Языковой барьер судьбе не помеха

      Моисей Тавади за свои двадцать пять усвоил одну важную мысль — любви нет. Довольно поспешное умозаключение, но по-другому он не мог объяснить пустоту в своей груди, которую ни одна красавица, умница и просто хорошая девушка закрыть не могла. Где бы не был, чью б руку не держал, всегда ощущал себя безумно одиноким. Адалат говорил, что у него просто голова бедовая и сам себя накручивает, от счастья нос воротит. Старшему брату виднее, сам уже два года женат и со дня на день ждёт первенца.       В семье иногда так принято: все лучше знают, что тебе нужно. Так старшая сестра Инджа говорила, что ему стоит «понизить планку» и прекратить искать Галатею. Отец Абид считал, что стоило среднего сына через силу отдать в военное училище и «тогда времени думать о глупостях не было бы». Мама Захра, мудрая и более терпимая в их семье, сетовала, что с таким настроением по жизни не удастся ей понянчить внуков от Моисея. Хорошо, что Горшгар ничего не думал, он наслаждался вольной жизнью в Москве и отчасти понимал своего «братца». А у Лейли и Бахманяром только счастье, средний брат уделял им много времени, с удовольствием дурачась с ними, будто самому восемь.       Наверное, в чём-то они все были правы. Но Моисей просто знал, что его судьба где-то ждёт его. Он много путешествовал, благо работа (скульптор) и природное умение «в любой компании быть своим» способствовали приключениям. Но в скольких столицах встречал рассвет, сколько нежных или знойных акцентов слушал ночью, в груди было до звона тихо и пусто.       Наверное, поэтому он не сопротивлялся, когда отец объявил, что Мосе женится на Сане Гамбаровой. Не самый худший вариант: объединение двух семей да и подруга детства. Умная, красивая и очень лояльная девушка. Идеально, о чём ещё мечтать? Тем более отец Саны пообещал щедро профинансировать дело Моисея в качестве свадебного подарка.       Но Тавади не чувствовал себя счастливым. Он словно был не в этом мире, где-то далеко за стороной разговоров о цвете свадебного платья и где лучше всего жить молодым. Немного радости он чувствовал только наедине с собой, в мастерской. Когда руки деликатно придавали глине форму, такую чёткую в сердце, но размытую в голове. Черты менялись, сминались, распускались, никак не приходя к единому целому. Неизменно было одно: глаза. Моисей видел их, как реальную часть мира: не зная чётко ни цвета ни разреза. Но взгляд, далёкий как угасающий свет галактик и сверкавший огнями чужих городов. Капризный, слегка надменный, но любящий. Мосе был готов продать душу Дьяволу, лишь бы наконец найти обладательницу этих глаз.       Моисей немного удивился, когда Сана предложила перед свадьбой устроить небольшой тур по маленьким городам Германии. «Я никогда не выезжала из Азербайджана, — объяснила она, одновременно изучая отели на сайте. — И я учила немецкий. Тебе не нравится моя идея?». В тот момент, Тавади ощутил безмерную нежность к ней. Многие считали Сану стервой и той ещё занозой. Но Моисей всегда знал её, как ту соседскую девчонку, с которой они прыгали через овец наперегонки и искали приключений на пятую точку в маленькой деревне. За надменным лицом настоящей инстаграм красавицы пряталась счастливая малышка, которой было не зазорно и в грязь к хрякам нырнуть с головой.       Поэтому было странно, что они так крепко рассорились на последней точке их маршрута — Оснабрюк.       