Со мной море

      Холодает ещё на несколько градусов, появляется ветер, который расчёсывает наст и лёд. Грязь у тебя внутри застывает причудливыми формами, которые отбрасывают вполне узнаваемые тени: роза под колпаком, разросшаяся корневая система и безликие демогоргоны(1). Осталось два дня до выходных, и оба тратятся на усердную учебу, чтобы закрыть все тесты и все лабораторные. У Тэхёна завтра сдача практических навыков, и он наизусть заучивает последовательность реакций. Но мучают вовсе не многочисленные труднопроизносимые названия реактивов, а абсолютная неспособность к формулировке предложений. Он два часа имитирует учёбу, сидя с телефоном в руках. Марает черновики один за другим, не находя слов для Чонгука. Страшно из-за двух вещей. Во-первых, если Чонгук скажет «нет». Если у него вдруг есть другие планы, если он неправильно поймёт предложение провести праздники вместе, если подумает, что его зовут из жалости. Каждое новое если добавляет новых сомнений. Во-вторых, страшно, если придётся рассказывать о себе, о собственных причинах поступать так, а не иначе, а о чувствах даже подумать тяжело. Тэхён забирается с ногами на стул, быстро набирает сообщение, жмёт «отправить» и бросает телефон на стол экраном вниз.

«Не хочешь провести чхусок со мной?»

«А что мы будем делать? Предложи что-нибудь привлекательное, Тэ, дай мне стимул»

«Хорошенько выспимся»

«Неплохо, но скучно»

«Покажу, чем занимаюсь в свободное время»

«Тебе ещё интересно?»

«Во сколько и куда приходить?»

«В субботу, в 10:00 к университетской парковке»

Тэхён прокручивает короткую переписку вверх-вниз, пока ждёт Чонгука у входа на автостоянку. Джин любезно согласился подвезти, и по дороге несколько раз поинтересовался, уверен ли ты в том, что делаешь. Он не знает, что выбора у тебя нет, но и не возражает против компании на этих выходных. Последние три года вы проводите праздники вместе, по крайней мере, ночи, потому что Джин уезжает на побережье и целый день бродит по пляжу, навещает старшего брата, развеянного по синей поверхности залива. Возвращается всегда прожившим сотню жизней и от того смертельно уставшим. Тэхён обычно проводит день за стойкой маленького кафе: бесплатные кофе и чай, свободные уши и ни грамма жалости или сочувствия. Чонгук появляется, когда от Тэхёна остаются только глаза, остальное скрыто и согрето ярко-жёлтым вязаным шарфом. В руках несёт два стаканчика из старбакса, приближается и смеётся, разглядывая твою цветную экипировку. Ты глазами пытаешься передать обиду и недовольство, Гуки опоздал на восемь минут, что на таком холоде приравниваются к восьмидесяти. Он передаёт тебе стаканчик, о который ты тут же греешь руки. — Пойдём, — говорит, такой любопытный и такой красивый. По дороге практически ни о чём не болтаете, любуетесь неспешным ходом городской жизни. Нечасто можно наблюдать спокойствие, обычно всё вокруг кипит от движения. Преодолеваете квартал за кварталом, и то лёгкое волнение, что ты испытал, пока ждал, исчезает вместо того, чтобы усугубиться. Неизвестно, хороший ли это знак, но ты твёрдо знаешь, что ещё никогда в этот день не испытывал такой лёгкости. Обычно тяжесть и даже боль, чтобы хоть что-то весить и не упасть. Чонгук не задаёт вопросов, не узнаёт дороги, но тревожится, когда понимает, что идёте вы в больницу. Смотрит на Тэхёна взглядом полным мольбы, как будто «не говори мне, что болен, пожалуйста, только не ты». Тэхён хлопает его по плечу в ободряющем жесте, выбрасывает стаканчик из-под чая в урну и открывает дверь. Посмотри внутрь, Чонгук, и расскажи, что ты видишь. ***       Внутри иное