Со мной море

      Каждому нужен проводник. Тот, кто проведёт. Не через что-то, а во что-то. Также важно понимать, что проводник — это не указатель и не инструкция, всего лишь дорога. Дорог много, и нельзя выбрать все сразу, но можно найти свою. Даже мёртвым выстилают путь цветами, чтобы они знали, откуда они и куда им возвращаться. Проводником может стать слово, дерево, другой человек. Тэхёна провожают до университета Юнги и Хосок, с работы забирает Сокджин, в желание окунает Чонгук, а злости и страху предают Чимин и Намджун. После вечеринки проводником становится сам Тэхён. Вытаскивает из мира полумёртвых Юнги, заливает кипятком китайский зелёный для Джина, а Чонгуку кладёт в руку аспирин и подаёт стакан воды. Расходятся кто куда в мгновение ока. Чонгук уходит первым, забирая помятого Чимина с собой. Чонгук всегда уходит первым, даже если ещё на половину пьян, даже если ему некуда торопиться, даже если его просят остаться ещё на минуточку. Тэхён никогда не просит. Он и Юнги всю дорогу до дома стебут Хосока за то, что проснулся не один. — Так ты теперь больше не девственник, хён? Поздравляю! — Я буду шафером! Обещаю не плакать! — Хосоки-хён, только не бросай меня одного, пожалуйста! — А Юнги тебе на что? — Я остаюсь. Я всегда рядом, Тэхёни. — Пожалуйста, Хосоки-хён, не бросай! Хосок обещал, зуб давал, на мизинчиках клялся, но бросил всё и всех, потерявшись на все выходные в своих нулях и единицах. У него проект и сгоревшие дедлайны. К четвергу нервы перегорели не только у Хосока, который уже второй час не выходит из учебной аудитории, двери которой как стражники, охраняют его друзья. Юнги и Чонгук на полу, привалившись к стене, голова одного на плече другого. Спят, потому что притащились сюда сразу после первой пары, пропустив и дополнительные занятия и тренировку. Чимин на подоконнике в наушниках, синяки под глазами, не весть какая причёска под капюшоном. Тэхён мчался со всех ног, побросав в лаборатории полуготовые препараты с органами растений. Сорок минут спустя он тоже опустился на пол. Ни спать, ни слушать музыку не выходило, он сцепил пальцы в замок и уставился в пустоту. Периодически выныривал из неё, окидывал взглядом парней: Юнги-Чонгук-Чимин-Чонгук-Юнги-Чонгук-Чимин-Чонгук. Встретился взглядом с Чимином всего на секунду, а он уже спрыгнул с подоконника и садится рядом с тобой. Всё-таки, какими бы красивыми не были тополя, тебе они не нравятся. — Спасибо, — говорит — за ту ситуацию с водой. — Ты так это называешь? — искренне удивляется Тэхён. — И прости за то, что наговорил гадостей. Я не хотел. — За какие именно гадости ты извиняешься? — Чимин приподнимает уголок губ. Готовится получить удовольствие от разговора, извращенец. — Мне жаль, что я послал тебя, когда ты мне помог, — выражение лица скорее равнодушное, чем раскаянное, — и за то, что сказал про Чонгука, тоже прости. Тэхён хмурится, бросает быстрый взгляд на спящего Чонгука и решается: — Как я, по-твоему, на него смотрю? Чимин ухмыляется, задумывается на секунду, постукивая пальцами по губам. — Как пиранья на свежую плоть. Ты поворачиваешь голову, взглянуть, серьёзен ли он. Парень не улыбается, смотрит спокойно, и это-то и заставляет тебя повысить градус настороженности. — Это чертовски жутко, приятель, — продолжает Чимин, — на месте Чонгука я бы сильно беспокоился. — Тебе не быть на его месте, — говоришь ты, тут же прикусывая язык. — Как же, — и после этой реплики возвращается и насмешка, и недоверие, и всё та же взаимная неприязнь. Тэхён как-то пытался вспомнить, определить, откуда взялись такие чувства, но не смог. Просто когда Чонгук и Чимин вместе, ощущение, что до них не добраться, как до вершины Эвереста – то смелости не хватит, то сил, то банально кислорода. И если с Чонгуком иногда чувствуется, словно