Панацея

      Перед глазами плясали бензиновые пятна, складываясь в причудливые узоры. Поцелуй Флока не воздушный — тяжелый и влажный, толкающий в рот крохотную таблетку на кончике языка. Шершавую, кажется, тоже красную, с кривым смайликом на аверсе. Губы у него чересчур горячие, выжигающие след коротким касанием, или это сердце Эрена билось так быстро и кровь жаром приливала к лицу? Флок не задерживает поцелуй дольше, чем нужно. Дольше, чем необходимо для передачи таблетки, будто не поцелуй вовсе, а приглашение. От него нельзя отказаться. Ладони Эрена вспотели до того, как пилюля коснулась слизистой, и чужой язык прошёлся по кромке зубов, растягивая между лицами тонкую нить слюны.       Веселье в твёрдой форме — слабое экстази для лёгкости сознания и повышения тактильных ощущений. Поцелуи воздушные: тело парит в паре дюймах от пола до первых лучей рассветного солнца. Звучное название для тех, кто хочет немного размыть себе реальность. Так объяснял Флок, закидывая в рот такую же таблетку и ухмыляясь блестящими губами как чеширский кот. Он больше не дозировал улыбки. Рыжая прядь выбилась из аккуратной прически и упала на лицо, прочерчивая линию кривой тенью.       Эрен ухватился за протянутую руку и поднялся на ноги. От круговорота событий естественно потряхивало и жгло под воротом футболки, словно Флок успел пройтись губами и там. «Ещё успеет». Отчего-то мысль не испугала, а отдалась приятным покалыванием между лопаток, словно всё шло именно так, как должно было. Не страшно, если не жрать всё подряд. Аддикция есть и у обыденных вещей: сахара, мятных жвачек, порно, религии и кофе. Особенно кофе. Таблетка безвкусная — это от Флока пьяно и дурно внутри, а кровь звенела в висках громче сотрясающих воздух децибел. На коже ладоней клеймом отпечатывались папиллярные узоры чужих пальцев.       Эрен прыгнул в бассейн, привыкая к температуре воды, и вступил в клуб лотофагов с ламинированными карточками. Внял голосу Флока и его мягкой руке, ведущей через танцпол к бару и обратно, в гущу людской массы. Музыка звучала внутри и снаружи, перебирая позвонки и волоски на руках, вставшие как от легкого мороза. Но Эрен не мёрз. Двигался плавнее и правильнее, подхватывая волны вибраций на кончиках пальцев и скользящий взгляд Флока. Поедающий желанием. Зрачки у него расшились, слились с чернотой радужки и вобрали сверкающие лучи, как межзвездная пустота.       Его, Эрена, тоже. В стекле пола он видел себя как в зеркале, и отражение подмигнуло, закидывая руки на плечи Флока. Не галлюцинация, а воображение, ведущее через подслащенную таблеткой реальность. Импульс, вспыхнувший в кристально чистом сознании. Острота момента. Хотелось трогать. Шершавый пиджак и гладкую кожу с рельефом вен, сухожилий и мышц. С пульсацией крови и дрожащими каплями пота вокруг воротника. Эрен ловил полуулыбки Флока, раскованные, слегка рваные движения и подстраивался под них, перебирая волосы на затылке — жёсткие от остатков лака и всклоченные от его ладоней.       Флок позволял. Вскользь дотрагивался до бёдер, задевая край футболки, и ухмылялся острыми уголками губ. Эрен целовал их сам, попадая в скулы по касательной, и ударялся зубами о зубы, разбивая губу в металлический привкус. Не больно — сладко. Вяжуще под языком, раскаленным золотом — под пальцами. Флока — давно под футболкой, чертили линии вдоль поджатого живота и выше, к впадинам ребер. Сакральной геометрией по грудной клетке, спиралями по острию ключиц. Эрен дышал загнанно, целуя в измазанный красным рот, и смотрел невидяще, как на божество. Оно плавило, вознося всё выше.

