oh fuck

хочешь, я имя твоё набью?

никто не знает об этом разговоре, хёнджин решает не говорить даже чонин, чересчур уж унизительно, но от воспоминаний, что прожигают расплавленным оловом сердце каждую ночь, не спрятаться. — чего ты пытаешься добиться? твои знаки внимания трудно не заметить, но я вроде не давал тебе повода думать, что это взаимно. хёнджин дрожал от холода в тонком пальто у чёрного входа клуба, потирая раскрасневшиеся руки. романтическое признание он представлял себя иначе, но — я ведь тоже не виноват, что влюбился в тебя. — какого хуя, хёнджин, мы с тобой даже не разговаривали толком! — чанбин правда взорвался тогда, не отводил взгляд, наверное, впервые, и говорил — кричал — ужасающе громко. — хватит пытаться влезть в мою жизнь, там нихуя интересного. посмотри на себя, богатенького, смазливого плейбоя, тебе же только пальцем щёлкнуть, и куча лучших мужиков слетится… — а я хочу тебя. — почему? — чувствую, что ты мне подходишь. что смогу тебя полюбить. голос почему-то был тихим-тихим, и не получалось иначе, будто тебя отчитывают за какую-то мелкую оплошность, детскую шалость, а ты стоишь и мямлишь, но это же, блять, хёнджиново сердце на кону было. так жаль. — я не твой ебучий эксперимент, хван хёнджин. и как насчёт того, чего хочу я? когда я возвращаюсь в свою съёмную метр на метр со второй подработки, глотая растворимый кофе настолько дерьмовый, что хочется проблеваться, как ты думаешь, волнует меня одиночество или ещё какая поебота? есть ли в этом всём место для тебя? он уходит. до ближайшего поворота – широкими, быстрыми шагами, а затем бежит, пока не загорятся лёгкие, и руки трясутся, мешая попасть ключом в замочную скважину. только бы удержать в себе свою слабость, пока не останешься в одиночестве, только бы не показать самого себя остальным. затем хёнджин, конечно, плачет долго и искренне, выжимает из себя всю боль капля за каплей и засыпает абсолютно измученный. отвратительный. чанбин прав. он единственный осмелился сказать правду. синяки под глазами становятся насыщеннее с каждым днём, и ободряющие фразы, которыми пичкает его чонин, совсем не помогают. хёнджина разоблачили. он надоедливый, пугающий сталкер, который совсем себя не любит и потому – заставляет влюбляться других, чтобы всем было больно в итоге; потому – теряет голову от капли внимания того единственного, кому наплевать. — ты заслуживаешь большего, джинни. кого-то действительно потрясающего, — шепчет чонин в светлую макушку. корни уже отросли, да и блонд вымылся в желтизну. — разве? чонин прижимается крепче, чужая боль для неё сродни собственной. хёнджин отказывается от факультативов, которые проходят совместно с группой чанбина, потому что главная причина посещать их отпала, к тому же, это в любом случае хорошо отражается на его расписании, так как теперь он может проводить больше времени в танцевальной студии. дни джина сливаются в одну серую кашу. он пытается не отсвечивать, мимикрировать, избегает чьего-либо взгляда и не покидает аудиторию даже во время перерыва – чонин таскает ему сендвичи и шоколадное молоко вместо обеда. «я бы сдох без тебя» — читается в глазах хёнджина, когда она в очередной раз вытаскивает его на прогулку до круглосуточного, не давая покрыться мхом. «я знаю. я тоже» — молча отвечает чонин. — он не ревнует тебя? — чан? к кому бы? — ко мне, конечно. чонин сначала хмурится, а потом начинает хохотать на всю улицу, как умалишённая. — скажешь тоже, — отвечает она, утирая слёзы у уголков глаз, — он же не отбитый. но если вдруг что, братву на члены не меняют, ты же знаешь. хёнджин тогда впервые позволяет себе улыбнуться. он не один.

***

взгляд мелкой пародии на рэпера жжёт затылок вот уже пятнадцать минут. чонин пытается быстрее допить свой капучино, получить пару утренних фоточек от теперь уже личного nsfw аккаунта и со спокойной душой поставить айфон в режим «не беспокоить» перед занятиями, но ебучий со чанбин портит весь кайф. — как дела у хёнджина? давно его не видел. чонин невероятным усилием воли удерживается от сарказма и оскорблений. — почему у него не спросишь? — избегает меня, походу. — слушай, чел, я не знаю, что ты ему такого наговорил, но это его правда ранило. если действительно переживаешь, советую извиниться и отказать ему помягче на этот раз. никто не заслуживает такого. — я тебя понял, — бурчит чанбин, пряча глаза за кепкой. в следующий раз чонин не успевает предупредить о приближении катастрофы – чанбин возникает из ниоткуда, обвешанный цепями и кольцами, как новогодняя ёлка, и хёнджин узнаёт его по звуку дребезжащего металла. — можно тебя на минуту? — спрашивает старший непривычно тихо. хёнджин глубоко вздыхает и всё же плетётся за ним в конец коридора, подальше от аудиторий, где людей меньше и можно поговорить без лишних ушей. — я хотел извиниться перед тобой. не знаю, что на меня нашло тогда, но мне правда жаль. — да брось, чанбин, ты не сказал ничего такого. скорее ты меня извини за весь причинённый дискомфорт. я постараюсь не попадаться тебе на глаза больше. — но… — забудем об этом, хорошо? рад был с тобой поболтать. хёнджин опять сбегает, но его трудно винить. слишком много чувств для одного человека. он не знает, что именно заставляет его сердце биться так часто и так болезненно – их с чанбином и правда почти ничего не связывало, короткие разговоры об учёбе едва ли считаются. тогда он пробует вспомнить, что заставило его выделить именно чанбина из всех, пара всё равно скучная, за окном – весна, а в голове ни одной работающей извилины. первое. чанбин красивый. его красота не привычная глазу, не замыленная, он — господибоже — правда особенный. холодный и язвительный, абсолютно непробиваемый, и от этого в груди аж свербит, так хочется подобраться к нему поближе. когда лесть и блестящие белозубые улыбки не сработали, джин попытался проникнуться тем, что старший действительно любит – музыкой, но поход на концерт закончился наматыванием соплей на кулак. чанбин безумно талантливый, объективно. на сцене он не кажется ни грубым, ни замкнутым, а от его фирменного рычания в микрофон пересыхает во рту. у него потрясающая улыбка, и это, наверное, в-третьих. он всегда чуть прикусывает губы, когда преподаватели называют его работу лучшей в классе, какая-то детская радость проскальзывает в его взгляде, тут же исчезая под козырьком кепки. «такие разные, нам, наверное, было бы тяжело вместе» — успокаивает себя хёнджин, петляя по тёмным учебным коридорам. с чёлки противно капает пот, пить после трёхчасовой практики хочется невыносимо, а мысли о произошедшем не покидают уже неделю. «может, всё и правда к лучшему» — думает хёнджин, встречаясь взглядом с такими же уставшими, красными глазами чанбина, развалившегося за столиком кафетерия. тот молча осматривает джина с ног до головы будто на предмет повреждений, кивает в знак приветствия и снова утыкается в ворох нотных листов, продолжая что-то на них чиркать. хёнджин поджимает губы и забирает запотевшую бутылку воды из автомата, собираясь провести в студии остаток вечера, пока уборщица не решит его наконец-то выгнать. «всё правильно» — думает он. «теперь моё сердце в безопасности». теперь у тебя нет сердца, глупый.