вся кожа в ожогах, — пожалуйста, не трогай руками, — то Чимин ожоги видит и не отказывает себе в удовольствии на них надавить. — Слушай, на самом деле я ничего такого не имел в виду, — говорит Чимин, и ему почти удаётся не показывать внутренней борьбы, проигран бой, но не война — Просто я был очень пьян, и иногда я не могу удержаться, чтобы кого-нибудь не подъебнуть. По-дружески. — Взаимно, — ты пытаешься спасти шар-рыбу в твоём животе, не даёшь ей лопнуть, всегда терпелив. — Я знаю Чонгука. Обычно, если ему не нравится чьё-то внимание, он прямо об этом говорит. Такой хороший мальчик, правда? Тэхён толкает парня в бок, Чимин отвечает ощутимым толчком, но продолжает, понизив голос: — Загвоздка только в том, Тэхён, что Чонгук не любит обижать друзей. На всё готов, чтобы его близким людям было хорошо. Ума не приложу, как ты попал в эту категорию, но раз уж так обстоят дела, я смиряюсь с этим. Просто не злоупотребляй его доверием, и моим тоже, если на то пошло. — Всё ещё не понимаю, к чему ты ведёшь, — Тэхён переводит взгляд на парней в углу, беспокойно спят, и тебе страшно, как бы кто-то из них не услышал вашего разговора. — Окей, тогда переформулирую для тугосоображающих, — тебе хочется ударить Чимина ещё раз, только побольнее, — Гуки не умеет терять. Он готов стерпеть всё, что угодно, только бы люди оставались с ним рядом. И я не осуждаю его, я волнуюсь, что эти люди начнут пользоваться им. Можешь считать меня неким фильтром для него, потому что я вижу людей насквозь и знаю, чего они хотят. Когда недостающая деталь встаёт на своё место, вся громадина мироздания начинает движение. Чонгук не говорит хёнам «нет», всегда старается прийти на помощь, не выносит, когда кто-то ссорится. Он защищает своих, даже если они не правы. Ты кое-как проглатываешь ком в горле и пытаешь вспомнить ту ночь, когда вы с Чонгуком переступили. Это он тебя поцеловал? Или ты его? Хотел ли он всего этого по-настоящему? Или как умный мальчик подумал, как бы угодить и этому хёну тоже? Всё, механизм запущен, и все провода красные. — И чего я хочу? — спрашиваешь без вызова, без запала. — Не знаю, — Чимин развязывает узел на капюшоне, сосредоточен до морщинки между бровей, — и знать не хочу, на самом деле, просто не передави, иначе задохнёшься. Тэхён встаёт, оставляя Чимина внизу. Дрожащие руки засовывает в карманы широких брюк, глубоко дышит. Он Чонгука ни к чему не принуждает, так? Просто делает, что хочется, не задумываясь слишком сильно. Если бы Чонгуку не было хорошо, он бы не приходил. В какой момент всё перестало быть простым? Почему приходится сомневаться в чужих желаниях, гадая, хочет ли он этого на самом деле или хочет угодить? Тэхён трясёт головой, пусть кости выпадут иначе, и ему не достанется последняя роль, а хотя бы привычная вторая. Большая белая дверь с жёлтым номером 23 распахивается так, словно изнутри на неё давило стадо орков. В боевую готовность приходите синхронно, даже Юнги и Чонгук больше не выглядят сонными. Хосок выходит с видом, как будто только что вернулся с Ватерлоо. Машет «нет» на все ваши взгляды, а вы, не сговариваясь, берёте его в кольцо. Ты крепко зажмуриваешь глаза, когда чувствуешь, как Чонгук легонько поглаживает тебя по спине. ***       Ненавязчивая мелодия заставляет молодого человека открыть глаза. Тэхён, не глядя, отключает будильник и садится в постели. На щеке отпечаток от подушки, волосы примяты, очень жарко, потому что лёг спать в одежде. Он зевает и прикасается к груди. Пусто. Никакой травы растущей прямо из тела. Снилось, что ты её вырываешь прямо с корнями, и на её месте остаются тёмные раны. Если это намёк на то, что пора перестать быть таким безмятежным, так он больше не актуален. Гораздо важнее то, как тебе удалось вырастить что-то, сколько терпения