Подарок

Мэн Яо вертел в пальцах склянку. Тёмный яд опасно переливался цветами серебра и грязной крови в отблесках свечей. Несколько капель — и дыхание нелюбимого сына Цзинь Гуаншаня оборвется к утру. У Мэн Яо было очень трудное детство в борделе, с любящей, но слабой матерью. И очень тяжелое юношество в Ланьлин Цзинь, с сильным, но равнодушным отцом. Его, Мэн Яо, сына шлюхи, приняли в клан на правах дальнего родственника. Это было удобно: отец заваливал Мэн Яо работой и отправлял на опасные миссии вместо Цзысюаня — ведь Цзысюань мог погибнуть, а он наследник рода, он любимый ребенок в семье, он солнце и он центр — а Мэн Яо всего лишь удобный щит, головная боль Госпожи Цзинь и доказательство распутства главы Ордена. К Мэн Яо относились очень пренебрежительно как члены семьи — и не важно, был то родной отец и брат или троюродные сестры и всевозможные тети, так и на поле боя. Мэн Яо много воевал: заделался командиром отряда, выполнял боевые поручения; было время, когда он тесно общался с Лань Сичэнем, будущим главой клана Лань, и обманчиво думал, что в будущем они могут стать друзьями… Благордный Орден Гусу Лань презирает Ланьлин Цзинь, и на то есть много причин. Мэн Яо пришлось огородиться от Лань Сичэня, чтобы старейшины Облачных Глубин не посчитали «друга» Лань Хуаня чрезмерно очерняющим образ Первого Нефрита и не наказали благовоспитанного преемника. Мэн Яо в восемнадцать лет понял, в те самые восемнадцать лет, когда под знаменем Ланьлин Цзинь он сокрушал врагов из Цишань Вэнь, что не будет у сына проститутки ни семьи, ни друзей, ни любимой жены и детей. На него, Цзинь Гуанъяо, будут смотреть по матери, не по заслугам. И весь мир заклинателей, от детей из мелких кланов до тех же старейшин Лань, знают, что в Ланьлин Цзинь приютили «грязь». Это осознание было очень болезненным, но Гуанъяо, как и многие слабые люди, предпочёл игнорировать правду и верить в несбыточно-детские мечты. В девятнадцать лет, через два месяца после окончания войны, Мэн Яо подарили другому человеку. Вот так вот просто. Как вещь. Или как невольную женщину. Гуанъяо — да и весь свет заклинателей — знал этого человека. Его нельзя было не знать. Мэн Яо часто видел его, когда вместе с отрядом воевал у владений Цинхэ. Не Минцзюэ, глава клана Цинхэ Не. Для Мэн Яо он запомнился излишней жестокостью на поле боя, а еще Хуайсан, друг Лань Сичэня, говорил, что брат накажет его за неудачи в учебе и что тот долго будет восстанавливать переломанные ноги. Мэн Яо подарили домашнему тирану, мучающего родного младшего брата, и гениальному воеводе, потому что… Потому что Не Минцзюэ резок по отношению к Гуаншаню, и Минцзюэ надо замаслить; Потому что Мэн Яо слишком неудобный; Потому что Цинхэ Не не дает установить торговый путь через свои земли; Потому что Не Минцзюэ, по слухам, нравятся парни; Потому что Мэн Яо вырос в борделе и, значит, умеет ублажать мужчин; Потому что… Потому что… Мэн Яо сжал склянку с ядом в руках. Этот прощальный подарок дал ему его военный отряд: за два года войны они стали неплохими приятелями и даже иногда встречались, чтобы выпить хорошего вина. Яд. Яд. Хороший способ не мучиться. Гуанъяо выдохнул. Вчера, еще «дома», он наслушался интересных историй о том, что Не Минцзюэ ненасытный и что любит избивать своих партнерш и партнеров. Утром служанки со скорбными лицами наносили на его лицо макияж. А потом отец смотрел на него — и видел товар, выгодную сделку, не сына. Мэн Яо очень хотел посмотреть в глаза Цзысюаня напоследок, но тот весьма некстати уехал в Юньмэн. Не Минцзюэ «подарок» пришелся не по вкусу. Это было видно по неодобрительному взгляду, это было заметно по холодным ответам главе клана Цзинь и перекошенному от недовольства лицу Гуаншаня. А потом наступила ночь, пир слишком затянулся, и Мэн Яо на правах — кого? — раба или наложника — отвели в комнаты главы клана Не. Большая комната, больше, чем у Мэн Яо в Ланьлине. Гуанъяо здесь даже понравилось: высокая кровать вместо циновки, два стола, шкуры чудовищ на стенах, карта, своя купальня… Как будто комната изначально была кабинетом для работы, а после туда невзначай принесли подушки и одеяла, потому что Чифэн-цзунь сидел здесь сутками за бумагами. Мэн Яо ждал. Смотрел