грустные глаза

— сейчас будет больно, — предупреждает дазай перед тем, как уверенным движением вставить выбитую из плечевого сустава кость — он еще помнит, как мори вправлял всевозможные вывихи. дазай тянет руку до характерного щелчка. куникида дергается, но терпит. «все-таки стоило найти анестетик» — проносится в голове. у них с дазаем почему-то сложно с анестезией. с ней не срастается то ли назло, то ли чтоб они не расслаблялись, то ли хуй пойми почему. отношения без обезболивания. копаются друг в друге наживую, дергают за нервы, как за струны. куникида размышляет уныло, что «сейчас будет больно» дазаю стоило сказать во время их знакомства вместо приветствия. а лучше написать на лбу, чтобы каждый раз, когда он попадается на глаза, мысленно себя одергивать: будет больно. не трогай, куникида. будет больно. идеалы будут хрустеть, как сломанные кости, а дазай будет беспечно улыбаться и дразнить. будет самоубиваться вместо написания отчетов, и придется менять все составленное расписание — только ради него. будет больно — натыкаться на его пустой, отсутствующий взгляд. а потом падать в него, и вязнуть не в любви, как это говорится, а в черной холодной пропасти. дазая, наверное, тоже стоило кому-то предупредить, что будет больно (опять). что куникида будет слепить, как яркое солнце в безоблачный день, и что черти в нем найдут что-то очень похожее на воспоминание. что в голове будет жжужать в перемотке чужое имя, чужой образ. чужая смерть вновь и вновь, будто дазаю не хватило ее увидеть один раз (и потом тысячи и тысячи в кошмарах). (а потом будут мучить похожие, но другие кошмары — тяжесть тела на его руках, текущая кровь, блядские последние слова, только глаза цепляются за цвет волос — не тот, не красный) (паляще-солнечный. дазай чувствует, что начинает гореть в нем заживо) их тянет друг к другу то ли магнитом, то ли красными нитями судьбы (по типу ленточки на шее куникиды, которой дазай фантазирует удушиться). тянет, да только они двое сплошные иглы — колются. колет и колет, жжется, болит, бесит. у них в каждом касании, жесте, слове: грубость, раздражение, по-детски дурацкие попытки друг друга задеть, и всегда получается. больно, зато взаимно. (утешение, конечно, слабое) куникида сжимает окровавленное запястье, пока лезвие из рук не выпадает на кафельный пол с звонким лязганьем. дазай морщится — куникида задевает свежие раны. лезет в душу, задает вопросы. дазай не выдерживает, язык его остр, как выпавшее лезвие: — мне не нужен ни ты, ни твоя помощь. куникида даже одергивает руку, будто бы его и вправду полоснули. слова режут неосторожно глубоко. больно. куникида запоминает. и отвечает тем же, когда дазай настойчиво и издевательски не оставляет его на грани нервного срыва. не дает ему в одиночестве упиваться страданием и разрушать себя. слова бьются о ночную тишину. дазай только кивает — квиты. у него после нелегкой жизни болевой порог выше, приловчился. (а потом мучается, что это он не уследил, не уберег, подтолкнул, довел до такого состояния) «ты мне не нужен» — свежие бинты на руках и слезы на рубашке. неожиданно находится потерянная нежность — погладить по волосам, утереть слезы, прикоснуться губами виска, легко, почти эфемерно. так, лёгкими касаниями, утешить, приласкать, приручить. быть искренним, пока никто не видит. поцеловаться со вкусом соли и крови на губах. действует, как анестезия. (спросить обеспокоенно «не больно?», погладить, взять за руку) и не больно. совсем.