Глубокий омут

– Ты каждый раз будешь спрашивать? – с интересом поинтересовалась Ада, подплывая ближе. По её насмешливому виду, Ника поняла, что лучше ей не отвечать, а то совсем засмеют, поэтому просто махнула на русалку рукой. – Жалко мы погулять не можем, – посетовала только художница на прощанье. – Здесь неподалеку красивая поляна есть. Там столько цветов, ты бы видела – всё заросло. Девушка не обратила внимания на то, как загадочно улыбнулась русалка, но уже на следующий день Нику ждал сюрприз. На её зов никто не выплыл ни из-под воды, ни из камышовых зарослей, зато кто-то крепко обнял девушку за пояс, притягивая к себе. – Звала? – знакомый, чуть насмешливый и чуть ласковый голос мурлыкнул над её ухом. Подпрыгнув от неожиданности, Ника обернулась и уперлась взглядом в знакомые бледно-розоватые губы. Выше нашлось и остальное лицо русалки. – Но как ты… – Я же говорила, мы можем выходить. Чем ты слушала, дорогая? – чуть нахмурилась Ада, но в её глазах плясало веселье: «Испугала-испугала!». – Но, ты же… я… как-то не подумала, – смирилась Ника, четно пытаясь вспомнить, почему именно она считала, что Ада этого сделать не может или никогда не делала, но от удивления всё позабыв. Она отошла на шаг, посмотрев на русалку. Та была в длинной, аж до пят, свободной белой рубахе, подпоясанной чем-то странным. Кажется, чем-то сплетенным из травы. Волосы, в сухом виде оказавшиеся богатого, темно-рыжего цвета, были слегка волнистыми и очень длинными, почти до колен. «Не зря пишут, что распущенные волосы были отличительным знаком русалок, – подумалось Нике. – Такое богатство сложно не заметить!». Ада сделала шаг назад, осматривая Нику, а затем повела плечами и девушка с изумлением увидела, как рукава рубахи стекают на землю, да и подол существенно укоротился, теперь не закрывая даже бледных колен русалки. Теперь на ней скорее было короткое белое платьице. Тонкое и легкое, что чуть просвечивало на солнце. – Теперь я больше похожа на человека? – спросила Ада, покрутившись на месте. Подол игриво приподнялся, открывая взору ровные белые бедра и Нике как-то сразу вспоминалось, что белья-то на русалке, скорее всего нет. Отчего-то это заставило девушку слегка покраснеть. – Похожа, – подтвердила она, раз уж такое дело, решив сегодня оставить мольберт где-то в кустах, надеясь, что никому он нужен не будет. – И ты так любую одежду можешь? – поинтересовалась художница, когда русалка подхватила её под локоток, явно желая посмотреть-таки ту интересную полянку. – Нет, только рубаху. Вот разве что вот так чуть убрать могу, а дальше никак. Даже пояс не могу, приходится осоку рвать и закручивать. Ну, что стоишь? Пойдем уже, – она настойчиво толкнула Нику бедром, заставив пошатнуться. Девушка рассмеялась, легонько дернув русалку за прядку волос и, другой рукой, удобнее перехватила корзину с пледом и едой. – Ну, пошли. Полянка, будто ожидая гостей, в тот день была на диво хороша – солнце пробилось сквозь прогалину в листве и щедро залило светло-зеленую траву, и будто подсвечивая изнутри пестрые цветы. – И правда красиво, – выдохнула русалка, отлепляясь от Ники и пробираясь на середину, рухнув на землю раскинув руки. Девушка поспешила следом, боясь, что в высокой траве она просто-напросто не найдет Аду. В итоге и впрямь чуть не пропустила – едва не наступив на неё. Та рассмеялась, садясь и одергивая норовящую задраться юбку: – Пытаешься мстить за свою царапину? На рубахе расцветали зеленые мазки свежего сока, волосы растрепались, частью раскинувшись по траве и создавая будто рыжий полог, сейчас даже какой-то желтоватый – из-за солнца. Сейчас русалка не походила на лесного духа, а казалась просто обычной горожанкой, приехавшей отдохнуть на природе и наслаждающейся каждым мигом. Художница подумала, что нарисовала бы ещё картину с Адой – вот такую, солнечную и летнюю. Хотя, пожалуй, это было не её место – русалка не казалась теплой, даже не смотря на мягкий, сейчас, цвет волос и улыбку от неё веяло озерной прохладой. Впрочем, в жаркий день это было очень приятно. – Да, ты меня поймала, – фыркнула в ответ Ника, присаживаясь рядом. – Я всё думаю, как же тебя прищучить, вот потоптаться хотела. – Даже та-ак? – расхохоталась русалка и вдруг опрокинула девушку, рухнув сверху и пощекотав её под ребрами, вызывая громкий взрыв смеха – щекотки Ника боялась, и особенно такой – легкой, быстрой и по ребрам. Она попыталась отпихнуть Аду, но, не смотря на тонкую фигурку, та оказалась, то ли тяжелой, то ли прижималась слишком сильно, поэтому у Ники только вышло натянуть рубаху, четко обрисовывая тонкой тканью, что высокую грудь русалки с едва заметно