пространство, не то чтобы плотность воздуха иная или количество углекислого газа больше, скорее сама ткань пространства-времени другая. Вся в некрупное решето размером с человеческое тело, на каждую новую дыру новый пациент. В конце они проваливаются туда, как в кроличью нору, исчезают бесследно. Тэхёну с этим пространством пришлось сродниться, он нежеланный ребёнок, факт существования которого неоспорим. Так и терпят. Здесь вообще преподаётся один-единственный урок: терпение. Тэхён легко ориентируется в коридорах, желает доброго утра женщине на ресепшене, подбирает листовки с пола и, не глядя, кладёт ей на стойку. Не обращает внимания на гул одновременно приближающихся и удаляющихся голосов. Приветствует седовласого и намертво сгорбленного человека на скамье, который сначала чуть хмурится, а потом растягивается в подобие улыбки, узнавая парня. Его «доброе утро, Тэхёни» звучит на удивление бодрым. Чонгук чувствует себя лишним, словно ворвался в чужую повседневную жизнь, пересёк запретную черту, войдя в здание за Тэхёном. Тэхён идёт чуть впереди и не оглядывается, не проверяет, следует ли парень за ним. Смотреть нельзя до тех пор, пока они не выберутся из царства мёртвых. Место, где Тэхён проводит столь много времени, не выглядит ни буфетом, ни столовой, ни кафе. Скорее кухня с барной стойкой и витриной, из закусок снэки и десерты, но реальным сокровищем является кофе-машина и коллекция травяного чая. Тэхён бросает верхнюю одежду на ближайший стул. — Добро пожаловать. Здесь заваривают самый вкусный чай во всём округе! — Чонгук смотрит широко распахнутыми глазами, удивлён или обескуражен. Ты замолкаешь, боясь спугнуть. — Ты работаешь здесь? — Тэхён кивает, — Как давно? — Достаточно давно, — говоришь ты, замечая вопрос в глазах Чонгука. Замираешь, но он ничего не произносит вслух. Оглядывается и вдруг выглядит сконфуженным. — Мне вообще можно здесь находиться? — и это очень хороший вопрос. Обычно люди не задерживаются в хосписах, торопятся убраться подальше, словно в воздухе витает некий вирус, и если приблизишься слишком близко, обязательно заразишься смертью. Но на самом деле пространство готово принимать всех, кто не боится. Тэхён кладёт руку парню на плечо, чуть сжимает. — Кому угодно можно здесь находиться, Чонгук. Это не дом скорби и не место, куда приходят умирать, вопреки всем известным мифам. — Но здесь умирают. — Люди по всей планете умирают. Это абсолютно естественный процесс, — ты чувствуешь, как он хочет возразить, тяжело вздыхаешь и просишь, — просто расслабься и присмотрись внимательней, тогда поймёшь, что это за место. Чонгук несколько раз кивает, всё ещё недоверчив, но это уже реакция. Тэхён забирает у него верхнюю одежду и берётся объяснять, как пользоваться кофе-машиной. Разделение труда – самый эффективный метод работы, Чонгук не возражает. Закатывает рукава повыше и прячет телефон в задний карман джинсов, к работе полностью готов. — Забавно, что ты не пьёшь кофе, но умеешь его варить, — вы стоите бок о бок, ты у раковины, а Чонгук рядом с кружкой в руке, пробует только что сваренный напиток. — Это заслуга Джин-хёна. Он научил меня всему, что я знаю, — Тэхён улыбается, глядя, как Чонгук делает маленькие глотки. — Он тоже работает здесь? — спрашивает и по глазам видит правильный ответ, — Почему? — Это тебе надо у него спрашивать, — Чонгук хмурится, и прежде чем он задаст следующий вопрос, говоришь, — А я здесь, потому что не могу быть в другом месте. — И как это понимать? — морщинка между бровей, слегка надутые губы. — Прямо как есть, — отвечает Тэхён и отвлекается на подошедшую женщину, хорошо