До побеления

— Шаст, ну ты, конечно, и визжишь, — Серёжа первый вваливается в гримёрку и на пару секунд прикладывает к ушам руки, а затем, посмотрев на них, протягивает их недоумевающему Антону. — Посмотри! — На что? На твои короткие сосиски? — парень искренне не понимает, на что именно должен обращать внимание, да и не до этого ему сейчас, если честно. Его глаза буквально на ходу закрываются, норовя оставить их хозяина без возможности видеть и позволить ему упасть на пол тучной безжизненной массой. А тут ещё Серёжа со своими руками... Да что с ними не так?! — Чё ты от меня хочешь? Хватит трясти своими короткими руками перед моим лицом, и без того всё кружится и вращается. — Ты не видишь? — продолжает наигранно удивлённо вопрошать Матвиенко и, снова прижав руки к своим ушам, опять смотрит на них, оттопырив пальцы. — Арс, ну ты чё, не видишь? — О чём вы вообще? — устало проводит Арсений ладонью по лицу и встаёт за спиной Серёжи, озадаченно глядя на его руки. — Это кровь! — трясёт своими кистями тот, с наигранным чувством разочарования и досады за предательство от коллеги глядя на Антона. — Всё потому что ты кричишь как резанный, а нам остаётся лишь стоять и молиться, что от твоих криков не лопнет последняя барабанная перепонка. Шастун раздражённо морщится, коротко откашливаясь, и проходит мимо Серёжи, чуть сильнее, чем планировалось, ударяясь о его плечо. Как будто он виноват в том, что ему настолько больно от ударов шокеров, что его голосовые связки буквально срываются, самоубиваются в горле и затем еле слышно хрипят своими остатками, будто передумав об идее немедленного суицида. Создаётся впечатление, что все окружающие думают, что Антон прямо балдеет от своих криков и каждый раз стремится заорать как можно громче, им всем назло. Но в гробу он видит все эти вымышленные садистические наслаждения, в белых тапочках, сука! Неужели по нему не видно, как он относится ко всему, что может приносить боль? Он похож на гребучего мазохиста? Ух, твою ж мать! Как это всё бесит. — Ты чего толкаешься, Шаст? — недоумённо фыркает Серёжа, глядя в спину Антона, рывками собирающего свои вещи с дивана в рюкзак, и слыша в ответ раздражённое «Хах». Как будто и так не понятно, блин, из-за чего такая реакция. — Как будто я что-то такое обидное сказал. Всего лишь озвучил очевидное — ты реально громко кричишь на шокерах. Тот не подавляет ироничного смешка. — О, мой предел не видел даже «Громкий разговор», так что это ещё цветочки. — То есть, я ещё должен тебя поблагодарить за это? — выгибает бровь Матвиенко, и Антон выдавливает из себя неразборчивый задушенный звук рычания, еле сдерживаясь от того, чтобы просто не выйти из гримёрки и со всей дури хлопнуть дверью. Потому что... ну, блядь, он действительно порой не может контролировать свои реакции на боль от тока, что ему ещё делать? И почему именно сегодня на него наваливается столько внимания на этот счёт? Сейчас, после этих самых шокеров? — Как хочешь. Отстань уже. — Да чё ты злой такой, а? — Серёг, — просит Арсений, и его голос звучит спокойно и так умиротворяюще, что Антон невольно выдыхает, опуская напряжённые плечи и позволяя себе на пару мгновений опереться руками о низкий диван. Закипающая в самом горле смесь эмоций, негативных, гневных, громких (чёрт!), начинает потихоньку сбавлять высшую температуру, чтобы вконец не расплескаться и не вырваться наружу. Попов, будто почувствовав необходимость вмешательства третьего лица в незаметно разгорающемся споре, влез в «диалог» очень даже вовремя, и как приятно, что это было просто в виде зова по имени. Никаких шуток, никакого сарказма или каламбура. Насмеялись уже сегодня. От юмора тоже может периодически тошнить. Особенно от неуместного. Однако