грустные глаза

у дазая руки приученные к боли. ломающие кости, сдавливающие плоть, пускающие пули в сердце, пытающие, держащие нож у горла. наполненные жестокостью. прикасается ими — тяжело и остро. в руках ни ласки, ни заботы, ни тепла. дазай прячет руки в карманах — чтобы никого не касаться. потому что его касания — смертельные. убивают саму душу эспера, его способность. дазай обезоруживает своим касанием и оставляет людей беззащитными, поломанными, вывернутыми наизнанку. вскрывает внутреннюю хрупкость. прикоснется и убьет наполовину. а потом убьет остаток, человеческое тело, голыми руками. испачкается в крови по локоть так, что отмоешь, а все равно чувствуется теплое между пальцев. у дазая есть только грязные и смертельные касания. куникида под его руку идет охотно и не боясь. дазай держит руку неподвижно, боится пошевелить, а куникида ластится беззаботно. у дазая в мыслях, что он его убивает, а куникида трется щекой и прикрывает глаза. просит ещё — тихо, жалобно, совершенно не похоже на себя. дазай слегка сжимает пальцы на щеке куникиды. тот беззащитен — без способности, без оружия. куникида перед ним — уязвимое тело, душой нараспашку. не пытается защититься, идет за рукой марионеткой. дазай ведет по шее, под кончиками пальцев сонная артерия, куникида доверительно наклоняет голову, подставляясь. дазай скользит по тонкой коже, считает пульс. давит, и сердце под пальцами бьется живо, звонко. куникида не дергается, не боится. у него мутный, расфокусированный взгляд, будто пьяный. надавить сильнее — дазай его убьет. у куникиды на лице не будет ни страха, ни боли, ни сожаления. дазай припадает к куникиде губами, целует глубоко и резко. кусается. он не приучен к ласке, а куникида ее и не ждет. ему и так хорошо, жарко, мучительно-приятно. они друг в друга вплавляются, как металл, текут, сливаются, и не понятно, где начинается чужая боль, а где своя. кожа о кожу — трение. близко, интимно. взгляды бьются камнями и дают искры — хватит, чтобы спалить всю йокогаму, а их накрывает с головой — пожаром. куникида — железо своих принципов и идеалов, под дазаем гнется, выгибает спину. дазай касается его отвратительно грязно и откровенно, низко, глубоко. горячо, можно обжечься. дазай обжигается и тянется еще. еще и еще, по кругу. куникида перед ним совсем открытый — бери не хочу. у дазая в глазах вселенский голод и вселенская страсть. куникида прикрывает глаза и приоткрывает рот. вылизывает его пальцы, как сладость. старательно, медленно, по одному. мокро и немного щекотно. дазай горит и плавится молочным шоколадом сладко, тягуче. наблюдает с интересом. дазай — бывший исполнитель портовой мафии, а куникида, чистый ангел, на коленях перед ним и на лице нет отвращения. облизывается, охает, путается в простынях совсем не по-ангельски. у куникиды лицо хорошего мальчика-отличника, а на глубине зрачков пляшут черти — дазай отчаянно желает познакомиться. это все так отличается от привычного куникиды, и дазай знает, что это — только для него. персональное предложение. персональный ад и рай одновременно. если бы дазай умел молиться, он бы молился куникиде за свою грешную душу. на коленях, связанный, любой. смотрел бы снизу вверх и ни разу не обижался. снизу — хороший ракурс, чтобы смотреть на куникиду. смотреть, как на божество. (хотя куникида хорош что сверху, что снизу) дазай не умеет молиться и отчаянно импровизирует. отчаянно — хочет еще ближе. хочет, чтобы это не заканчивалось. хочет, чтобы его приучили к ласке. чтобы касались — мягко, приятно, играюще, так, как он не умеет. дазай хочет, чтобы ночь не кончалась. у него личное солнце и личный рассвет — прямо под пальцами. прямо под пальцами — стоны, всхлипы. дазай думает — сделал больно. а куникида просит еще и не сопротивляется. и дазай дает. щедро, от души. до синих засосов и красных царапин. у дазая руки не приучены к ласке, но приучены к куникиде доппо.