грустные глаза

в жилетку куникиды плакаться сладко. он всегда участлив и мягок, неожиданно тактилен, хотя дазаю казалось, что это не в его стиле. — спасибо, куникида-сан, — ацуши виснет у него на плечах, всхлипывает, утирает мокрое лицо об бежевый жилет. и куникида даже не вздыхает об одежде, хотя о своем внешнем виде очень заботится. он обнимает ацуши: крепко, успокаивающе, гладит по голове и сжимает содрогающиеся плечи. ацуши изливается потоком невнятных слов и тихого скулежа, прямо как подбитая собака, а куникида шепотом ему что-то сюсюкает, убаюкивает. дазай смотрит и не знает куда себя деть. он со своими-то чувствами не может справиться, а тут чужие. куникида ему только кивает: принеси водички, принеси платочки, принеси конфетку. дазай ходит туда-сюда, останавливается один раз, чтобы неуверенно погладить ацуши по голове. — все будет хорошо, — говорит он самое банальное, что приходит в голову. он боится что-нибудь испортить, но куникида улыбается мягко, а в глазах ацуши что-то рассветает и он прилипает в объятиях теперь к дазаю. — спасибо вам тоже, дазай-сан! дазай неуверенно обнимает в ответ. он не знает, за что ему благодарны, но на всякий случай говорит «пожалуйста». эта ситуация повторяется несколько раз, на куникиде постоянно кто-то виснет и рассказывает про нелегкую жизнь, а куникида только кивает и говорит что-то успокаивающее. дазай думает, кто же тогда успокаивает куникиду? дазай думает, может, если выплакать все слезы в эту бежевую жилетку, ему тоже станет легче? куникида не осудит, но дазай слишком часто бил свое сердце, чтобы так легкомысленно кому-то открыться. куникида будто понимает, не расспрашивает, не сюсюкает, только лекции читает и раздраженно цокает. они никогда не говорят ни о петлях вокруг шеи, ни о порезах, ни о истинных причинах такой тяги к смерти. и когда дазай все-таки ломается, он тоже не говорит, не признается. он тихо плачет, без слов, без объяснений, в любезно подставленное плечо, на полу собственной спальни. веревка так и болтается где-то на потолке. куникида сегодня без фирменной жилетки, но и без нее плачется прекрасно. это не истерика, это спрессованное и выдержанное годами страдание, оно не плещет фонтаном, а льется тонкой струей. медленно, мучительно, тягуче. дазай заикается в слезах, а куникида тоже молчит, терпит, ждет, только рисует на спине у дазая спирали и вихри и распутывает волосы мягкими движениями. куникида обнимает его крепко, закрывает своей широкой спиной от остального мира, только раз порывается принести стакан воды, но у дазая хватка — железная, а глаза — красные от рыданий. куникида остается. не бросает, не отталкивает, прижимает ближе, так что ощущается чужое тепло. гладит, приручает лаской, утирает горячие слезы с щек. совершенно не колется, дазаю не больно как обычно. ему успокаивающее-тепло. дазай убаюкан своими же слезами, а куникида тянет как колыбельную: — ты справишься, дазай. оно пройдет и больше не будет болеть. я рядом. я помогу, если что, только протяни руку. глаза закрываются, а чужая рука так и блуждает по спине, по волосам. — все будет хорошо, — куникида распевает, сюсюкает. дазай так и засыпает на плече, а куникида что-то ему еще долго шепчет на ухо. куникида остается, не двигается, засыпает под утро, когда веки становятся совсем тяжелыми, а его рука так и остается спутанной в каштановых волосах. дазаю сны сегодня не снятся. он спит, не просыпаяясь. (кому плачется куникида доппо?)