понадобилось, сколько сил и любви? Не включая света, Тэхён находит толстовку, натягивает её, поправляет кое-как волосы и выходит из квартиры. Сначала на Энтерпрайз, потом туда, куда не ступала нога человека(1). До квартиры Юнги и Хосока надо преодолеть двор и детскую площадку, не словив при этом экзистенциального кризиса. Потому что в сумерках вид пустых, чуть раскачивающихся качелей и одиноких ведёрок в песочнице сильно напоминает пейзажи Сайлент Хилла(2). А что до Звёздного пути(3), то это утешительный фильм Хосока. Каждый из их компании смотрел трилогию с Закари Куинто в роли Спока минимум три раза. У Тэхёна на счету семь просмотров, и он почти что лидер, первое место принадлежит Юнги, который считает себя на 1/14 вулканцем. А Хосока хватает на первые двадцать минут, дальше он благополучно засыпает. И по неподтверждённой информации он ни разу не досмотрел фильм до конца. Вот такие дела. — Живи и процветай! — раздаётся на всю округу, и Тэхён вздрагивает, а потом ищет взглядом этого несчастного, разгуливающего тут по морозу. Идёшь на скрипящий звук качели, в темноте неясно Хосок это или Юнги. Ты прищуриваешься и видишь, как тебе машет рука в приветственном жесте вулканца. Подходишь ближе, а это Чонгук. Сидит в одиночестве, нос красный, руки зажал между бёдер, но улыбка яркая. — Я всё пропустил? — спрашивает Тэхён. Немного расстроен из-за того, что не разбудили, и из-за того, что не прихватил ни шарфа, ни варежек. — Ты всё пропустил, — говорит Чонгук и строит сочувствующую гримасу. — Очень жаль, — Тэхён подбирается ближе, напряжённо всматриваясь в чужое лицо. Оно безмятежное, а в глазах вся чернота ночи, съедающая белизну первого снега. — Хосоки-хён не расстроился, обещал для тебя приватный просмотр. За словами никакого скрытого смысла, но ты чувствуешь, что что-то таится и ускользает от твоего внимания. — Постараюсь с честью пережить, — Тэхён находит то, что его беспокоит ровно в тот момент, когда ему в грудь летит добрая горсть снега, даже ещё не снежок. Чонгук не смеётся, смотрит с вызовом. Ну, давай, встань перед ответом, возьми себя в руки, дай мне, наконец, то, что никак не отдаёшь. Тэхёну хватает секунды, чтобы обжечь руки о ледяной снег, кое-как примять его и отправить прямо в Чонгука. Попал ровно по бедру. Этого хотел? — горит в глазах, — так получай. Возьми всё, что хочешь, Чонгук. Со стороны может показаться, что это обыкновенная игра в снежки между двумя друзьями. Только вот с каждым шагом, с каждым взмахом рук, с каждым выкриком игра становится всё меньше похожей на игру. Скорее дуэль, где на кону не честь и достоинство, а нечто совершенно иное, имя которому боятся дать. Тэхён попадает каждый раз, но боль это причиняет именно ему. Хочется, чтобы Чонгук не сдерживал сил, не осторожничал, хочется, чтобы был честным. Очередной снежок попадает ему прямо в лицо. Тэхён замер и готов сдаться, всё, о чём бы они не дрались, это слишком больно. Чонгук вытер лицо рукавами, смотрит не со злостью, с предвкушением, с преобладанием. Тэхён понимает, что проиграл ещё до того, как встретить лопатками ближайший сугроб. Чонгук садится сверху и руки прижимает над головой, вроде бы не крепко, но Тэхён даже дёрнуться не может. — Сдаёшься? — шипит почти тебе в рот. Скалится на твоё упрямство, на твоё молчание. Наклоняется ещё ниже, ещё ближе к тебе. Сдайся, давай же, Тэ, сдавайся, ты же сам хочешь, ну же. Ты не понимаешь, зачем. Неужели Чонгуку так хочется увидеть твоё падение, подтвердить какую-нибудь из твоих чудовищных правд. Говорить ничего не приходится, Чонгук вдруг меняется, лижет тебя в щёку, как домашний пёс. А это просто игра такая, не серьёзная, если ты боишься. — Где ты всё время пропадаешь, Тэ? — шепчет на ухо, не смотрит в глаза, тычется мокрым носом в щёку. И тебе хочется