знакомую, судя по всему. Она заказывает чай, бросает несколько взглядов на стоящего столбом Чонгука, а забирая заказ, не оставляет никаких наличных. Позже Тэхён объясняет, что у многих местных – постоянных и летунов – открыт кредит на напитки. Тут все узнают друг друга в лицо, и часто не знают имён. От больницы здесь только название, по сути же это место, куда люди приходят, чтобы избавиться от боли. Не навсегда, на время. Многие уходят, когда боль становится терпимой, после возвращаются, затем снова уходят – улетают как бабочки, чтобы один бесконечный день спустя вернуться за новой дозой наркотиков. Хоспис посещают родственники и друзья, организаторы мероприятий и тех или иных развлечений. Тут тлеет жизнь, едва заметная для некоторых и очень яркая для других. До полудня посетителей очень много, Чонгук молчит большую часть времени, тогда как Тэхён перекидывается парочкой слов с каждым, кто с ним заговаривает. Нет времени, чтобы присесть, и за несколько кругов от машины до раковины, снова к машине и до бара Чонгук наизусть запоминает весь процесс работы. Старается сосредоточиться на монотонности и повторении, не даёт мыслям пробраться от затылка до префронтальной коры, чтобы не думать о том, каждый ли приходящий смертельно болен. Несколько раз от слёз стекленеют глаза, когда видит молодую маму с ребёнком, старую супружескую пару, одинокого мужчину средних лет. Если Тэхён и чувствует чужую жалость, то вида не подаёт. После полудня наступает тишина, прерываемая редкими голосами медсестёр. Послеобеденный сон тоже часть терапии. Ты становишься у раковины, просто держишь руки под водой, Чонгук пристраивается рядом. Не касаетесь, только переливаете воду друг другу в ладони, играете, словно дети. И ты радуешься, что у Чонгука получилось расслабиться. От него всё ещё веет решительностью и оставленной на потом надеждой. Хихиканье прерывает скрипучий голос: — Сообрази-ка мне чифирчику, сынок. Чонгук оглядывается через плечо, когда ты уже вытираешь руки и начинаешь готовить. Клиент седовласый и сгорбленный, с первого взгляда не определить, сколько жизни в нём осталось. Мельком увидев его утром, Чонгук подумал, что это живой мертвец, до тех пор, пока он не заговорил. Голос выдаёт старого, но боеспособного. — Сегодня смотрим «Унесённых призраками(2)», присоединишься? — он опёрся локтями о стойку, следит за всеми движениями Тэ. — Я на прошлой неделе смотрел, аджосси(3). — А друг твой? — ты переводишь взгляд на Чонгука, который выглядит напуганным. — Он впервые здесь, — отвечаешь в итоге, — я после у него спрошу. Старик уходит, шаркая ногами по полу, кружку держит на вытянутой руке. Тем, кто не привык к зрелищу, хочется броситься на помощь. Остальные знают, что нельзя прерывать путь другого, каким бы сложным и несправедливым он не казался. — О чём он говорил? — Чонгук садится сбоку от тебя, проверяет свой телефон и прячет в карман, ты успеваешь увидеть только количество входящих сообщений. Их ноль. Ты никогда никому не рассказывал о хосписе и его порядках. Не было смысла, а с Джином вы перебрасывались какими-нибудь новостями так, между прочим. Поэтому тебе самому режет ухо, когда рассказываешь о том, что дважды в неделю сеанс мультфильма или кино. Всегда одно и то же, за редкими исключениями на рождество и праздник летнего солнцестояния. Для многих постоянных обитателей дни отмеряются просмотром фильма, летоисчисление измеряется количеством раз, когда видел кино, когда до очередного раза дожил. Смотрят с большого телевизора в общем зале, и присоединиться может каждый. Каждый, кто способен терпеть боль молча. Чонгук