если Антон сейчас готов отступить, чтобы только погрузиться в успокаивающую тишину и позволить усталости проникнуть в каждую клеточку тела, даже если это означает трусливый побег или капитуляцию, Серёжа полон энергии для продолжения этого недоспора. — Сто лет уже «Серёга». Мне просто интересно, на что Шаст обижается. Действительно на правду? Но ведь реально громкий шум стоит, когда он участвует в шокерах. — Капитан Америка в студии. — Что? Как же всё заебало. — Блядь. Не выдержав, Антон со всей силой и злостью бросает свою скомканную футболку на пол и резко разворачивается лицом к мужчинам, складывая руки на груди. Кипучая смесь из бешеного раздражения снова подскакивает до пиковой точки, уже точно не собираясь в скором времени опускаться хоть на уровень ниже. Столкнувшись с выражением лица Шастуна, Матвиенко тоже встаёт в боевую позу, готовясь к более серьёзному разговору, а Арсений, тут же отвлекаясь от сбора вещей, поднимает голову, слегка напряжённо глядя то на одного коллегу, то на другого. — Ребят, вы чего? — Я — ничего, — нервно поводит плечами Антон, не отрывая сердитого взгляда от глаз Матвиенко и кивая в его сторону. — А вот он чё-то от меня хочет. Я уже заебался стараться понять, что именно от меня требуется сейчас. — Не на долго тебя хватило, — хмыкает Серёжа, и Антон чувствует, как его грудь буквально трещит от нового порыва злости. — Блядь, я сейчас тебе так въебать хочу, не представляешь. — Ну так въеби. Антон резко приближается к Серёже, вставая почти вплотную к нему. Тот даже не шевелится, лишь поднимает голову и упрямо смотрит в глаза Шастуну, в которых начинает всё быстро расплываться и чернеть от неожиданного всплеска адреналина в сосудах. — Эй, хватит. Вы чего оба с пол оборота завелись? — Арсений делает решительный шаг к коллегам и осторожно касается плеч мужчин, стараясь хотя бы немного отвести их друг от друга. — Вы только попробуйте ещё подраться из-за ерунды. Вам друг с другом работать надо на следующей неделе. Так трудно не портить друг другу настроение перед долгожданными выходными, да? Да Антон вообще согласен на вечное молчание в тряпочку, только ему этого не дают. Причём и Серёжа, и его собственная эмоциональная восприимчивость ко всем раздражителям, одной большой назойливой мухой скребущаяся в самой грудине и выше, не позволяя окончательно отступить, простить, посмеяться над ситуацией и просто тихо, без лишних напоминаний о том, что у него тоже есть гордость, уехать домой, чтобы, уже лёжа в кровати, обнять подушку, перед этим её хорошенько поколотив. А может быть, битьё стенки тоже вполне неплохая идея, но в любом случае до этого долгожданного мгновения нужно было дожить без приключений и строго придерживаться плана выше описанных действий. А сейчас это всё просто невозможно реализовать! И Антон ненавидит себя за это, за неспособность легко отступать от своих ценностей, хотя бы на некоторое время. Но Серёжа тоже, блядь, хорош. — О, я тоже был бы рад не драться под конец рабочего дня, — невесело усмехается Шастун. — Но, видимо, Серёжа считает по-другому. — Была бы тема для махача, — фыркает тот, всё ещё не отходя от Антона. — Хах, а наличие темы для тебя необязательно. Антон краем глаза видит, как Арсений делает новую попытку остановить их бессмысленную ссору, но Серёжа оказывается первым, перебивая его: — Ты реально считаешь, что это я раздуваю спор из ничего? — Это ты сказал, не я. Я всего лишь... намекнул. — Намекнул он, блядь, — раздражается ещё больше Матвиенко, ткнув указательным пальцем в грудь Антона. — Слушай сюда, стремянка, мне насрать, за что ты мне въебать хочешь, вот серьёзно. Но высказывать своё мнение я имею полное право. Нет, Шастун нихера не понимает. — Ну. — Что «ну»? — Ну, имеешь