Да, они и до того, часто ругались по пустякам. У Моисея была взрывная натура, а девушка была порой до парадоксального упряма. Утро и так в тот день не заладилось: Моисей взял в небольшом магазинчике у автобусной станции хот-дог и тот решил проделать дырку в желудке азербайджанца. Сана начала критиковать его за непомерный аппетит, напомнив, что они собирались в приличный ресторан. Мосе не остался в стороне, вынеся ответный аргумент, что он хоть и именитый скульптор, но не Рокфеллер. И что дорогой подружке стоило бы умерить свою любовь к непомерным затратам. Слово за слово, и вот Тавади бросив на кровать кошелёк с фразой «Можешь тратить всё», яростно потопал из отеля. Куда угодно, только бы не наговорить лишнего и немного остыть.       Казалось, город едва ли больше его родной деревни. А он умудрился заблудиться.       Ориентируясь на типичную католическую церковь, навернул кругов пять по городку. И впридачу у него разрядился телефон. Отчаявшись, Моисей пытался допроситься помощи у прохожих, но не знал как. Английский — без проблем, французский, итальянский и даже! финский — как нечего делать! А вот немецкий ему никак не давался, словно проклятый был. Прохожие шарахались от него, некоторые всё же пытался ему помочь, но не поняв, чем именно, расстроенно пожимали плечами и дальше шли по делам.       Отчаявшись, Моисей уже приготовился ночевать где-нибудь на скамеечке в парке. Добредя до какого-то жилого квартала, наткнулся на небольшой ресторанчик с летней террасой. Взглянув на единственного посетителя, который сидел за ноутбуком, потягивая американо, решил: стоит попробовать.       Подойдя вплотную к незнакомцу, ощутил странное волнение в желудке. Сославшись на «сосиску раздора», покашлял. Мужчина не обратил на него ни капли своего внимания, продолжая быстро стучать аккуратными длинными пальцами по клавиатуре. Моисей присмотрелся к его ушам, подумав, может у того гарнитура. Хотя зачем? Волосы цвета холодного блонда были убраны в строгий хвост, уши были прекрасно видны. Как и острые скулы, тонкие, еле заметные брови и очень-очень непроницаемое лицо. — Извините! — Моисей махнул рукой.       Немец скосил взгляд. Нахмурился. И демонстративно продолжил работать дальше. - Э, мистэр, — Моисей потряс головой, вспомнив в какой стране. — Э-ээ… фюрер! Уй, блять, как твоё внимание то привлечь, вобла беловолосая…       Немцу надоело, что у него над ухом какой-то ненормальный издаёт брачные зовы орангутана. Отложив ноутбук, строго взглянул в лицо незнакомца: — Прошу, оставить меня в покое. В противном случае — я вызову полицию и миграционный контроль.       У Тавади перехватило дыхание. Сбоку вроде — морда мордой, а когда посмотрел своими туманно-зелеными глазами, словно выпустил стрелу. Сердце Моисея забилось, как гавал. Блондин чуть изогнул бровь, демонстративно взяв со столика телефон. — О, слушай это так странно, — затараторил азербайджанец на своём родном. — Я заблудился, сначала поругался с Саной, траванулся сосиской у станции, вообще день-хрень! Голодный шатался по вашей Брюкве, думал уже всё, сейчас психану, когда ещё телефон дал дуба! Но, но, ты не пойми неправильно, я вообще по девочкам, э, взрослым! Не школьницам! У тебя, тебя такие глаза и господи, можно присяду?       Немец медленно моргал, внимая звукам похожим на камнепад вперемешку с тиграми. О чём так бойко и живо говорил этот странный (но очень симпатичный) иностранец — взять в толк не мог. Но его карие глаза так сверкали и искрились, подобно тонкой огранке бриллианта, что невольно засмотрелся. А когда показал пальцем, на место рядом с ним — потерялся. Пока разум анализировал, голова сама кивнула и он чуть сдвинулся в сторону. — Моисей, — азербайджанец протянул свою лапищу. — Для друзей Мосе. — Мо-осей? — повторил блондин, как-то странно сжимая ткань водолазки на груди. — Мо-и-с-е-й, — медленно проговорил Тавади, улыбаясь. — Эмерик, — наконец представится тот. — Эмерик Кравчик. — Эмерик, — с восторженным вздохом произнёс Моисей, встряхнув свои тёмные кудри. — Приятно познакомиться! А… э… ты говоришь на моём?       