выслушивает твои сбивчивые объяснения, реагирует только тем, что тихо говорит: — Я «Унесённых призраками» ни разу не видел. Пользуясь затишьем, Тэхён соображает обед для вас двоих. Достаёт из рюкзака сэндвичи с арахисовым маслом, наливает два стакана чая. Мелиссу для себя и мяту с душицей для Чонгука. Еду поглощаете по-мальчишечьи быстро и резво. А после ты ведёшь Чонгука на экскурсию. Даёшь ему окунуться полностью и надеешься, что выдержит. Коридоры выглядят безликими, серые больничные стены, редкие объявления прерывают монотонность каким-нибудь ярким цветом. Большинство палат многоместные, на четверых или шестерых, но есть и одиночки. Полностью закрытых дверей нет, чуть приоткрытые или совсем распахнутые. Внутри не палата и не временное обиталище, скорее комната, наполненная присутствием. Различные вещи по кроватям и тумбочкам, тазики на полу, игрушки, стопки книг, на подоконниках быстропортящаяся еда. В общей комнате стулья у стен, пустые больничные коляски, большой телевизор на стене, в углу коробки настольных игр. Всё выглядит так, словно секунду назад этим пользовались. На обратном пути Чонгук замечает капельницы без препаратов, стоящие вдоль стен. А ещё в глаза бросается отсутствие медицинского персонала. Именно оно и чудовищно, потому что создаёт иллюзию того, что лечению никто не подлежит. Возвращаетесь в гробовом молчании, не сразу, но ты замечаешь, как тяжело дышит Чонгук, как сдерживается. Ты весь день именно этого до отчаянья боялся, собираешься увести его на улицу, уже хватаешь вещи, а он сквозь всхлипы говорит: — Как ты справляешься с этим? Как тебе удалось привыкнуть, Тэ? Почему ты здесь? Он не плачет, но находится на грани. Тебе больно из-за его непролитых слёз, но также хочется дать понять, что он заблуждается, когда всем, не глядя, выдаёт по амнистии и по билету в рай. — Я справляюсь, потому что не чувствую жалости, — говорит, наконец, Тэхён, — Каждый пребывающий здесь прожил свою жизнь так, как смог. Тебе жалко, что кому-то придётся умереть, и поэтому ты им всё прощаешь. Но люди не безупречны, кто-то из них бил детей, кто-то убивал животных, а некоторые не брезговали домашним насилием. То, что человек умирает, не значит, что он хороший. — Но что он плохой тоже не значит, — у Чонгука хрипит голос. — Да, не значит. Значит только, что человек обычный, и относиться к нему следует обыкновенно. Здесь жалость переносят хуже, чем боль. — И тем не менее мы должны быть хотя бы милосердными, — ты тянешься прикоснуться к парню, но останавливаешься на полпути, не зная, куда деть свои руки. — Люди имеют право на паллиативную помощь(4), и человечество должно быть готово, предоставить любые средства, способные уменьшить боль. — Милосердие распространяется не только на медикаменты, я думаю, о душевной боли тоже стоит беспокоиться, — ты всё-таки подходишь к Чонгуку ближе, как будто сможешь сдержать исходящее от него, если возьмёшь его в руки. — Ага, вот с этим у человечества большие проблемы. Хотя бы потому, что нам недоступна эвтаназия и совершенно запрещено право на самоубийство. Тэхён кладёт руку Чонгуку на предплечье, она слегка подрагивает. Прикосновение не успокаивает, но заземляет. Ты смотришь ему в глаза и пытаешься передать ему сил, чтобы слушать тебя. Боишься его переполнить, но не знаешь, как иначе рассказать о том, что с тобой произошло. — Здесь часто совершают суицид? — смотрит очень внимательно, — Кто-нибудь из твоих родных? — берёт тебя за руку и поглаживает кожу большим пальцем. Ты молчишь, а он думает, что попал в точку. — Нет, — Тэхён проглатывает все последующие слова, надеясь, что из них