его облизать, тоже по-собачьи. — Каждый раз, когда я тебя вижу, ты такой уставший. — Беспокоишься обо мне? — Тэхён зажмуривается и пытается не думать, не вспоминать о том, как Чонгук угодлив и не привык терять друзей. Он игнорирует вопрос, поднимается и садится удобнее. Изучающе разглядывает лоб, ресницы, ведёт большим пальцем по растаявшему снегу на щеке. — Проводишь время с Намджун-хёном? — ты дёргаешься, едва услышав вопрос. Не сильно, но достаточно, чтобы Чонгук чуть сдавил руки, останавливаться он не намерен. Ты чувствуешь, как влага проникает сквозь ткань и добирается до кожи, щекочет спину. Ты сбит с толку, хмуришься, демонстрируешь Чонгуку смирение и не хочешь говорить. Первый поцелуй прилетает в розовую щёку, губ он коснуться не даёт, отстраняется дальше и крепче сжимает руки. Злится на тебя так, будто имеет право. А он имеет? — Тебе стоило сказать мне об этом раньше, — говорит, явно сдерживая чувства: злость? разочарование? боль? Почему ему больно? — Сказать тебе о чём? — Тэхён сжимает ладони в кулаки, опять останутся полумесяцы и улыбки. — О том, что проводишь с ним время так же, как и со мной. Если бы одежда уже не липла к твоей коже, ты бы всё равно почувствовал себя так, словно на тебя вылили ушат воды. Оглушили, да так, что теперь ты никогда не сможешь услышать пения ни одного кита(4). Заглядываешь в глаза парню, что обратится в статую из-за одного неверного ответа. Боится? Издевается? Ревнует? — Я ни с кем не провожу время так, как с тобой, Чонгук, — говорит Тэхён. Если бы у него из груди росла трава, Чонгук был бы тем, кто принял её за сорняк и избавился. — Уверен? — шепчет, пряча тревогу внутрь, тромбует вместе с неуверенностью в себе и жаждой единоличного обладания. Давится, лишь бы не показать, чем наполнен, мёртвым или живым. — Я уверен в том, что занимаюсь сексом только с тобой, — Тэхён озвучивает таким тоном, словно это очевидно. Оно и было, в каждом поцелуе, в каждом прикосновении, в каждом вопросе: так? ещё? тебе хорошо? Чонгук глотает не пережёванным всё, что успел услышать, рывком поднимается с Тэхёна и его утягивает за собой. Дрожит. Тэ делает несколько шагов в направлении дома, не поворачиваясь и не останавливаясь, говорит: — Пошли греться. И пока идём, попробуй придумать правдоподобные ответы на мои вопросы. ***       Тэхён направляется прямиком в душ, бросает мокрые вещи на кафельный пол и выходит из-под воды, едва успев согреться. Натягивает футболку на мокрое тело, торопится, потому что мысли уже опередили все движения, и неясно, как далеко зайдут. Чонгук сидит на кухне, включил лампу у стены, держит обеими руками кружку чая. Ещё одна стоит напротив, дымится. Тебе и пробовать не нужно, чтобы понять, что Гуки заварил вам две кружки чая с мелиссой. Демонстрирует, насколько хорошо осведомлён о твоих вкусах, а ты вдруг с горечью понимаешь, что не уверен, что по-настоящему нравится Чонгуку. — Какой твой любимый напиток? — спрашивает Тэхён. Так, словно из праздного интереса, словно неважно, каков ответ. У Чонгука высоко поднятые брови, недоверие и чуточка облегчения. Уже стыдно, уже раскаивается за порыв, за открытость там, на снегу. — Причём здесь вообще это? Такие вопросы ты собирался задавать? Делает глоток из кружки, терпеливо ждёт, пока ты успокоишься, потому что тебя вдруг сильно бесит. Бесит, что не знаешь, от чего следует защищаться, и почему эта потребность так ярко обозначается сейчас. — А причём здесь Намджун? — инстинктивно нападаешь, как будто игра, начатая на улице, вовсе не закончена, только ставки повышены. Чонгук отпускает взгляд в кружку, тяжело вздыхает, а звучит измученно и разбито. — Не знаю. Ты смотришь на него, когда он не видит. Всегда прислушиваешься к тому, о чём он говорит, даже если занят чем-то важным в этот момент. И