право. — Антон, тяжело дыша от того, с какой силой он сжимает кулаки, смотрит сквозь коллегу куда-то в сторону двери. Господи, блядь, больше всего на свете он сейчас хочет просто свалить домой! Это так сложно предоставить? — Дальше-то что? Я услышал твоё мнение, и? Ты ведь решил не просто так поделиться своими гениальными мыслями. Ты намекаешь, это и ежу понятно. Так продолжи уже. Серёжа тяжело вздыхает, переступая с ноги на ногу. — Ты же понял, на что я намекаю. — Скорее да, чем нет. — Значит, ты тупой. Ну всё, Антон больше не собирается терпеть это дерьмо. Какого хрена он ещё должен озвучивать то, что хотят озвучить другие? Ему это, блядь, нужно больше всех, что ли? Прежде чем его кулак успевает даже задуматься о том, чтобы взлететь на уровень головы Матвиенко, парень чувствует на своём запястье обхват тёплых пальцев, которые с силой дёргают его назад. Антон невольно отшатывается, глядя с возмущением на Арсения, явно помешавшего ему прямо сейчас выпустить пар — уже не на такой желанной подушке или стенке. Тот с нескрываемым напряжением смотрит на него, буквально призывая хоть к какому-нибудь благоразумию, и затем переводит рассерженный взгляд на Матвиенко. — Я просто охреневаю с вас, — говорит он, всё ещё держа Антона за руку, и это в какой-то степени отрезвляет, поднимает на поверхность со дна утопающей вспыльчивости и такого желающего реализоваться аффекта. — О чём вы вообще? Какого хлеба вы друг друга заводите? Да-да, сами же это прекрасно понимаете. Приебались друг к другу не из-за чего. — Арс, ты опять всё про себя да про себя? — в гримёрку заходит Дима, хмыкая и вытирая слегка вспотевший лоб тыльной стороной ладони. Затем, увидев картину почти начавшейся драки, замирает, озадаченно хмурясь. — Чё происходит? Я не вовремя, да? Арсений не обращает никакого внимания на первую реплику коллеги, сосредоточенно переводя взгляд то на Серёжу, то на Антона. — Нет, очень даже вовремя, Дим. Антон неожиданно даже для самого себя чувствует новый всплеск раздражения при появлении нового свидетеля ссоры и нервно выдёргивает свою руку из хватки Попова, отходя обратно к дивану и поднимая с пола свою помятую футболку. Ничего, всё равно потом её стирать надо будет. Сейчас все бытовые проблемы такие... бытовые. Никчёмные, тупые и абсолютно глупые на фоне раскалённых нервов. Парень давно не ощущал столько негативных, почти ненавистных чувств одновременно, в последний раз такое было... Хах, буквально полчаса назад. На шокерах с Димой. И вот на последнем факте злость ещё сильней и жадней подпитывается скручивающейся спиралью обиды. У Поза никаких претензий к Антону нет, а Серёжа от чего-то ебёт ему мозг. Самому не противно, что ли? Или идея о том, что он просто ищет повод поссориться или подраться, чтобы таким своеобразным способом выплеснуть накопившуюся усталость, уже не кажется тупой и накрученной? — Ничего страшного, Поз, ничего страшного, — наигранно расслабленно взмахивает руками Шастун, не отрываясь от такого «важного» занятия, как поиск вещей, которые он ещё не положил в рюкзак. — Сейчас хвостатый тебе всё объяснит в самых ярчайших красках, а то мало ли, не поймёшь. — Чего? — не понимает Дима и сразу переводит взгляд на Арсения, как на самого адекватного человека в комнате. По сути, делает всё правильно. Разумно. — Меня с вами не было всего пять минут, что началось-то? — Ничего особенного, — грубо отвечает Матвиенко, продолжая буравить в Антоне жгучую дырку. — Просто Шаст ведёт себя как маленькая обидчивая девочка, которой сказали, что косметика для взрослых и ей стоит смыть нарисованный ужас на своём лице. — Вообще не понятно, пацаны. Антон зло скрипит зубами, резко вскидывая голову. — Конечно не понятно, Дим. Куда нам