***

      Флок ненавидел сюрпризы. Любые действия были просчитаны до кванта и выверены с точностью лучших механических часов. Он корпел над ними, отливая каждую шестерёнку вручную, и хранил в голове чертежи. Все работало, но никто не знал как. При попытке снять золотую крышку и заглянуть внутрь любопытных било напряжением в сто тридцать вольт. Остановка сердца. Эрен никуда не лез, считая, что каждый имеет право оставить часть секретов себе по принципу взаимного уважения. По какому-то другому принципу спустя два месяца тесного общения Флок остался таким же: загадочно-притягательным и предвосхищающим ожидания.       Он ворвался в жизнь, как затяжной снегопад при полном штиле, и медленно засыпал пространство вокруг сияющими кристаллами. От их красоты сдавливало лёгкие, но стоило прикоснуться, и кожу обжигало ледяными иглами. Колкими, пробирающими холодом до костей. Они забивались в ноздри и слепили глаза, но Эрен падал в них навзничь, делал снежных ангелов и казалось, белое покрывало укроет от всего мира.       Флок был идеальным настолько, насколько вообще может быть идеальным человек из плоти и крови. Эрен взрывался в его руках столпом ярких искр и Флок поддерживал нужный градус, щедро подливал бензина в костер. Раскручивал маховик эмоций, заставляя дышать полной грудью и пропитываться кофейным дымом до корней волос. Он состоял из него. Дыма, глаз-червоточин, нечитаемых улыбок, меди волос и бархатного тона голоса; из зарубцевавшихся ранок на пальцах и аккуратных полумесяцев ногтей; нарочитой манерности жестов, странной, но всегда уместной, как аперитив перед ужином. Он давал желаемое со снисходительно-родительским кивком головы и целовал каждый миллиметр чужих дрожащих ресниц.       Эрен сам не заметил, как подсел на Флока. Он стал неотъемлемой частью жизни как недосып, лабораторные, корочки на яичнице, «будь умницей» от мамы в телефонной трубке и круглые таблетки по выходным. Последнее вошло в жизнь само, слизанное с кончика языка в красно-фиолетовом мареве светодиодов. Эрен попробовал половину «Ангела» на вкус: он горчил кислотой и щекотливо жег слизистую носа, пока кровь разносила эйфорию по венам. Вскрывал нутро невесомыми пальцами и вытягивал нервы, тончайшие нити шелка, пинцетом. Завязывал в узлы, а потом Флок играл на них виртуозные партитуры и сцеловывал россыпь огней у Эрена с щек.       Когда косые лучи разрезали бледные вихрящиеся облака, Эрен устало падал на огромную кровать Флока (красная дверь на десятом этаже) и утыкался в его плечо, выжатый до капли. Выходил на ватных ногах на балкон, завёрнутый в одеяло, и затягивался горчащим кофе вместо завтрака. Они не обсуждали статус отношений и для Эрена всё воспринималось как само собой разумеющееся. Константа. Короткое падение, растянутое пьяным сознанием в бесконечность. Но бесконечность кончалась у пропасти без дна, и однажды Эрен случайно заглянул туда.