В ответ Эмерик наклонил голову, непонимающе двинув тонкими бровями. — Чёрт, и я тебя не понимаю без переводчика, — Мосе расстроенно вздохнул и достав из кармана телефон, показал новому гостю. — Сдох, зараза.       Немец задумчиво взглянул на свой. Его лицо просветлело и немного покопавшись в утилитах на экране, показал экран: там была открыта программа автоматического перевода и судя по значку рупора, могла переводить речь по динамику. Эмерик нажал, произнеся что-то. Автоматический голос выдал на английском: «Из какой ты страны». — Азербайджан, — Моисей увидев абсолютное недоумение повторил громче. — Азербайджан!       Эмерик давясь буквами пытался повторить чудное название, но Тавади быстрее сообразил: — Россия, выбери Россию. Я хорошо говорю по-русски.       Это слово кажется блондин понял и вот снова надиктовал что-то. Теперь программа заговорила на русском: «Ты чудной».       Тавади усмехнулся, протянув руку. Эмерик осторожно передал телефон. Брюнет просто нажал стрелочку между выбранными языками и стараясь подбирать как можно более простые слова, надиктовал: " — Знаю, вообще не имею привычки так приставать к незнакомцам.»       Телефон оказался в руках Эмерика. Тот еле-еле улыбнулся, убрав за ухо выбившуюся прядь. У Моисея расширились зрачки, он не понимал совершенно, что происходит, почему его так волнует и дурманит любой жест этого человека. " — Я обычно не даю таким шанса, » — сказал программа перевод слов Эмерика. " — Но ты меня заинтересовал, Мосе.»       Тавади улыбнулся, ощущая, как счастье заполняет его до краев. " — Может чай или кофе, Мосе?» — осведомила программа вежливый вопрос Эмерика. " — Мне неловко, я бросил кошелек в отеле, » — после долгого смущения азербайджанца, произнес автопереводчик. " — Я угощаю.»       Моисей сделал себе пометку, что если будет случай, он отплатит по полной за доброту.       Они говорили передавая друг другу телефон, обо всём на свете. Механический голос как по волшебству накладывался на их голоса, порой странно коверкая, искажая смысл, но они словно чувствовали друг друга. Эмерик был старше Тавади на пять лет, работал pr-менеджером в местном «доме моды» и жил совершенно один здесь недалеко. У него был потрясающий вкус, обладал просто фантастическими познаниями в искусстве и очень заинтересовался узнав, что Моисей скульптор. Они общались, с каждым словом в душе Тавади укоренялось желание всегда слушать этот голос. И никогда его не отпускать.       Когда уставшая техника пиликнула, о разряде батареи, на улице уже смеркалось. Эмерик расстроенно взглянул на часы, Моисей понял к чему всё клонится. " — Время знает место» — произнесла программа слова Моисея.       Кравчик провёл пальцем по столу, задумчиво покусывая губу. Тавади медленно сглотнул: клыки. Такие, маленькие, аккуратные, но клыки. Азербайджанец в жизни бы не подумал, что у него… на такое может встать.       Эмерик взглянул на него. Глаза в глаза и Моисей был готов поклясться, что тот ощущал такое же необъяснимое волнение. Не разрывая зрительный контакт, блондин поднёс телефон поближе к губам: " — Хочешь зайти ко мне», — он облизнул губу. " — На чай?» Тавади медленно кивнул, хотя от чая он разве что не булькал.       