понять Королеву драмы! — Парень бегло смотрит на всё более мрачнеющего Арсения. — Арс, сорян, твоя корона медленно перекочёвывает на сногсшибательную причёску Серёжи. И титул тоже. Оказывается, ты до него не дотягиваешь. — Ребят... — Да кто бы говорил, блядь! — вспыхивает Матвиенко и снова оказывается близко-близко к Шастуну, а тот раздражённо отшатывается от него подальше, боясь, что не удержится и ударит первым. — Не тебе об этом говорить — не человеку, который кричит от малейшего щипка. Никогда не задумывался о том, что пора прекратить дёргаться от всего подряд и научиться терпеть? Знакомо такое слово, как «выдержка»? Он придвигается ещё ближе к Антону, и тот, весь напряжённый и заряженный не на самый дружелюбный контакт, резко выставляет одну руку вперёд, упираясь в грудь коллеги и с глухим хлопком по телу толкая его назад. Всё, время для любезностей окончательно завершилось. Даже тот резерв, который ещё, оказывается, существовал у Антона, отправился в ебеня. Пошло всё нахуй. — Ебать как знакомо, хрен с хвостом. Прямо сейчас я терплю тебя из самых последних сил, лишь бы не врезать, ясно? И если ты не собираешься отвечать на вопрос: «Почему ты только сейчас спохватился насчёт шума на шокерах?», то отойди от меня. Реально, блядь. Матвиенко нервно отфыркивается, но всё же делает пару шагов назад, не разжимая кулаков на сложенных на груди руках. — Потому что кто-то должен был уже об этом сказать, шпала длинноногая. Раз знаешь, что значит «терпеть», так, может, хоть раз попробуешь? — Ты серьёзно думал, что я ни разу не пробовал? — Херово пробуешь. Антон с громким и грубым смешком хлопает в ладоши. — Хах, ты думаешь, это так легко, блядь? Я бы с удовольствием не кричал, но я чисто физически не могу не делать этого, минусовой болевой порог мне буквально не позволяет… — А-а-а, как же он устал! — Сука, всё, заебался, дай пройти. Парень хватает бегло собранный рюкзак и уже направляется к двери, когда Серёжа снова встаёт на его пути, заставляя резко затормозить. Он вообще не понимает русского языка, да? — Сколько можно жаловаться на свой низкий болевой порог? — Отойди, блядь. — Всё, хорош, ребят. Давайте по домам, остыньте уже, — Арсений делает новую попытку успокоить своих друзей, протягивая руку к плечу Антона, но тот больше ничего не воспринимает, как нечто хорошее. Он несильно, всё ещё сдерживаясь, отбивает от себя ладонь мужчины и почти жалостливо смотрит в его расширенные глаза. — Господи, блядь, лучше не трогайте меня сейчас, пожалуйста... — Истеричка, — хрипит Серёжа, тоже шарахаясь от руки Димы, постаравшегося заткнуть неугомонного коллегу. — Да с тобой только таким и станешь, сука! — Ты за собой следи, блядь, нервный! Исправляйся как-то, старайся нахуй! Как? Как?! — У тебя так всё легко, Серёг, охуеть и не встать! Раз тебя не устраивают мои крики на шокерах, так помоги коллеге своему. Себе, блядь, помоги, подскажи, как повысить болевой порог! У тебя есть уже какие-то готовые советы, да? Нет? — Он выжидательно смотрит прямо в лицо застывшего Матвиенко, терпеливо и контролируемо дыша через нос. Просто нужно ещё немного постоять, ещё чуть-чуть, и тогда можно рвануть на выход. — Как? Нет?! Ну и пошёл нахуй тогда. Если ты вдруг узнаешь какое-нибудь хуедействие для повышения болевого порога, то я обязательно тебя выслушаю и буду тренироваться, пробовать, блядь. А до тех пор крик — моя единственная возможная реакция на шокеры, и мне нахер не сдались твои жалобы на этот счёт. Всё. С этими словами Шастун прорывается через чужие плечи, срывая свою куртку с крючка у двери, бросает короткое «Аривидерчи» и уходит, распаляя внутри себя никем не раскрытую глубокую обиду и горькое ощущение поражения. На этот раз, от борьбы с самим собой.