на яд. Отвинчивал пробку, подолгу смотрел на жидкость, снова закрывал. Прислушивался к шагам за дверью, переставал дышать, когда кто-то проходил слишком близко. Рассматривал свой дорогой наряд, исшитый золотой нитью. Пытался увидеть своё разукрашенное лицо в графине с водой, но свет от свеч слишком слабый. Пытался заплакать — как в детстве, когда рядом была мама, не получалось. Пытался придумать план побега: сбежать-то было делом несложным, но куда идти после?.. Мэн Яо выдохнул. Он мог сбежать в любую бедную деревеньку и работать в поле. Или вести жизнь странствующего заклинателя. Или… Кто-то снова громко зашагал мимо комнаты главы клана. Гуанъяо струсил. Так бывает иногда — когда берут в плен, например, и ты не знаешь, что делать, или когда родной отец кладет тебя под мужчину, а тебе мерзко от одной мысли о насилии, но ты тоже не знаешь, что делать… Иногда надо просто бояться, делать что-то бесполезно. Надо просто закрыть глаза и перетерпеть эту ночь. Или выпить яд и не терпеть. Но Мэн Яо боялся смерти. И злился, что если умрет сейчас, то его жизнь на самом деле в итоге окажется очень скучной и тяжелой. Он не побывал в местах, в которых мечтал побывать, не научился хорошо стрелять из лука, он даже… он даже не попробовал иностранный шоколад! Мысль об этом была особенно печальной, и Мэн Яо чуть не сорвался на нервный смех… Он думает, как уйти из жизни, а в его голове один лишь шоколад! Глупость какая. Гуанъяо устал сидеть и ждать своего «хозяина». — Хозяин Не. Хозяин Не. Мэн Яо тихо прошептал несколько раз это обращение. Что-то в этом такое неправильное и гадкое; Гуанъяо была противна сама мысль о том, чтобы звать кого-то своим хозяином. Гуанъяо лег на широкую кровать. Она намного удобнее циновки, которой пользовались на войне в походах. И намного удобнее кровати в Башне Кои. Мэн Яо спрятал пузырек с ядом за ворот дорогого верхнего халата. Если он почувствует, что больше не может, то откупорит склянку и с чистой совестью умрёт. А если переживет эту ночь, то хорошенько продумает план побега в Дуаньинь. Мэн Яо задремал. Не слишком глубоко, достаточно, чтобы встрепенуться, когда деревянные створки заскрежетали. Мэн Яо сел, натягивая на лицо нервную улыбку. Он исподлобья смотрел на своего хозяина: тот, только зашедши, снял с себя дорогой пояс и верхнее одеяние. Лицо у главы Не мрачное, свирепое, под стать клановому узору. И движения у него размашистые, злые. Мэн Яо должен был, наверное, как опытная проститутка взять первое слово, начать ластиться или задавать приторным голосом успокаивающие и позволяющие терять бдительность вопросы. Мэн Яо так не умел и не хотел, у него словно кинжал застрял в горле: скажи он что-нибудь, тотчас умрёт. Минцзюэ, наконец, посмотрел не то на своего раба, не то наложника. — Тебе хотя бы шестнадцать есть? …Возможно, Мэн Яо и сам по себе выглядел молодо, а макияж, нанесенный служанками, сделал его лицо почти мальчишеским. Кажется, за детей больше платят на аукционах или в домах терпимости. — Мне девятнадцать, хозяин. Лицо Минцзюэ сделалось совсем недовольным. Мэн Яо внутренне похолодел. Глава клана махнул рукой в сторону собственных купален: — Смой это обличье. После короткого приказа слуги принялись наполнять широкую бочку водой. Мэн Яо сперва окунулся в горячую воду сам, согрелся, сам не поняв, как замерз в горах Нечистой Юдоли; затем он долго смывал со своего лица белила, уголь, другую едкую гадость. В ту секунду, когда Мэн Яо стал натирать мылким камнем шею, дверь в купальню резко отворилась. Минцзюэ, всё такой же уставший и сердитый, впился взглядом в побелевшее лицо Мэн Яо. Он несколько секунд разглядывал его, а потом со смешком выдал: — А вот так вроде ничего. — … — Одежда, — Минцзюэ кинул свёрток ткани на каменную скамью. — Выйдешь — поговорим. Дверь за главой клана Не закрылась так же громко. Мэн Яо закончил с банными процедурами куда быстрее, чем думал. В свёртке оказались нижние штаны и рубаха для сна размером чуть больше, чем носил Гуанъяо. После горячей ванны в осенней Нечистой Юдоли ночной холод особенно досаждал Мэн Яо, поэтому тот поскорее выскользнул в комнату своего «хозяина». Не Минцзюэ растопил камин. Зябкость в теле стала потихоньку отступать. — Ложись.