Обручальное кольцо

Игроки Сан-Хуана могли сказать, что Ойкава уже сожалел о том, что позволил всей Аргентине узнать, что он женат. Его социальные сети наводнили вопросы, требующие рассказа о том, кто эта счастливица. Каждое интервью, на котором он присутствовал, включало в себя, по крайней мере, пять минут того, как интервьюер допрашивал Ойкаву о его браке. Папарацци даже начали следить за ним, надеясь поймать его и его тайную жену на свидании. Как и раньше, Ойкава пытался избежать этой проблемы, просто не надевая кольцо на публике, надеясь, что все забудут о его существовании. Но было уже слишком поздно, и внезапное публичное исчезновение обручального кольца Ойкавы с его шеи подпитывало безумие СМИ слухами о разводе. В конце концов Ойкава отказался от попыток вести себя по-хорошему, в любом случае это было не в его стиле. Он снова надел кольцо, и всякий раз, когда кто-то пытался спросить его об этом, он просто делал вид, что его испанский не так хорош, и намеренно неправильно истолковывал вопрос. Всё это привело к драматическому завершению, когда интервьюер спросил Ойкаву о его жене и вместо этого получил десятиминутную тираду о космосе и о том, как правительство скрывает существование инопланетян. Вместо того, чтобы разрушить его авторитет, как серьёзного спортсмена, космическая речь Тоору стала вирусной. Людям это нравилось. Казалось, что каждый уголок аргентинского интернета был забит инопланетными мемами Ойкавы, и в одночасье все забыли о его тайной жене. Все, кроме волейбольного клуба Сан-Хуан.

***

Достаточно было того, что Ойкава отказался рассказать им что-либо о своей супруге. Он знал все сплетни об их женах и подругах, и было бы справедливо, чтобы он тоже делился ими. Нет, Ойкава, казалось, упивался тем, что у него есть маленькая пикантная тайна. В первый раз, когда Тоору позвонил жене, его товарищи по команде были более, чем удивлены. Его голос был, по крайней мере, на октаву выше, приобретая восхитительное певучее качество. Они не могли в это поверить. Этот человек мог подавать волейбольный мяч со скоростью сто двадцать километров в час, а здесь он дулся, как маленькая девочка. – Он муж или жена, – проворчал один из игроков после того, как Ойкава издал особенно громкий смешок. – И почему он говорит по-испански? Разве его жена не японка? – А кто ещё это может быть? Он говорит "mi amor", как и любое другое предложение. – Не знаю, он каждый день получает письма от фанатов, это может быть кто угодно. Ой, – три игрока ударили нападающего, который предположил, что Ойкава был неверен. Повернув голову в сторону суматохи, Тоору увидел, что его товарищи по команде шпионят за ним. Он преувеличенно подмигнул им и тут же перешёл на скорострельный японский. – Ну и идиот, теперь он знает, что мы его раскусили, – сказал либеро.

***

И либеро был прав, хотя Ойкава никогда не отказывался от боя. Вместо того, чтобы удалиться в свою комнату и позвонить жене наедине, Тоору взял в привычку ходить по общежитию поздно вечером в одних боксёрах и наушниках, разговаривая с "mi amor" по телефону, крутя обручальное кольцо на пальце. Поначалу команда была в восторге от того, что Ойкава всё ещё разговаривал со своей женой по-испански, навострив уши, надеясь получить хоть какую-то информацию об отношениях связующего. Каждый вечер разговор начинался одинаково, и Ойкава повторял каждую деталь своего тренировочного плана с того дня. Это было невероятно скучно. – Какая женщина хочет знать, сколько прыжков на ящик сделал в тот день её муж? Это буквально одно и то же число каждый день! Как она может это слушать? – Заткнись, он сейчас скажет что-нибудь интересное, – прошипел либеро. И действительно, Ойкава наконец закончил отчитываться об утренней пробежке и сказал с нежной улыбкой: – Ах, mi amor, это напоминает то время, когда мы были вместе... Все бросили свои занятия и сидели очень тихо, ожидая, что Ойкава наконец-то расскажет им о своих отношениях. Тоору помолчал, обводя взглядом безмолвную гостиную. Когда он наконец снова заговорил, то перешёл на японский, и каждый член волейбольного клуба Сан-Хуан был готов заплакать от разочарования. Это происходило каждый раз. Ойкава никогда не ошибался. Он говорил по-испански о самых обыденных вещах. О погоде, сколько он присел в тот день, то, что он ел на ужин. И как только разговор становился хоть немного личным, Ойкава переключался на японский и полностью исключал своих товарищей по команде из разговора. Однако, была одна вещь, которую Ойкава не мог скрыть.

***

– Его жены нет в Японии, – объявил однажды центральный блокирующий, очень гордый собой. – Что? Почему она говорит по-испански? – Это да, но, – блокирующий размахивал толстой стопкой цветных распечаток электронных таблиц. – Я следил за тем, как Ойкава пользуется телефоном. Мы знаем, что он обычно звонит жене между девятью вечера и полуночью, но я также заметил, что он не пользуется телефоном по утрам. Но ровно в одиннадцать утра он пишет кому-то с этой глупой улыбкой на лице, а потом приклеивается к телефону, пока не ложится спать. – Ну и что? Утром его жена занята. Что тут такого? – Ах, но мои друзья. Из этих данных следует, что жена Ойкавы бодрствует, по крайней мере, с одиннадцати утра до полуночи по аргентинскому времени. Однако, поскольку Япония находится на двенадцать часов впереди, это означало бы, что жена Ойкавы бодрствует с одиннадцати вечера до полудня по своему собственному времени. Если только Ойкава не женат на сове, единственный разумный вывод состоит в том, что его жены нет в Японии. – Тогда где же она? Её здесь нет, это точно. Мы ничего о ней не знаем и никогда не узнаем, где она на самом деле. Блокирующий швырнул свои таблицы на стол. – А что нам известно о миссис Ойкаве? Она японка. Она прекрасна. Она встречается с Ойкавой ещё со школы. Она говорит по-испански. Мы повторяем эти факты в своей голове снова и снова, но мы забыли один важный. – Калифорния! – взволнованно крикнул кто-то. – Да, именно так. Ойкава женился в Калифорнии. По моим расчётам, если жена Ойкавы всё ещё в Калифорнии, это означает, что она просыпается в семь утра и пишет ему сообщения в течение всего дня, пока он не ложится спать около 8 вечера по её времени. Центральный блокирующий был гением. Ойкава недоумевал, почему "California Gurls" Кэти Перри внезапно стала всеобщей любимой песней.