***

      Флок прижимается к стене, ощущая щекой неровности и бетонную пыль, забивающуюся в ноздри на вдохе. Хочется чихать или кашлять, выплюнуть зудящие лёгкие, но он сдерживается, сжимая сильнее зубы. В пустом спортзале любой звук эхом отскочит от стен и мгновенно его выдаст, даже если зажать рот и нос ладонью, рискуя задохнуться. Лунный свет выхватывает узкую полосу света — приоткрытая дверь кладовки для инвентаря и два силуэта.       Один стоит на коленях, ритмично дёргая головой. Туда-сюда. Генрих старательно сосёт Эрену, заглатывая до упора, и чавканье слюны пружинит по барабанным перепонкам, подходя к корню языка рвотными позывами. Туда-сюда. Флок с силой нажимает на горло и упирает язык в твердое нёбо — вроде как должно помочь сдержать тошноту. Он не хочет смотреть, но глаза распахнуты во всю ширину, а луна не заходит за облака, освещая подрагивающий кадык Эрена через высокие окна.       Ему хорошо. Ладонь лежит на загривке Генриха, толкая член глубже в глотку. Рабочая, даже не давится. Слюна стекает по подбородку и капает на драные джинсы, а Эрен закусывает губу в попытке подавить стон. Флок тоже закусывает — бетонная крошка забивается всюду, растираясь между век, а холодный выступ стены царапает лицо. Ближе не подобраться, зал завален строительным мусором и шуршащей пленкой.       Эрен что-то говорит, отсюда не разобрать, а через пару секунд Генрих задерживается в одном положении и сплёвывает в сторону, вытираясь ладонью. Опавший член выскальзывает у него изо рта с булькающим звуком. Вдох-выдох. Грудная клетка Эрена рвано вздымается в послеоргазменных судорогах, и он стаскивает футболку через голову, оголяя безупречный пресс. Красивый, как всегда. Сползает ниже на согнутых коленях и целует мерзкий рот Генриха, прогнивший от сифилиса и триппера. Во рту у самого Флока кислый вкус желудочного сока и куски старой побелки, отколовшейся под ногтями. Или собственный зубов, раскрошенных друг о друга. Если приложить Генриха головой о бетон, череп треснет, как ореховая скорлупка, и содержимое раскрасит пол яркими цветами. Вдох-выдох.       Они лижутся долго, слюнявя друг друга, как собаки на случке, и Флок не замечает, как почти высовывается из укрытия, рискуя вывалиться. Стояк болезненно оттягивает джинсы. От всклоченного, возбуждённого Эрена разум плавится против воли, и ладони потеют. Против воли Флок продолжает смотреть, как Генрих покорно выгибается, подставляя задницу, и Эрен втрахивает его в грязный пол. У него снова стоит. Колени Генриха разъезжаются в стороны, он вытягивает руки в попытке упереться и скулит. Эхо повторяет за ним, дробя вой высокими нотами. Живот Эрена встречается с задницей Генриха с громким хлопком.       Под лицом Флока стена воняет сыростью заброшки и плесенью, въевшейся в камень. В темноте не разобрать, но он надеется, что это Aspergillus niger Менингит или астма, а может даже рак, если дышать чаще. Волосы Эрена спадают на лоб и липнут к вискам, руки напряжены и сжаты на бедрах Генриха. Смесь отвращения и восторга отдается спазмами внизу живота, но Флок не двигается, скованный параличом. Время — застывшая склизкая масса.       Телефон оглушительно вибрирует в стоячем, пыльном воздухе. Звук пружинит от стен и потолка, загорается слепящим светом экрана у Флока в кармане. Двое дёргаются, как от выстрела, и замирают, но Флок не видит, как Эрен спешно натягивает штаны. Он уже бежит по тёмным коридорам прочь. Как можно быстрее.       Эрен опаздывает. Такой же, как и всегда. Подпирает голову рукой и пытается записывать лекцию, зевая каждые пять минут. Место рядом пустует — наверное, Генрих остался дома смазывать порванную дырку, или по пути его сбила машина. А может, какой-нибудь пьяный рецидивист вогнал ему «бабочку» между ребер. Флоку поебать, что с ним на самом деле. Грудная клетка болит на каждом вдохе: слишком долго бежал без передышки и слишком мало спал. Лунки ногтей зудят — под пластырем эпидермис счесан в кровавую кашицу, в такую же счесан изнутри желудок. Где-то в процессе того, как его выворачивало желчью в переулке на колени, приходит осознание — больше нельзя оставаться в роли наблюдателя. Нельзя позволять Эрену столько свободы.       Флок не хотел прикасаться к своей игрушке, боялся сломать одним неловким движением и повредить скарабею крылышки. Но другие не так осторожны, а Эрен наивен. Он злоупотребил доверием Флока и опорочил его, позволив никчёмному Генриху прикоснуться к своему прекрасному телу и нет гарантий неповторения. Но как заставить его осознать? Понять — Флок лучше, нужнее и дороже? Привязать к себе не физически, а ментально, да так крепко, что Эрен скорее умрет, чем уйдет по своей воле?       Маленький слух, вброшенный между делом в компании ярых сплетников. Несколько подробностей вчерашнего вечера, в общих, но ярких чертах, чтобы люди, жадные до чужого грязного белья, разнесли его по всем, кто готов слушать. Флок умеет подавать новости под правильным соусом, он учился этому годами. Немного конкретики — про Эрена должны говорить все, на каждом углу и в каждом кабинете. Он должен стать главным событием, как полёт на луну или открытие пенициллина. Не таким масштабным, но грандиозным по своей сути. И когда он вымотается, когда устанет от внимания и осуждений, когда психика станет уязвима, Флок выйдет на сцену и утешит его своим пониманием. Он станет для Эрена нужным как воздух, и никто больше не сможет его заменить.       Идеальный замысел на проверку столкнулся с обстоятельствами и затух, не успев высечь достаточно искр. Флок просчитался, поторопился и не учёл переменные. Не смог удержать отравляющую разум ярость и собственные руки, печатающие то, на что готов был Генрих для Эрена. С отвращением в зажатых жевательных мышцах Флок стучал по клавишам снова и снова:       «Я готов вырвать зубы плоскогубцами, чтобы твой член мог свободно тереться о мои миндалины».       «Трахни меня так сильно, чтобы я больше никогда не смог ходить».       «Если ты хочешь, я могу перестать есть и влить в себя тюбик смазки, чтобы ты мог вставить мне в любой момент».       Всего около двадцати сообщений со значком «доставлено», но без ответа. Когда спесь Флока перекипела и затаилась, он удалил порождения больной фантазии из памяти — своей и цифровой. Ни к чему хранить доказательства пагубных пристрастий. Сосредоточился на более важном — выпускные экзамены требовали внимания и долгих часов подготовки. Отложил эту историю в долгий ящик и пообещал себе, что в следующий раз, когда представится возможность, Флок не будет стоять в стороне. И она представилась. Спустя долгие два года бесплотных метаний и слежки, терпение Флока было вознаграждено сполна. От всех, даже самых никчемных людей, может быть польза. Даже от таких, как Райнер и Хистория.