грустные глаза

дазай спит. сон прижимает голову тяжелым камнем. давит на ребра, на сердце, на легкие, дазаю ничего не снится — перед глазами только абсолютная чернь. завывающий холодный космос. рыхлый, липкий; барахтаешься в нем, путаешься, а тянет ниже, ниже, и еще-еще ниже. тянет

на

дно.

темнота густеет, твердеет бетоном, штукатуркой сковывает руки — не пошевелиться. глаза холодеют, в них льдом застывает влага, воспоминания, отражение. в них льется бездна, пустая картинка, и дазаю не отвернутся. закрывает глаза — и так же темно. он молчаливый наблюдатель. свидетель мрака, хранитель омута. вокруг него абсолют, ноль. и тянет.

тянет.

тянет

вглубь, хоронит, придавливает крышкой гроба и тяжестью земли. дазай ничего не может сделать. с пустотой невозможно бороться — она отсутствует. он в ней растворен по атомам, расплавлен, вшит. он сам — пустота. и не скажешь — он снится пустоте или она ему. темные сны самые крепкие. сон без снов, будто умер. после него дазай просыпается, как выныривает из болота: склизко, холодно, засасывает обратно. тело кажется невыносимо тяжелым, а голова еще тяжелее. судорожно дышит и стискивает подушку. моргает — а в глазах вся та же темень, ночь, часа три. одеяло в ногах запутано веревкой. включить ночник — чтобы не темно, не так, как во сне. мотыльком цепляется за теплый свет, за слабый отблеск луны, за мигающий экран телефона. читает репосты наоми про астрологию, листает инстаграм. заполняет голову хоть чем, главное, чтобы не пусто. думает написать куникиде и спросить, во сколько он родился. не пишет — засыпает. сон давит на голову, топит чернильной вязью. перед глазами опять черно. вакуум — ни сна, ни картинки. могильно-спокойно. душит, душно. тихо. сны и бессонье всегда безмолвны, как пропасть. днем дазай шутит, смеется, кривляется, сыплет из глаз яркостью — громко, весело-надрывно. спугивает тьму, заполняет пустоту — пустым весельем, бумажным конфетти. стряхивает сны с плеч, а они скользят по плащу, цепляются за подол, лезут в карманы. шепчут: спи.

спи.

спи.

(тони! тони! тони!)

— шумом волн бьется в голове. плеск воды — речная гладь сотрясается прыжком с моста. заливает горло, тяжестью сдавливает легкие. дазай тонет, как в сон проваливается. перед глазами искаженное мутное зеленовато-голубое небо. закрыть глаза — перед ними ни жизни, ни блика. тянет на дно. дазай засыпает, умирает. не вдохнуть, не выдохнуть. не пошевелиться, тяжело, глубина давит. он путается в реке, как в одеяле, как во сне. как шея путается в петле, которая никогда не затягивается. не затягивается — мешают, будят. вырывают — из петли, из реки, из сна. у дазая стеклянные безразличные глаза — смотрит ими в небо. натыкается на куникиду. светлые волосы закрывают солнце, лицо у куникиды пасмурное, беспокойное; куда-то делись очки и взгляд нараспашку — в глазах мутная речная зелень, такая же, какую дазай наблюдал из-под толщи воды. такая же, какую дазай откашливает из легких. куникида злится, ругается, трясет за воротник. держит за лицо, смотрит, ищет там что-то. дазай знает — искать нечего. (куникиде в нем искать нечего). сам же к нему тянется дрожащими руками, как с дна тянулся к угасающему отблеску неба. тянется цветком к солнцу. притягивает к себе и устало макушкой утыкается в плечо. спал сегодня часа два, не больше. совсем устал. доспал бы на том свете, да не дали. разбудили от смерти. и дазай, будто и правда проснулся наконец, проснулся по-настоящему. и куникида тут рядом. как дазаевский ангел-хранитель: оберегает, спасает. жаль, что нашли они друг друга слишком поздно: в дазае хранить уже нечего. (только хоронить) (дазай тянется синими губами к светлому виску. притереться, пригреться, почувствовать реальность. на зубах песок и ил, на плечах пальто с чужого плеча — куникида вот думает перед тем, как прыгать в воду. куникида думает. а дазай тянется, привстает на носочки — чертова разница в росте. дазай тянется, может быть,

к жизни?)