что-то вырастет. Говорит только: — Всё было не так, — а затем поворачивается к очередному, нуждающемуся в кофеине. В конечном счёте, день проходит в громком молчании, каждый подбирает слова, потихоньку складывая их в предложения и смыслы. К концу дня Чонгук ловко ориентируется на кухне, улыбается людям, если чувствует, что его улыбка – единственно приятная вещь за весь день. Периодически он проверяет свой телефон, разочарованно смотрит в экран, словно это он его подводит, а не человек, который не пишет. На улицу выходите в сумерках. Мир за пределами хосписа кажется искусственным, потому что движется короткими траекториями и несущественными потребностями. Тэхён не заматывается шарфом, идёт впереди и выводит Чонгука на больничную парковку, ждать Джина. Тэхён прислоняется к холодному кирпичу, достаёт полупустую пачку сигарет и выдёргивает одну зубами. Чонгук реагирует приподнятой бровью, не шевелится, а только глазами следит за чуть дрожащими руками, синей зажигалкой и тлеющим огоньком. Ты ждёшь, что он вырвет сигарету из рук, отругает или возмутится, Чонгук ненавидит, когда ты куришь. Но он молчит, и поэтому ты поворачиваешь голову, посмотреть, что не так. Чонгук плачет. Беззвучно и очень тихо, не всхлипывает и не тонет. Ты вмиг выбрасываешь сигарету и приближаешься, чтобы стереть влагу и соль с чужой, нежной кожи. Чонгук делает шаг назад, и ты замираешь, словно перед тобой выросла ледяная стена. — Ты поэтому такой? — он моргает, и слёзы на ресницах тут же превращаются в иней. — Какой? — шепчет Тэхён. — Холодный и недоверчивый. Никому не позволяешь тебе помочь, — Чонгук шумно хватает воздух, — Ты не боишься смерти, но боишься чего-то другого. — Все чего-нибудь боятся, — отвечаешь с трудом, упорно сопротивляешься потребности защищаться. — Но чего боишься ты? Расскажи мне, Тэ. Кого ты потерял? Кто это был? И почему по соседству со смертью тебе так спокойно? Чонгук вытирает лицо рукавом своей куртки, ты протягиваешь ему свой шарф. Расстояние вытянутых рук грозится вырасти до парсека(5). Он забирает вещь, но не повязывает вокруг шеи, прижимает к груди обеими руками и не прекращает плакать. — Здесь умерла моя бабушка. Кроме неё у меня никого не было. И это всё, что ты можешь озвучить, потому что это единственное, что ты готов признать. Остальное тебе не поддаётся, потому что ты не можешь поверить в то, что человека нет, а боль есть. — Мне так жаль, — Чонгук обнимает шарф и самого себя. — Я был с ней до последнего дня, — ты усмехаешься, когда произносишь, — Больше некуда было идти, мне едва исполнилось восемнадцать. Я проводил в хосписе дни и ночи и как неприкаянный бродил по коридорам. Иногда меня даже принимали за пациента. Тэхён тоже пытается себя обнять, но руки не находят собственных плеч. Поэтому он снова достаёт сигареты, просто чтобы занять руки и делать что-нибудь привычное и монотонное. Он выдыхает дым и продолжает: — Всё, чего я хотел, это чтобы пришёл добрый доктор и дал волшебную пилюлю, которая позволит переместиться в мир иной без боли и страха. Ждал этого месяцами. Никто так и не пришёл, — ты закашливаешься и тушишь едва скуренную сигарету. — Но когда всё закончилось, добрый человек всё же нашёлся, — Чонгук слушает, затаив дыхание, а ты беспокоишься, сможет ли он когда-нибудь разжать свои руки. — Джин-хён забрал меня к себе. В то время он уже работал в больнице, я часто видел его за кофе-машиной, поэтому присоединился. Вот и вся история, — ты опускаешь руки вдоль тела и игнорируешь холод, вибрирующий в кармане телефон и проезжающую мимо машину. Чонгук дрожит и плачет уже без слёз, тебе и самому