просвечивающими розоватыми ареолами сосков, что чуть выпирающий, изящный животик. И Ника поймала себя на том, что после такого вида даже смеяться уже получается как-то натянуто, даже если тебя в этот момент щекочут. Наконец, русалка, прижавшись напоследок, откатилась от художницы и потянулась на теплом солнце. – Люблю пруд, – поделилась она, прищуривая глаза и морща тонкий носик. – Но там тепло только вечерами срединного месяца лета. Привыкаешь постепенно, но иногда хочется погреться. – А что же ты не выходишь? – Ника одернула сбившуюся юбку и вернула на место задравшуюся майку, чтобы вырез был не на горле, а на груди, а край не под грудью, а по кромке юбки. – Выхожу, почему же нет, – Ада удивленно покосилась. – Но мне сложно одежду долго держать. А без неё нынче не походишь уже – больно людей много в лесу стало. Да и вот так погреться только летом можно. И то – не всегда. – А зимой ты никогда не выходила? Я читала, что русалки даже в работницы нанимались раньше. – Так то раньше! – всплеснула руками Ада. – Раньше проще было! Приходишь, скажешь, что погорелица – приютят, накормят. Работу какую дадут. А нынче что? Нынче документы просят, за ночлег денег, какая уж там работа и приютить. – Твоя правда, – вздохнула художница, повернувшись и вытаскивая из травы корзинку, которую успела туда сунуть раньше. – Я обед принесла сегодня, будешь? Ада заинтересованно сунула нос в корзинку, вытаскивая для начала плед, затем пластиковые контейнеры со съестным. – Какие забавные, – удивилась она, повертев один. – Никогда таких не видела. Это точно удобнее, чем в тряпочку заворачивать! – Да, прогресс потихоньку двигается, – Ника улыбнулась и поднялась, расстилая плед. Ада переложила на него еду, в середину уложив бутылку с холодным чаем. – Я давно человеческую еду не ела, – Русалка удобно устроилась на пледе и открыла бутыль, сразу делая пару больших глотков прямо из горла – видимо долго без воды ей было тяжело. – Но помню, что раньше это было приятно. – Теперь я боюсь, как бы тебе моя стряпня не показалась противной, – вздохнула художница, открывая контейнер с сандвичами, классическими: с ветчиной, сыром и листиком салата. Ещё на импровизированном столе был летний салат и два куска пирога с яблоками – последнее, правда, от бабушки, Ника не умела печь так, чтобы пирог был мягким и сочным, но не растекался в полужидкое месиво. Она зря боялась – Аде понравилось всё. Сама Ника с пирогом уже не справилась, и русалка, растянувшись на пледе и пристроив голову на колени к лежащей Нике, лениво отщипывала от её куска крошки – кидая их в рот. Её собственный кусок уже был давно и надежно ею же уничтожен. – Хорошо-о, – протянула русалка, прикрывая глаза. – Тебя не разморит на солнце? С непривычки-то, – обеспокоилась вдруг Ника, осторожно погладив струящуюся медь её волос. Мя-ягкие. Приятно скользят между пальцев, будто только что вымытые, удобренные масками и бальзамами, высушенные и тщательно расчесанные. – Не бойся за меня так, я же не человек, – мурлыкнула Ада, поворачиваясь и скользнув рукой по бедру Ники, а потом выше – под майку, проведя ладонью по голой коже. Девушка сглотнула, уже не вздрагивая и не глядя осуждающе на русалку – слишком нравилось. – Вода может разогреться, испариться. Но если что, у нас ещё остался чай. Самое страшное, что может произойти – волосы станут чуть короче. Но когда я вернусь в родной пруд, то и они вернутся на место. Русалка быстро перебрала пальцами, вызвав у художницы смешок, и убрала руку. Солнце медленно начинало ползти к закату – и как бы ни хотелось ещё поваляться на солнышке, но нужно было собираться. Русалке было уже сложно поддерживать морок платья, а Ника обещала помочь бабушке в стирке. – Может, я принесу тебе одежду, и мы погуляем чуть дальше? – поинтересовалась Ника, вынимая из кустов мольберт с холстом – за два-три часа никто на них не позарился. – Давай, – Ада, уже в воде, но ещё мочившая волосы, потянулась. Намокшие кончики тянули остальную массу вниз, так что двигалась русалка чуть медленней. – Покажешь мне здесь всё. Я давно у людей не бывала. – Вот и хорошо, – просияла девушка. И уже вечером, лежа в постели, вдруг подумала – а не привести ли русалку домой, в гости? Наверное, это была плохая идея, всё же русалки – это лесные духи, шаловливые и любящие от души поозорничать, но, тем не менее, соблазн был велик. Посидеть с ней в маленькой комнатушке на чердаке, принести ароматного и горячего чаю с медом, может испечь блинчики. Ника и сама толком не понимала, что в этом такого, почему так ёкает сердце, когда она представляет такую пасторальную картинку, но, тем не менее, хотеться не переставало.