дазай много и часто умирает. и все просыпается. просыпается то в сон, то в реальность. умывается холодной водой, открывает окна, открывает на телефоне разбор совместимости близнецов и девы. встречает рассвет в окружении пустых бутылок и пустых пачек быстрорастворимой лапши. после бессонных ночей собирает себя, как пазл. пазл из разных деталей, кусочков, обломков. не крепится, не стыкуется, не подходит. дазай перевязывает бинтами, чтоб хоть как-то. хоть как-то жить. днем сонная тяжесть оседает, как песок в реке. иногда тревожно вздымается, закрывает веки, заливает глаза. тянет руки, ноги, голову к земле, наливает тело свинцом. дазай дремлет, качается на волнах, то заснет поглубже, то почти проснется. на грани. сны легкие, почти невесомые. в глазах светло: солнце с окна. дазай не спит, скорее мечтает. тянется к теплу: впереди дразнят золотистые блики, под пальцами шуршат красные цветы. его словно кутают в одеяло. укачивают слабым ритмичным движением — вверх, вниз, вверх, вниз. в волосах гуляет ветер чужого дыхания. дазай не понимает — снится или нет. только тянется ближе — еще, еще. тянется к теплым рукам, подставляет голову, всего себя. красное ластится, скользит ленточно. похоже, похоже, похоже… в затылке смутно движется воспоминание, раздражает глаза речным песком… красное…

красное…

красное…

— ода?..

сердце бьется так сильно, что, кажется, ударяется о ребра. у дазая вся кровь словно уходит, изливается в пустоту. его холодит, он не чувствует тела. зрение затягивает тучей — темно. смотрит в бездну — она пестрит алым, бордовым, винным. видит знакомое лицо: смазанное, искаженное. ода отворачивается, медленно, будто не имея сил. будто не имея сил посмотреть на дазая, отворачивается — и его волосы сливаются с окружающей красной пучиной, движутся в ней, как свои, как ее часть. ода уходит, растворяется в глубине сна. дазай тянет к нему руку, кричит. ни движения

ни звука

ни вздоха

не получается, не выходит — он как в желе. пустота все так же безмолвна, только дазай зовет, умоляет, надрывается. в глазах влажно, горло заливает металлический привкус. кровь — ее сложно забыть. и она везде: на языке, в глазах, вокруг, дазай ей задыхается и ей тонет. руки его в крови, он на них смотрит, а это и не сон. это реальное воспоминание. это уже было. из этой реки ему не вынырнуть. даже неба не видно. «проснись!»

«проснись!»

кричит себе все так же беззвучно.

— проснись, осаму… — проснись… и дазай просыпается. в груди тяжело — словно целые легкие набрал воды. сердце испуганно бьется, он жадно, голодно дышит. кошмар холодным потом стекает по спине. не отпускает, скребется. (не отпускает: все снится, снится, преследует одно и то же имя, одна и та же смерть, один и тот же цвет, одна и та же кровь). дазай лежит взглядом в потолок — как со дна на расплывающееся над головой небо. щурится, и поздно понимает, что это не солнце слепит, это куникида. поздно понимает, что держится за его плечо. поздно понимает, что что-то стекает по щекам и капает с подбородка. поздно понимает, что это не речная вода. куникида поднимает руку — стереть слезы с щеки. дазай слабо отворачивается, опускает голову. — я звал кого-то? — голос у него взбудораженный. почти безумный. — что? — я звал кого-то во сне? куникида не отвечает, и дазай не решается посмотреть ему в лицо. разглядывает свои руки — не красные, хотя кажется, что они все еще в крови. дазай путается. путает сны, реальность, воспоминания. (тяжесть тела на его руках, текущая кровь, последние слова…) и в реальности, и в воспоминаниях, и во снах. дазай это пережил миллион и миллион раз, каждый — будто в первый. держит ладонь оды между своими, отпустить не может — их как сковало, сцепило. во снах он никогда не видит его лица — оно размыто, там только отражение кривого зеркала. не видно глаз, но дазай чувствует взгляд — угасающий, леденеющий. свой взгляд не отвести — дазай часто моргает, закрывает глаза — а эта картинка выжжена на подкорке мозга — от нее не убежать. она выгравирована на внутренней стороне застывших широко распахнутых век. кровь заливает руки, течет вниз сознания — на дно, набирается, набирается, как в бассейне. сначала слегка смачивает щиколотки, потом греет бедра, поднимается к сердцу. дазай — лед в стакане, ему не утонуть. даже когда кровь застилает глаза, его взор все так же направлен на оду, медленно опускающегося на дно, растворяющегося в алой мути сна. ода открывает рот — и абсолютно молчит. дазай пытается прочитать по губам, но получается бессмыслица. ода говорит:

— …

а дазай кричит, не слыша себя.

с губ слетает только легкое шипение поломанного радио.

