишком больно. Она умолкла и пение птиц было единственный звуком, что разбавлял томящую тишину залитой солнечным светом кухни в её отдаленном от иных горожан домике. — Моя мама говорила, — улыбка тронула обычно сдержанные уста Фатимат, — мужчины безвозвратно влюбленные в неё подтверждали, что в женщине нет ничего привлекательней и манящей чести и достоинства, запомни это, Нино. Нино Берия — хорошая девочка. Она запомнила. Превосходно. Быть может, оттого мужчины, не страшась мрачной тени её супруга, тайно присылали цветы — все кроме любимых лилий. Лилии отправлял лишь Сталин, одинокий Сталин с холодной постелью и двумя зарвавшимися во вседозволенности детьми, с гробом сына и дорогих, захлебнувшихся в несчастье супруг. Нино ему не сочувствовала. Нино считала, что личности его уровня далеки от понимания сего слова. Такие как Сталин стоят на вершине, глядя на прочих с острых пик двоеглавого Эльбруса далекой Кабарды, где Фатима — своё истинное имя та прошептала ей в последнюю встречу — была обречена на покорность, точно обрекла себя Нино. Нино не черкесская Княжна: в ней куда меньше пыла. В ней — апрель. Когда все начинает цвести, но не так, как в мае и слишком холодно для июня. В Нино прочие видят жар лета, но нет, она апрель далекой Грузии ушедшей в небытие младости. — Сетанка хорошо себя вела? — спрашивает Иосиф Виссарионович. А его дражайшая дочь так похожа на его мать. Что почувствует он, когда не удосужится отправиться на похороны Екатерины Георгиевны Джугашвили? Что почувствует он спустя года? Сидя в плетённом кресле на склоне лет, вглядываясь в небесную высь за окном. Жена Берии кивает головой и улыбается, мол, прекрасно. В Светлану был до умопомрачения влюблён их Серго. Светлана ненавидела Лаврентия, Светлана нравом была чрезмерно сильно похожа на свою мать. А Сталин курил трубку и молчал. Когда-нибудь все их победы неминуемо потонут в багрянце без конца льющейся крови. Тому пример Гитлер. Нацистов с Коммунистами, конечно, не сравнить, но суть всё равно одна. Когда-нибудь всех их нарекут беспощадными убийцами и неважно, кто спасал, а кто обрекал. Неважно, что одни сражались за равенство, а другие за рабство. Забудется все, кроме дурного. — Плохое не забывается. Никогда. А вот хорошее человеческий разум не хранит в себе долго, — бросал между прочим Сталин. И был по обыкновению прав! — Я люблю тебя, Нино, — говорил товарищ Берия, спеша к некой Ляле Дроздовой — она позже… впрочем, не имеет это пока значения. И все в этом загадочном «позже» будут возмущаться, то ли в ужасе, то ли в удивлении поднимать брови, округлять глаза, мол, как можно красавицу и умницу Нину Теймуразовну променять на глупую молодую девчонку?! Нино часто думала: как бы поступила Фатимат? Конечно, не стерпела бы. Быть может, обладая властью, приказала подсыпать яд. Что угодно, но не молчание. Нино другая. Ей запрещены лишние разговоры с мужчинами, прогулки по городу пешком, сад собственного дома — клетка с молчаливыми охранниками. О ней говорят: «Безумно красивая, достойно держащаяся в обществе, необыкновенной доброты женщина. Несчастная женщина Синей Бороды!» — Ты плачешь, мама? — вечер. Женская спальня с нежно-розовыми шторами да широкой кроватью. Милый мальчик в дверях, неуверенно топая к хрупкому силуэту у большого окна, тоскливо вопрошает, пытливо глядя на хрупкий силуэт. Мама погибает. У неё в теле — трупы не успевших познать прелесть младости бабочек. Мама улыбается — Серго считает её самой лучшей. И спустя года он вновь скажет: — Это все из-за той женщины? — когда его любимая мама будет незаметно для прочих, но броско для него, стирать соленые дорожки, струящиеся по неподвластному годам лицу. — Все в порядке, Серго, — стандартная фраза, нежная улыбка, маска невозмутимости на лице. Нино хорошая ученица: она в безупречности освоила правила безжалостного Кремля. — Я поговорю с отцом! — ах, этот пыл жизни! Эта страсть в глазах! Ты так мало знаешь, сыночек, — хочется ему сказать, но Нино лишь тихо шепчет, невзначай касаясь юношеского плеча: — Не стоит, мой милый. Не навлекай на себя гнев отца. Лаврентия все вокруг боятся. Он неприметен внешне, но чувствуется в нем нечто подлинно жуткое. От него смердит Смертью. Он — обломок системы, сумевший примоститься подле трона негласного Господа грешного мира. Он — одна из теней Сталина. Их было много. И Власик, и Орджоникидзе, и Молотов, и