хочется расплакаться от уязвимости и желания спрятаться. Хочется, чтобы Чонгук обнял, и чтобы это продлилось целых пять минут. И он обнимает, буквально впечатывается в тебя, а ты едва дышишь и боишься новых вопросов. Подъезжающая машина обдаёт двух обнимающихся парней жёлтым, горячим светом. Тэхён отстраняется первым и поворачивается на звук опускаемого стекла. — Вечер добрый, парни, — у Джина синие круги под глазами и растрёпанная причёска, улыбка усталая, — Запрыгивайте ко мне, покатаю. Тэхён улыбается в ответ, а Чонгук спешит спрятать лицо от света фар, шарф так и остаётся у него в руках. — А заплаканных прошу на переднее сиденье, — говорит Джин, заставляя улыбнуться и Чонгука тоже. Ты разваливаешься на заднем сидении, теряя от себя по куску, и броню свою, и страхи, и ожидания. Прежде, чем тронуться с места, встречаешь в зеркале обеспокоенный взгляд Джина, а затем тёплый и сияющий Чонгука. ***       В машине играет Pink Floyd, никто из вас не понимает текста. Каждый следующий фонарь ослепляет на долю секунды, а вы несётесь по дороге так, словно догоняете солнце. До дома Джина час езды, и весь путь ты напряжённо думаешь. Стараешься просчитать все ходы наперёд, предусмотреть наиболее слабые места в своём рассказе. Чонгук чертовски умный парень, ему не понадобится много времени, чтобы понять, как не складно ты поёшь. И он придёт к тебе и задаст новые вопросы. Тебе очень тяжело, потому что приходится одному балансировать между всеми своими страхами. Ты ходишь по стальной струне, натянутой между башен, когда снизу кричат только: «упади». Тэхён двигается наиболее простым маршрутом: гараж, гостиная, комната на втором этаже, крайняя справа. Джин и Чонгук теряются в районе кухни, а когда поднимаешься по лестнице, тебя догоняет просьба спуститься поужинать, когда отдохнёшь. Ты не включаешь света, снимаешь свитер и падаешь на кровать. Разглядываешь потолок до рези в глазах, не моргаешь, потому что призраки прошлого могут явиться в любой момент. Сегодня все правила нарушены и все предупреждающие знаки проигнорированы. Тебе темно и жарко, поэтому снимаешь носки, вытаскиваешь ремень из брюк и наушники из кармана. Заполняешь женскими голосами пространство внутри головы: Уитни Хьюстон, Селин Дион, Арета Франклин. Забываешься, только чувствуешь, как кровать прогибается под весом ещё одного человека. Он ложится на живот, головой тебе на плечо. Чистый, свежий, влажный. Устраивается удобнее и не вытаскивает твоих наушников, просто молча лежит рядом, спокойно дышит. Не напуган, не разочарован, пришёл и ластится котёнком. Лежите без движения так долго, пока у тебя не заканчивается плейлист. Ты прищуриваешься одним глазом взглянуть на время, но видишь трижды пропущенный звонок. Всё от того человека, который никак не даст тебе покоя и не перестанет искать твоего внимания. Чонгук водит кончиком носа по открытому участку кожи, спускается ниже по руке и оставляет поцелуй. Ты отодвигаешься: — Я не ходил в душ. А он перекатывается на спину, говорит: «хочешь, сделаю массаж?», и ты улыбаешься. Вот какой ты, Чонгук, чуткий и тактильный, не боишься прикоснуться, потому что знаешь, что тебя здесь не ранят. Тэхён поворачивается лицом к парню, хочет сказать ему, что молодец, выдержал этот день и смыл его с себя. Всё сделал правильно. А он сдвигается чуть ниже, забирается к тебе под руку, как под крыло, и оттуда говорит: — Задай мне вопрос, Тэ. — Я боюсь задавать тебе вопросы. — Боишься, что не понравятся ответы? — глаза блестят, пытается всмотреться в твоё лицо. — Боюсь, что понравятся. Чонгук опускает голову, размышляет, пока ты зажмуриваешься