ты напрягаешься, если он где-то в радиусе доступности. — И всё это делает его моим любовником? — вопрос без провокации, ты спокоен, потому что Чонгук не прав, но взволнован, потому что не знаешь, как его в этом убедить, не раскрывая всей унизительной правды. Хотя казалось бы, куда унизительней, когда твой больше-чем-друг уверен, что ты изменник. — Я не знаю, — твёрдо и с расстановкой, — ты мне скажи. — Я уже сказал. Меня и его больше ничего не связывает. — А что вас связывало? — Точно не то, о чём ты думаешь. Мы были соседями, росли вместе. Дружили, пока были детьми, потом выросли. Тэхён выдаёт информацию порциями, следит за тем, чтобы не сказать чего-то, чего не знают все остальные. И плевать, что им уже давно мог всё рассказать Намджун. Плевать, потому что его версия, наверняка, полна дыр. — Почему? — Чонгук притаился, сжался, ждёт подробностей. — Почему мы выросли? — усмехаешься, — Это закономерный процесс, все в итоге вырастают со временем и становятся взрослыми, нравится им это или нет. Я и Намджун не исключения. Чонгук не удовлетворён, делает глоток, морщится и снова борется, с самим собой на этот раз. — И ты не был в него влюблён? Ох, какой смелый вопрос. Ты чуть наклоняешься вперёд, заглянуть в глаза Чонгука, который не отводит взгляда, не сдаётся. А у тебя сердце меняет ритм, не потому, что не знаешь, как ответить на вопрос, а потому что боишься закономерности следующего. — Никогда, — говорит Тэхён, улыбается, чуть приподнимая уголок рта. Вот так вот бывает, никогда не влюблялся в других мужчин, пока однажды не встретил того, кто хотел, чтобы его любили. — Я не влюбляюсь направо и налево, просто считаю некоторых людей привлекательными. — Меня, например? — вроде как шутка, но всё ещё насторожен. Ты не понимаешь, чего больше боится, того, что признаешься в чувствах или того, что скажешь, что никаких чувств нет. — Например, тебя, — Тэхён скользит взглядом по улыбке парня. Красивый. — Но это не значит, что я хочу заняться сексом с каждым, кого считаю привлекательным. Ты зеркалишь улыбку напротив, удивляешься, как легко быть честным. Сдерживаешься, чтобы не наговорить столько, сколько Чонгук не выдержит, при этом ты понятия не имеешь о его выдержке. — Теперь расскажешь, почему так обо мне подумал? Улыбка стирается с лица в мгновение ока. — Просто я не знаю тебя, Тэ, — смотрит грустно, — Точнее не знаю твоих убеждений. Я никогда не видел, чтобы ты цеплял кого-то на одну ночь, но и в отношениях тоже не видел. Ты так легко принял то, что между нами, что я испугался и подумал, что возможно, я не один такой для тебя. Прости. Дышать становится очень тяжело, грудь сдавливает стеблями и цветами, делаешь глоток из кружки. — Так нечестно, Чонгук, — вина так и льётся из его глаз. Хочется завопить от несправедливости, хочется напомнить про маленькую брюнетку с исторического отделения, хочется умолять о милосердии. — Я знаю, Тэ, прости меня, — встаёт и садится нас стул рядом с тобой, уменьшает расстояние между вами, — Я не умею делиться. Я хочу, чтобы ты был только мой, пока ты со мной, — аккуратно подбирает формулировку, — Наверное, я какой-то дефектный, но меня трясёт только при мысли, что кто-то другой прикоснётся к тебе. — Собственник, Чонгуки? — он кладёт твои ладони себе на колени и крепко сжимает. Смотрит плотоядно, и ты представил, каким бы было выражение лица Чимина, если бы он сейчас увидел своего друга. — Может быть, — ещё одна виноватая улыбка, — Иногда я думаю, что моя брезгливость делает меня моногамным. Тэхён застывает на секунду, вспоминая все те разы, когда Чонгук ел с чужих рук, допивал за ним напитки, закидывал в рот еду, только что поднятую с пола. Если кто-то и был брезгливым, то точно не Чонгук. — Я не знаю, как объяснить, но я готов облизать тебя всего, если