***

все чаще сны приводят дазая к куникиде. к его дверям, к его кухне-ванной-дивану-футону… к тихим полуночным разговорам, скомканным простыням, соленым слезам и зеленому чаю — куникида верит в его успокаивающие свойства и пьет кофе. дазаю не помогает. дазая даже не греет, хотя горячая керамика кружки обжигает холодные руки. холодными руками куникиде под футболку, будто дазай и так не занял собой слишком много места на его футоне и в его квартире. будто ему мало натянутого до ушей одеяла и еще пледа сверху. будто — это все лишь предлог. дазаю не жаль. он не умеет испытывать жалость. особенно к себе. и ему не жаль, но он рад, что можно спрятать лицо с неприятными эмоциями в объятиях. рад что волосы куникиды щекочат лицо сильнее, чем щекочет горло подходящая комом истерика. сглатывает ее поглубже, на дно. не сейчас, не надо, не уместно. дазаю не жаль. это куникиде жаль, кажется, всех на свете, кроме себя. куникида хороший, хотел бы сказать дазай. говорит: — прости, что приношу тебе проблемы. куникида молчит. наверное, принимает извинения. наверное, устал от чужих проблем настолько, что нет сил вымолвить ни слова. дазай всегда так — ложится на сердце последней каплей. последней каплей терпения, последней каплей до нервного срыва. — приноси. приноси их, сколько хочешь. — только, — добавляет куникида через пару минут слабым шепотом, — разреши мне помочь… дазай не отвечает. дазай ворочается во сне и раскидывается звездочкой и хотел бы (правда), чтобы это была самая большая из принесенных им куникиде проблем.

***

— ода!

— одасаку!

— не оставляй меня!

звук никогда не покидает его голосовых связок. только першит и режет в горле. дазай бьется тихим безумием, тихой истерикой, плачет, рыдает, воет от боли, и разбивается об вакуум космоса. ни звука, ни тепла, ни сил.

беспомощен.

оставлен один.

бродит по подворотням, путается, теряется, бежит. упирается в повторяющие друг друга кирпичные стены, тупики. выхода нет, ему не выбраться. оды тоже нет. дазаю из него не выбраться. не выбраться из кошмара. не выбраться из воспоминания. не выбраться из жизни. не выбраться из этого сна. — ода!.. — я здесь, я здесь… — тихо, на грани шепота, на грани сна. дазай чувствует тепло на своем лице. светлые пятна расплываются — вот-вот и мог бы проснуться. — спи спокойно, я с тобой. …он не просыпается. жмется к теплу и проваливается глубже, сквозь кошмар, в безразличную темноту.

***

куникида оглядывает его странно-печально. дазай забывает улыбнуться и пошутить про свое опоздание. взгляд куникиды копьем в сердце. не смешно, не весело, края маски не сходятся. горьковато-искренне. хотел бы дазай знать, почему. но куникида, конечно, ничего не говорит. погружается в себя глубже обычного, как в раковину прячется. (дазай читает по глазам — там больно)

***

руки обременяет кровь, придавливает к земле. тело не слушается, расплывается в пустоте. сердце сжало иглами страха — прошли насквозь. дазай дышит рвано, часто, задыхается, захлебывается воздухом. тук!

тук!

тук!

стучат кости, зубы, сердце. дазая лихорадочно трясет — засасывает в трясину, глубже и глубже. нос забил тошнотворный запах крови и мяса. дазай смотрит на руки — в чужой крови. он нутром ощущает — не своя. ощущает тепло и вязкость, чувствует оседающие между пальцев ошметки, путающиеся клоки волос. сжимает чьи-то кости. все красное

красное

красное…

и тут вспышкой молнии — ярко-желтое, бьющее по глазам. дазай резко одергивает руку, не понимая, как это получилось, и просыпается от собственного вскрика. дазай не понимает, не понимает, не понимает… (тяжесть тела на его руках, текущая кровь, последние слова…) это не его кошмар. не куникиды. тяжесть — не куникиды; кровь — не куникиды; слова… куникида говорит, а дазай смотрит на беззвучные губы, теряющие свой жизненный цвет. крови становится больше, она льется из куникиды: из рта, из глаз, из сердца, течет по рукам; дазай держит его ладони в своих, чувствуя как по пальцам теплится и стекает чужая жизнь. у куникиды глаза — мутное стекло, не разглядеть. говорит слова — не расслышать. умирает, утекает ярко-красным сквозь пальцы. дазай молча наблюдает, не в силах ничего сделать. он все никак не просыпается. его не отпускает. он не отпускает — еще чувствует руку куникиды в своей. еще чувствует, когда отмывается от сна под холодным душем. а ощущение крови на руках не отмывается. ночной кошмар льдиной лежит под сердцем. не спит — добирает сон урывками на работе и в метро. куникида злится, хотя глаза у него совершенно не злые. беспокойные.

