грустные глаза

у дазая в глазах всепоглощающие черные дыры. если долго смотреть в пустоту зрачков, лишенных жизненного блеска, по коже идут мурашки как от резкого холода. куникида смотрит еще дольше, опасно долго, на ощупь проверяя чужие границы. а когда он понимает, что тонет, вздохнуть не получается. рядом с дазаем ему не хватает воздуха. ему много чего не хватает с дазаем. не хватает терпения, не хватает времени, не хватает выдержки и самообладания, чтобы остаться в рамках деловых отношений. «это не профессионально» — повторяет себе, пока дрожащими руками повторяет заученные до автоматизма движения для непрямого массажа сердца. куникида дарит свое дыхание и, слыша в ответ судорожный вздох, едва сдерживается, чтобы не расплакаться от счастья и бессилия одновременно. это не профессионально, но он прижимает к себе дазая мокрого, холодного, пропахшего рекой, не в силах ни сказать, ни сделать что-либо еще. — черт, в этот раз было близко, — дазай хрипит и закашливается, в голосе его слышится легкий испуг, куникида сжимает его в объятиях крепче, желательно так, чтобы тот вообще не мог ни слова сказать. — сукин ты сын, дазай… — куникида сам не узнает свой голос, настолько жалко и надломлено он звучит. дазай его довел. окончательно. (или куникида сам довел себя?) никто его не обязывал следить за дазаем, оставлять ему контейнеры с едой под дверью, потому что тот никогда о себе не заботится, вытаскивать из баров, вылавливать из рек, развязывать петли; куникида не должен, но накладывает на изрезанные запястья бинты, заставляет сердце биться, а в легкие дарит свой воздух, куникида заботится о нем очень сильно, сильнее чем заботится о себе и чем о записях в «идеале». (просто однажды посмотрев дазаю в глаза он увидел жажду света) дазай хороший, даже если плохой, даже если из-за него иногда очень-очень больно, дазай любимый невыносимо. и когда в бездне появляется проблеск жизни, проблеск счастья, когда глаза дазая наполняются наконец-то чем-то искренним и привычная маска трескается из-за радостной мягкой улыбки, куникида знает, что осветит дазаю дни даже если придется сжечь свое сердце. (сердце уже давно подчинено дазаю, оно влюблено) — куникида? — дазай слабо упирается руками в его плечи, — спасибо и… прости. он пытается извернуться, чтобы увидеть лицо куникиды, но тот отворачивается. куникида не отвечает, лишь беспомощно закрывает лицо руками, не хотя ни видеть, ни слышать ничего. выдавливает: — в этот раз было близко… очень. в этот раз пульса не было. второй такой «раз» уже его сердце не выдержит. дазай черная дыра, и куникида знает, что на дне его ждет смерть.