и ждёшь то, до чего он додумается. — Думаешь, захочу тебе угодить? — ты вздрагиваешь, едва слышишь окончание вопроса. Прячешь правую руку себе под спину, чтобы хоть как-то уменьшить пульсацию – предвестницу твоей истерики. Пока ты молчишь, Чонгук кладёт руку тебе на живот, легонько гладит. — Я многое делаю для тех, кто мне небезразличен. Но я им никогда не лгу. — Даже во имя добра? — рука на животе ощущается такой тяжёлой. — Добро довольно условное понятие, которое зависит от уровня нравственности каждого отдельного человека. — И какой у тебя уровень? — ты делаешь глубокий вдох и почти чувствуешь, как Чонгук касается твоего позвоночника. — Мой уровень «я всегда честен с тобой, Тэхён». Ты улыбаешься, а он вытаскивает края футболки из твоих брюк. Встречается с тобой взглядом, ждёт кивка и только затем прикасается к коже. Оба шумно выдыхаете. Ты расслабляешься, наслаждаешься, когда Чонгук позволяет себе такие жесты. Последнее время всё чаще. Поэтому вопрос звучит непринуждённо: — От кого ты весь день ждал сообщения? — От Чимина. Ответ тебя удивляет, потому что ты представлял два варианта: родителей или Айю. А он даёт слишком хороший ответ. — У него что-то случилось? — Я у него случился, — после паузы говорит Чонгук, — Мои родители сложили с себя обязанности, едва мне исполнилось десять лет, а Чимин нашёл меня где-то год спустя. Я только начал посещать баскетбольную секцию, а его держали в запасных. На той лавочке мы и подружились. Чонгук улыбается, а ты испытываешь противоречивые чувства: рад, что Чимин не такой уж и мудак, и в тоже время зол на то, как мудаками оказываются взрослые и ответственные. — Ты с ними совсем не общаешься? — Чонгук перестаёт гладить тебя по животу, перемещает руку выше, к груди, слушает твоё сердцебиение. — Время от времени общаемся, — он усмехается, — они любят меня, по-своему, и я им за это благодарен. В остальном же, Чимин – моя семья. — Расстроен, что проводишь праздники без него? — вот тут позволяешь себе разозлиться, за секунду от неги до ярости. — Нет на самом деле. У него довольно специфичная, шумная семья. Я хорошо к ним отношусь, но не любитель бывать у них дома, — он делает паузу, чтобы прижаться к тебе ближе. — Я не расстроен, — продолжает, — а скорее волнуюсь, что Чимин уехал один. Он не умеет путешествовать, — смеётся, когда говорит: — Запросто может перепутать поезд, вокзал и город. Зато если всё пройдёт удачно, привезёт вкусняшек. Тэхён разворачивается на бок и обнимает Чонгука обеими руками, прижимает так же, как уже прижимал на парковке. Чонгук перемещает руки на спину и водит кончиками пальцев до мурашек. Молчите, пока Чонгук не говорит: — Как ты себя чувствуешь? — и когда ты собираешься ответить, легкомысленно и быстро, добавляет, — Как ты себя чувствуешь на самом деле? Тэхён заваливается на спину, позволяя Чонгуку устроить голову на животе. Смотрит в потолок, словно там телесуфлёр, который солжёт за него. — Единственное, что меня держит на земле на двух ногах — это страх, лень и комфорт. Чонгук садится рядом, наклоняется, взглянуть тебе в лицо. Смотрите друг другу в глаза долгие десять секунд, а потом он возвращается, ложится в ту же позу, кладёт твою руку себе на голову и ждёт, когда погладишь и заговоришь. — Как ты понимаешь, что люди тебя любят? Родители, например? Или Чимин? Он отвечает, не задумываясь: — Любовь очень легко почувствовать, Тэ. Мои родители могли перекинуться со мной парой фраз за месяц, но прийти на матч по баскетболу, о котором я мельком упоминал за ужином. А Чимин, он замечает мелочи, из которых состоят люди. Например, он никогда не