***

беспокойные. у куникиды беспокойные глаза, когда он смотрит на дазая. на дазая, только-только начавшего дышать, только-только почувствовавшего биение своего сердца. сердце бьется, легкие наполняются воздухом, пульс хороший. только ребра, кажется, сломаны — куникида перестарался с непрямым массажем сердца. дазай не умеет делать непрямой массаж сердца, не умеет делать искусственное дыхание. он не возвращает жизни, только забирает. он не спасатель. (ему, такому, в вда не место) (зато с куникидой они сходятся: дазай умирает, а куникида откачивает) будь они с куникидой, поменявшиеся местами, ролями — дазай бы его не спас. дазай уже не спас. уже не спас одного дорогого человека. поэтому дазай рушит планы и идеалы куникиды, чувствуя, что в погоне за ними тот может сорваться, как с крыши небоскреба. может в них утонуть. сгореть в них заживо, отравиться их ядом, задохнуться их дымом. поэтому дазай тонет сам, чтобы не тонул куникида. тонет в реке, в венозной крови, в петлях и веревках. тонет в куникиде. у него глаза бездонные. (тонет. тонет в снах, похожих на реальность. тонет и боится. боится не проснуться из этих кошмаров — красно-желтых, золото-кровавых. боится не спасти. сгубить, довести, утопить, утянуть на дно.)

***

темная подворотня, мокрый асфальт. дождь, плащ, прилипнувший к спине. тяжесть тела на руках, тяжесть тела на руках, тяжесть… руки к рукам. руки в крови. темная подворотня, мокрый грязно-красный асфальт. грязно-кровавый плащ, красные промокшие бинты, красный на жилете, винное пятно на рубашке — красный на черном не видно. видно: кровь…

кровь…

кровь…

руки к синим губам — они двигаются, повторяют одно и то же. повторяют:

— …

не расслышать. проснуться.

дазай просыпается в ночной мгле квартиры, не сразу понимая, что проснулся. сон держит острыми когтями за шею, за ребра. сдавливает грудь параличом. утром — прячется в глубине зрачков; дазай старается не смотреть в зеркало в ванной. старается не смотреть в зеркало, закрывает глаза. холодный душ, холодный кафель — не свой, не своя ванная. кухня-ванная-футон, сегодня без промежуточного дивана. сегодня без зеленого чая. без одеяла, без пледа, без футболки, кожа к коже, не холодно. похоже на сон, но сны сегодня не снятся. не снятся.

***

(тяжесть тела на его руках, еще теплая кровь, слова…) (— это не твоя вина, — говорит он мягко, а в глазах смирение. из уголка губ ядовитой змейкой ползет крови тонкая нитка.) воздух — трясина; неприятно липнет во рту и горле, тяжестью оседает на теле, не давая пошевелиться. пахнет кровью, но дазай понимает это не сразу. до него все доходит, словно через толщу воды — с опозданием, с искажением, подернуто рябью. руки в крови, все в крови, абсолютная холодная тишина. кажется, идет дождь — плащ мокрый. пытается сделать какое-нибудь движение. открывает рот, как рыба, но воздух не пропускает ни звука. он как будто на дне, придавленный глубиной океана. будто во сне — не может ничего сделать. темно, какая-то очередная подворотня, повторяющаяся и в жизни, и во снах. всегда одинаково похожа на все предыдущие. руки к рукам — как сковало, сцепило. липнет тепло-вязким. пульс под пальцами холоден и спокоен, даже не надорвется. пальцы покалывает, все онемело, в груди сдавило и не забыло отпустить. капли крови окрашивают солнце волос в темно-красный, и это на что-то очень похоже. на преследующий кошмар. (куникида говорит, дазай обычно просыпается на этом моменте.) — это не твоя вина, — говорит куникида, звуча почти щемяще-заботливо. на лице ни страха, ни злости, ни боли, только безмятежность приближающейся смерти. он закрывает глаза, у него мирное лицо, будто сейчас уснет и увидит лучшие сны. дазая ломает, как стекло, вдребезги. сны безмолвны, а тут режет по ушам, рвет, рвет будто нитку его пульса. громко. трещит по швам, бинты расходятся. ацуши звучит гораздо тише, почти покойно: — йосано не отвечает… (реальность булыжником таранит черепную коробку, крошит кости в пыль) не отвечает. дазай не просыпается, не проснуться. он и не спит. не сон, не снится, реальность. (дазаю очень хочется проснуться. «просыпайся»

«просыпайся»

«просыпайся»

вот так, и себе, и ему. просыпайся — по буквам, тихо, вместо всех других несказанных слов. «не оставляй меня» — это уже было.) маски у дазая не находится. ни напыщенной дурашливости, ни пустого веселья. находится только свое лицо — родное, то, которое он избегает видеть даже в зеркале. ацуши строг и резок, держится на ногах крепко. где такому научился? (не у куникиды ли?..) — дазай-сан, надо в больницу! (надо проснуться!) дазай надеется, что когда куникида говорил о том, что пустит его за руль своей машины только через свой труп, это было не буквально. дазай надеется, надеется… надеется много на что. надеется проснуться.