знаю, что на тебе останется только моя слюна, — вы не прижимаетесь друг к другу, но ты чувствуешь, какой Чонгук горячий. У него щёки малиновые, и ты уверен, что твои такого же оттенка. — Я испытываю сильнейшее отвращение, если представляю, как ты целуешь кого-то другого. Я, наверно, сойду с ума, если однажды увижу. Я не сумасшедший, Тэхён, просто брезгливый. Он судорожно сжимает твои ладони, оставляет поцелуй на тыльной стороне, делится своей лихорадкой. И ты всерьёз пугаешься, ведь Чонгук тоже лежал в снегу, тоже может заболеть. Поднимаешься и ведёшь его в душ. Он послушно поднимает руки, когда просишь, переступает снятые джинсы, ждёт, пока ты отрегулируешь температуру воды. Тэхён притягивает полностью обнажённого парня к себе, целует глубоко и мокро, крепко сжимает в объятиях, словно провожает в океан, а не в неглубокую лужу собственной ванны. Отстраняется только чтобы сказать: — Я тоже брезгливый, Чонгук. Я тоже. *** — … ты ещё скажи, что он вызывает у тебя восхищение! — Чимин сидит за столом, широко расставив ноги. В столовой неприлично шумно. Тэхён снова пришёл на ланч последним, в руках надкушенный сэндвич, а на пальцах жёлтые разводы от новых красителей. Они-то и вызывают головную боль, потому что не дают однозначно интерпретировать органоиды растительных препаратов. У тебя настолько занята голова, что ты не сразу улавливаешь атмосферу за столом. — Вообще-то вызывает! — Чонгук сидит напротив Чимина, но сбоку от тебя, активно жестикулирует, — Хотя бы потому, что не страдает синдромом спасителя и не выбирает большинство, жертвуя единственно-драгоценным человеком. Юнги присвистывает и поворачивает голову к Чимину, ожидая контратаки. А ты в такие моменты вспоминаешь, что эти двое учатся на факультете философии и регулярно посещают дискуссионный клуб. Спорят всегда азартно, даже если предметом является оптимальная длина лука для пульгоги(5). — Чтобы выбирать кого-то одного, необязательно убивать других! Ганнибал – антигерой, даже если умеет любить, — Чимин не на шутку разгорячён, — А это далеко не факт, Чонгуки. Тэхён встречается взглядом с Юнги, мысленно спрашивая: «И как до этого вообще дошло?», Юнги невозмутимо пожимает плечами. — Неправомерный аргумент, Чимини-хён! Любовь не социальный конструкт, а скорее чувственный и физиологический. И даже если Ганнибал психопат, на чувства он всё равно способен. — Противоречишь сам себе, психопаты способны на базовый набор чувств, будь то радость, гнев или страх, но не на высшую категорию вроде стыда или любви. Чонгук шумно набирает воздух в лёгкие, чтобы парировать, а ты двигаешь стул ближе к нему. — А вот стыд – это как раз и есть социальный конструкт. Рождаясь, мы не знаем, что такое стыд, и только окружающее общество и культура показывают нам, что это такое, а иногда и навязывают. Психопат вполне способен понимать, что такое стыд, но, возможно, не склонен соглашаться с тем, что его слова или поступки должны быть подвержены стыду. — Хорошо, тут ты прав, и я могу с этим согласиться, — язык едва поспевает за мыслью, Чимин торопится, — но ты сам сказал, что любовь не социальный конструкт, так, как психопату понять, что она такое? — А как обычному человеку понять, что она такое? — Чонгук кладёт ладони на стол, патовая ситуация, и он сдаётся первым. Чимин качает головой из стороны в сторону, даже открывает рот, чтобы что-то сказать, но обрывает сам себя. — Очень надеюсь, что речь шла о Ганнибале из сериала, — когда Тэхён это говорит, Чонгук резко поворачивает к нему голову и смотрит восхищённо. Так и хочется спросить: «за что?». — Насколько я понял, да, — отзывается Хосок, — хотя мне что-то не очень понятна причинно-следственная связь между психопатами и предстоящим благотворительным балом. — Чего? — Тэхён искренне изумлён, — вы