Ежов, и Ягода, и Киров, и Каганович — наверняка кто-то забудется. Но Берия отличается — Берия плечом к плечу дошёл до конца. Хитрость? Подлость? Верность? Или же что-то иное, совсем-совсем не то? Что разглядел в невзрачном мужчине непостижимый Сталин? Какие думы таил в себе его гениальный мозг? Какие планы строились этим разумом? Сталин, умерший глубоко одиноким и столь же несчастным. Сталин, на могиле коего поле из гвоздик. Сталин, лукаво улыбающийся, хмурящийся, шепчущий, кричащий, шагающий, мелькающий призрак коридоров ближней дачи. Сталин. — Что будет после моей смерти? — говорит он внезапно и совершенно не к месту. Он, постаревший, потускневший, подуставший, но все тот же. Сталин, Сталин, Сталин, как же сильно вами восхищается смирённая Нино! А вы? Вы, должно быть, глядя на неё, воспоминаете мудрый совет увядшей своей матери? Быть может, действительно стоило найти себе жену, родом из жаркой Грузии с винными закатами, что сладостью отпечатываются на жаждуще приоткрытых устах? Вы глядите на главную жертву Берии, вы улыбаетесь, отмахиваясь от назойливой Молотовой. О, Сталин, Нино так сильно жаждет прошептать вам: «Мне очень жаль!», — но благоразумно молчит, ведь этого слышать вы не хотите от слова «совсем». Лаврентий её целует: неспешно, тягуче, трепетно. Лаврентий её смакует, точно то самое вино из далёких грузинских закатов. Какова на вкус? Сладкая. Сладкая, как патока. Женщина-весна-лето. Женщина с августовским ликом, с апрельской душой. — О чем ты говорила с тем мужчиной? — спрашивает, крепко и настойчиво прижимая к себе, усаживая на колени, зарываясь острым носом в густые волосы. — Это допрос? — улыбается жена. А за окном — рассвет. Московский. Он совсем не похож на тбилисский, он хладной и безжизненный. Нет ни страсти, ни любви. Московский рассвет под стать её Хозяину. Под стать Сталину. Суровый, резкий, кровавый. Иногда она ловила на себе его взгляды, иногда она оставалась с ним наедине, иногда она оказывалась достаточно смела, дабы спросить его: «Как вы, товарищ Сталин?», а он был достаточно устал, дабы уронить сдержанное: «Потихоньку», а ещё не суметь сокрыть неясную грусть, блеск нескончаемого одиночества, что сияли в его некогда пламенных очах. — Он всего-навсего сделал мне пару комплиментов, — выдыхает Нино, а Лаврентий хмурится и его прекрасной лилии становится любопытно: этот незнакомый ей ранее товарищ сумеет дожить до утра?

***

— Считаешь, надо соглашаться? — в сотый раз спрашивает у своей удивительной подруги. — Смотря на что ты рассчитываешь, о чем мечтаешь… — Мне стыдно перед своими. До сих пор сижу на их шее… Фатимат улыбается. Она вдруг вспоминает себя. Ту, что седлала вороного коня, ту, что не знала отказов, ту, что без колебаний и вежливых раздумий отказывала князьям. — Глупость все это. А с другой стороны твой шанс. Я не знала трудностей жизни, бедности, одиночества… И я сполна плачу за прошлое сейчас. Любовь для наивных ромашек, для зрелых роз, мы же с тобой — южные лилии. Ты знала, что когда-то этими цветами украшали смертное ложе юных дев? Белыми. Нино ею дышала, восхищалась, уважала. Нино не раз пыталась прознать о судьбе её. Она общалась с полковниками НКВД, она просила супруга. Но все было тщетно. Лишь слухи, каплями собранные из разных уголков земли: Тбилиси, Москва, Петербург, Нальчик, а дальше пропасть, пропажа без шансов на успех. Нальчик… Её Родина. Туда любил ездить Сталин. Оттуда писал короткие письма. Супруга дьявола к Вождю отчего-то глубоко привязана. Чувствует в нем нечто родное, утерянное, оставленное в дурманящих садах Тифлиса. И Сталин шлёт ей рыжие лилии, и Нино как-то просит: — Пришлите белых, Иосиф Виссарионович, так хочется белых. И Сталин присылает, и её с ним тонкая цепочка воспоминаний, обрывков фраз, столкнувшихся взоров связывает. Вечер. Нино решает лечь пораньше. Лаврентия всё нет. Тёмная пропасть, лукавые очи, хриплый голос, аромат крепкого табака и… Амарант символизирует безнадежность, — шепчет Фатимат. щирица зацвела у окон Ближней дачи. Нина Теймуразовна Берия резко просыпается. В роскошной вазе вянут белые лилии. На часах 21:50. И что-то раскаленной иглой обжигает сердце, что-то не даёт покоя, отчего-то дух мается, отчего-то морщина меж бровей, скорбный излом губ. Белые лилии. Жгуче-карие глаза. И знакомый аромат горького табака. Утром радио прокричит: Вождь мертв! А у Нино в груди отцвела весна.