Обручальное кольцо

Когда давний главный тренер мужской сборной Аргентины объявил о своей отставке, вокруг аргентинского клубного волейбола поднялась большая тревога. На международной арене дела у национальной сборной шли довольно плохо, и общее мнение сводилось к тому, что команду нужно перестраивать с нуля. Члены волейбольного клуба Сан-Хуан вздохнули с облегчением, когда Хосе Бланко был назначен новым тренером сборной Аргентины. Те, кто сейчас находился в составе, были уверены, что их места в безопасности. Недавние призывники надеялись, что их позиции станут более постоянными. В общем, уход Хосе Бланко из их команды в национальную сборную был выигрышным для всех игроков Сан-Хуана, имевших международные стремления. То есть для всех игроков, которые были аргентинцами. Ни для кого не было секретом, что Ойкава приехал в Аргентину специально, чтобы играть за Хосе Бланко. И ни для кого не было секретом, что Ойкава был любимым игроком Сан Хуана Хосе Бланко. Факт, из-за которого некоторые члены тихо возмущались. Лица всех оживились, когда Бланко объявил о своём скором отъезде, кроме Ойкавы, лицо которого заметно потемнело. Большинство членов команды были слишком взволнованы собственными международными перспективами, чтобы заметить недовольство, написанное на лице Ойкавы, но это не ускользнуло от внимания капитана Сан-Хуана, Сантьяго Корреа. Большинство членов волейбольного клуба Сан-Хуан предполагали, что Ойкава останется в Аргентине на несколько лет, прежде чем вернётся в Японию со своей женой. Только Корреа и Бланко знали, что Ойкава потихоньку оформлял документы, чтобы стать натурализованным аргентинским гражданином. Корреа не был уверен, что Ойкава действительно пойдёт на это. Натурализация означала отказ от японского гражданства, и, похоже, его супруга не собиралась переезжать в Аргентину, чтобы быть с ним. Сборная Японии была сильна, но ещё несколько сезонов с Бланко и Ойкавой, и они будут готовы бросить вызов гениальному связующему Японии, Тобио Кагеяме. Но Бланко уже уходил. У Ойкавы не было времени. Корреа не жил в общежитии, но к концу недели стало известно, что ночные звонки Ойкавы жене стали мрачными и серьёзными, и Ойкава уходил в свою комнату на несколько часов. Члены клуба Сан Хуан были убеждены, что без Бланко время пребывания Ойкавы в Аргентине ограничено, и они в шутку жаловались, что Ойкава ускользнёт от них прежде, чем кто-либо из них встретится с его тайной женой. Корреа не был в этом так уверен.

***

Его подозрения подтвердились, когда несколько дней спустя Бланко позвал Корреа после тренировки туда, где он уже стоял с Ойкавой. Тоору всегда выглядел напряженно во время игры в волейбол, но сегодня его взгляд был особенно жёстким, как если бы он готовился к подаче в прыжке, когда противник был на матч-пойнте. – Капитан, – Ойкава поздоровался с Корреа без своих обычных любезностей. – Сантьяго, надеюсь, ты помнишь наши разговоры с Тоору о его гражданстве, – сказал Бланко. – Да, конечно. Ты уже принял решение? Ойкава торжественно кивнул. – Тренер, я следовал за вами сюда из Японии. Мне ещё многому предстоит научиться. Пожалуйста, дайте мне шанс снова сыграть для вас. – Ты потрясающий связующий. Если ты действительно решишь пройти через это, у тебя будет свой шанс, – ответил Бланко с улыбкой. Ойкава повернулся к Корреа. – Я заканчиваю последние шаги по натурализации. Я хочу присоединиться к вам и тренироваться в сборной. Корреа думал, что он будет готов к этому. Он провел бесчисленное количество часов, помогая Ойкаве заполнять документы и изучать испанский для языкового теста. Но теперь, стоя перед Тоору, который до этого был таким напряженным, Корреа вдруг понял, как молодо он выглядит. Голод на его лице напомнил Корреа, как выглядел Ойкава, когда они впервые встретились. Тоору в то время было всего восемнадцать лет, он был свеженьким, прямиком из Японии, не говорил ни слова по-испански, движимый только страстью к волейболу. Сейчас Ойкаве было двадцать три года, и с той же невинностью, что и пять лет назад, он был готов пожертвовать всем ради своей любви к волейболу. Затем Корреа перевел взгляд с лица Ойкавы на обручальное кольцо, висевшее у него на шее. Ойкава больше не был подростком. Ему было, что терять. Прежде чем Корреа смог остановиться, он выпалил: – А что насчёт твоей жены? На лице Ойкавы мелькнула гримаса, но он быстро взял себя в руки. – Мы были вместе всю нашу жизнь. Мы пройдём и через это.

***

После разговора с Корреа и Бланко Ойкава заметно оживился. Он объявил о своих планах натурализации команде, и они были так взволнованы тем, что Ойкава станет аргентинцем, и совсем забыли про его жену. Наблюдая за чрезвычайно позитивной реакцией команды на заявление Ойкавы, Корреа чувствовал большую вину за то, что задал такой грубый вопрос вместо того, чтобы выразить свою поддержку. Страдальческое выражение лица Тоору преследовало Корреа, когда он наблюдал, как товарищи по команде хлопают Ойкаву по спине в поздравлениях. Корреа старался утешить себя тем, что в этом нет ничего особенного. Жена Ойкавы всё равно не жила в Японии. Возможно, она и сама не собиралась возвращаться. Не имело значения, был Ойкава японцем или нет. Но в тот вечер Корреа, как всегда, отправился домой к жене и сыну. Он задумался, каково это – быть вдали от них в течение пяти лет, а затем подписать бумагу, чтобы разлучиться с ними ещё сильнее. Проходя по коридору, жена небрежно коснулась его руки. Такие моменты были мимолётными, но они вплетались в ткань их жизни, как мужа и жены. Корреа знал, что никогда не сможет оставить её так, как это сделал Ойкава.