обсуждали бал? — Я сказал, что хотел бы пойти в костюме похожем на один из аутфитов Ганнибала. Элегантность, изысканность, даже некоторая чопорность, — ты не представляешь Чонгука таким. Он преданный поклонник джинсов и толстовок, пять дней из семи расхаживает в оверсайзе. Даже если бы ты не собирался на этот бал, вот прямо сейчас у тебя появился нехилый стимул. — А я сказал, что необязательно косплеить антигероя, у которого естественно весьма сомнительная репутация, когда можно выбрать по-настоящему великого. — Так, стоп, — выкрикивает Юнги, когда Чонгук с хитрой улыбкой смотрит на Чимина, явно нашёл слабое место, — кончайте это всё, не хочу ещё полчаса слушать о правомерном или неправомерном значении слова «великий». Чонгук смеётся первым, и атмосфера наполняется солнечным теплом. — А я надену шёлковую рубашку, — говорит Хосок после паузы, — всем известно, какая она фартовая, поэтому все девчонки будут мои. Они с Юнги бьются кулачками, а ты со стоном тянешься, потому что сидел полтора часа в одной позе перед микроскопом. Чонгук разминает тебе плечо, легонько хмурясь, когда ты морщишься. — Кстати, о девчонках, — Чимин уже сменил пластинку и звучит его немного долбанутая версия, — у Хеён день рождения в чхусок(6), можем поздравить её после бала. Вечеринка будет на пляже. — Нас пригласили? — спрашивает Хосок, пытаясь выглядеть незаинтересованным. А ты расстраиваешься, потому что в твоей реальности, Хосока нужно было пригласить самым первым. — Да, с нас выпивка и подарок, — Чимин хлопает в ладоши, — и я уже придумал, чего бы такого подарить. — И чего? — спрашивает снова Хосок. — Доверьтесь мне, парни, у нас будет самый крутой подарок. Пока ребята по очереди накидывают варианты, а Чимин с довольным выражением лица их отклоняет и высмеивает, ты задумываешься над тем, что из-за праздников долго не увидишь своих друзей. Все разъедутся на три-четыре дня, увидеться с семьями. Тэхён всегда остаётся в Сеуле, потому что ехать ему уже давно не к кому. И даже если представить, что было бы к кому, всё равно бы не поехал, потому что решил никогда не возвращаться к людям, которые его не любят. Обеденный перерыв заканчивается смехом и тупыми шуточками. Расходятся все уставшими, но предвкушающими выходные и праздники. Тэхён медленно бредёт по парковке, на ходу распутывая свои наушники. У него дневная смена в хосписе, галлоны не сваренного кофе и не заваренного чая. Кто-то дёргает за локоть, останавливая, и разворачиваясь, Тэ видит Чимина. Запыхавшийся, явно куда-то торопился. — На чхусок пригласи Чонгука к себе. — А? — ты, кажется, ослышался, качаешь головой и пытаешься понять, что Чимину нужно от тебя на самом деле. — Слушай, у меня нет времени объяснять, просто пригласи его, — он дёргает ногой в нетерпении. Правда торопится. — Чонгуку не к кому поехать. Твоё «как это не к кому? » остаётся невысказанным, когда Чимин продолжает, придавливая тебя каждым словом: — Обычно я приглашаю его, но в этом году я не могу, — он опускает глаза, и ты чувствуешь его стыд на кончиках пальцев. — Почему? — выходит обеспокоенно, — что-то случилось? — Какая тебе разница? — Чимин спрашивает не агрессивно, но настороженно, что уже большой прогресс в ваших отношениях. Ты молчишь, потому что понятия не имеешь, какая тебе разница до Чимина и его проблем. Но в том, что проблемы точно есть, не сомневаешься. — Мне тоже не к кому поехать, — озвучиваешь это, не зная, что хочешь услышать в ответ. — Поэтому и пригласи его. Чимин подносит ближе к лицу вибрирующий телефон, читает что-то не совсем приятное, судя по выражению лица, машет тебе рукой и быстро уходит. Тэхён прячет замёрзшие руки в карманы, музыку не включает, медленно идёт, чувствуя, как нарастает очередное годичное кольцо. Если не к силе брони, так к силе времени.