предложит мне еду с луком, а я ему блюда с помидорами. — По-твоему любовь – это вот так просто? — звучишь недоверчиво и возмущённо. Чонгук вклинивается, ложится между бёдер и кладёт подбородок на свои сложенные руки. Наглость, которой ты восхищён. — Так это правда. Любить – это просто, сложно – всё остальное. Замолкаете, и Чонгук терпеливо ждёт, когда ты найдёшь силы, чтобы продолжить. Изучает тебя взглядом, пока ты пытаешься договориться с телом, чтобы не реагировать. А любви наплевать, уместна она или нет. — Меня никто никогда не любил, — говоришь ты в итоге. Готовился, что будет больно, когда произнесёшь вслух, но на деле – ничего. Всё та же приятная тяжесть чужого тела и лёгкость освобождения. — Твои родители умерли? — спрашивает Чонгук, полон пока ещё не пролитых слёз. Тебе больно, что он из-за тебя плачет. — Нет. Они… У них что-то не задалось, когда я появился, поэтому они отдали меня бабушке. Хотели на время, а вышло навсегда. Я не разговаривал с ними последние три года. — А бабушка? — в голосе слышится излом, ты мягко гладишь его по волосам. — У неё были свои соображения на мой счёт и занятое сердце, — ты быстро стираешь потёкшее из глаз, — Знаешь, есть такие люди, которые любят только раз и только одного человека. Для всех остальных нет места. Вот такой была бабушка, и я слишком поздно это понял. — Мне жаль, — Чонгук прячет лицо у тебя на животе, и тебе кажется, что он сейчас вцепится в плоть зубами и заскулит как пёс. — В целом, она смогла обеспечить мне детство. Пока не заболела. Боретесь со слезами. По отдельности, потому что страшно вместе. — Сегодня ты сказал, что хотел бы, чтобы у людей было право на эвтаназию и самоубийство. Это потому что она хотела? Или ты? Тэхён вдруг чувствует, как загораются руки, как ломит кости, ломающиеся от пламени и жара. Нужно сбросить огонь, выбежать в улицу, сунуть руки в снег, в самое нутро зимы. Он сжимает их до кровавых полумесяцев и улыбок. Всё-таки Чонгук смышленый парень, быстренько сопоставил то, что услышал и то, что из воздуха уловил. Ты бы ему поаплодировал, если бы чувствовал руки. — Она до последней минуты звала того самого человека и путала меня с ним. Я просто хотел, чтобы это закончилось. Чонгук разжимает твои руки, переплетает пальцы, оставляет поцелуи на запястьях. А ты понимаешь, что никогда бы не смог сказать всего, что сказал, если бы хоть один жест, хоть одно прикосновение было иным. — Ты не сделал ничего плохого, — говорит он тебе, — И ты ни в чём не виноват. Это она виновата в том, что не смогла полюбить тебя. — Нельзя винить за такое, Чонгук. — Ну и пусть, — зло и непререкаемо, — Я просто хочу, чтобы ты понял, что это никак не определяет тебя. Ты нашёл тех, кто тебя любит, и кого любишь ты сам. Вот что имеет значение. Он садится на колени между твоих бёдер, и ты тоже поднимаешься. Лицом к лицу. — Я тоже свою семью нашёл. Не всем везёт иметь семью там, где родился. Но нам с тобой повезло найти парней, — короткая, но необходимая пауза, — и друг друга. Наклоняешься и целуешь его в нос. Тебе не видно, но он наверняка красный. Чонгук хихикает, и ты надеешься, что постучавший в дверь Сокджин слышал только это. Он входит ровно в тот момент, когда вы отодвигаетесь друг от друга. Милосердно не включает свет, но не понижает децибел, когда говорит: «Марш на кухню!». Тэхён кидает в него подушку и ломится в дверь. Джин вылетает следом за ним. Как бы ни был сложен день, нужно жить дальше. Поверх одеяла у изголовья кровати вибрирует телефон. Чонгук, не задумываясь, переворачивает экраном вверх. Звонит «Ким Намджун», и это четвёртый неотвеченный звонок.