Моисей ощущал себя пьяным, хотя ничего крепче черного листового в него сегодня не вливалось. Он шёл за Эмериком на подгибающихся ногах, пытаясь осознать, что происходит. Вот ещё часа два назад ходил злой на весь мир, а теперь разве что не танцует и не поёт в голос от давящей эйфории. И всё из-за кого? Из-за одного немца с самыми красивыми глазами в мире и чарующим тембром голоса. Моисей до того был уверен, что немецкий годен для смешного порно или того самого человека, о котором лучше не говорить. Но Эмерик словно не говорил, а ласкал его довольно чёткий слух мягкими рычащими звуками, сливавшимися с глубокой нежностью гласных. Мимика, жесты, движение тела (хотя он немного припадал на одну ногу) — всё идеально и просто образчик особой эстетичности. И эта улыбка заставляло тело Моисея покрываться снопом искр.       Когда они вошли в маленькую квартиру-студию, Тавади как в тумане разулся. Какая-то доля секунды, Эмерик поднял телефон и с досадой отметил что тот тоже разряжен.       Моисей, аккуратно забрал технику из его руки, мягко обхватив кисть. Положив телефон на тумбочку, приблизился, выжидая. Было страшно, он совершенно не знал, правильно ли истолковал всё. Может Эмерик просто добрый и решил помочь бедняге-иностранцу, предложив ночлег и зарядку для телефона?       Но когда тонкие губы мягко толкнулись в его щеку, Моисей всё понял.       Тавади обхватил точёное лицо руками и мягко, нерешительно поцеловал его. Губы немца слишком ярко выделялись на фоне других. Они были сухими, лишённые отдушек блесков и помад, отдававшие крепким кофе и ноткой чего-то горького. Мосе возбужденно приблизился вновь коротко поцеловав, и ещё, пока более смело не прижался. Эмерик зажмурился, крепко хватаясь за широкие плечи. Он что-то прошептал, но Тавади даже близко не понял что. Кравчик ответил ему, дразняще скользнув языком по чувственной кожице внутри губы. Рыкнув, дико Моисей вжался страстным поцелуем. Отпустив из ладоней лицо, рассеяно заскользил по строгому, подтянутому телу. Лишённое всякой мягкости, по-своему аккуратное. Мосе в жизни не ощущал такого вожделения на грани с безумством. — Боже что у тебя в штанах!  — прошептал Эмерик, взглянув на прижатый к его животу пах.       Моисей естественно не понял, что ему сказали, но, увидев испуг в его глазах, рассеяно произнёс: — Э, он парень воспитанный, не кусается если что, — Тавади усмехнулся, мягко сжав бёдра Кравчика. — Ты главное вежливо пригласи.       Блондин заломил брови, пытаясь хоть что-то разобрать в этой тарабарщине. Но судя по ухмылке, решил, что азербайджанец явно пошутил. Эмерик нагло обхватив руками широкий ремень на брюках Тавади дёрнул на себя. Они завалились на кровать, Моисей успел выставить руки и навис над Эмериком, упираясь ими в пружинистую ткань.       Кравчик победоносно ухмыльнулся, ловко подцепив края его футболки, задрал её. Возбужденно вздохнул, к удовольствию Моисея. Ладони заскользили по смуглой коже, дразняще, иногда касаясь твердеющего бугорка под тканью джинсов. Мосе, тяжело сглатывая, вновь вовлёк его в поцелуй.       Тавади горел, внутри тая от волн небывалых чувств. Разве с Саной бы он такое ощутил?       С без пяти минут его женой.       Моисей отстранился, смотря в лицо возбужденного и совершенно незнакомого ему человека. Мужчины. Мужчины с самыми красивыми глазами в мире. Эмерик вопросительно что-то прошептал, мягко прижав ладонь к его щеке. — Я… я не могу так, — Тавади отстранился, поднявшись с кровати. — Я не могу так поступить с Саной! Не могу… поступить так с тобой! Это свинство. Так нельзя. Прости.       Кравчик сел, рассеяно смотря на него.       Моисей был готов взорваться от нахлынувшего желания зацеловать эти немного капризные губы, выцеловать знаки своей любви на каждом миллиметре бледного тела. Но честь и совесть говорили в нём громче. И так дел наделал уже, так просто нельзя. — Прости, — жалостливо выдохнул Тавади и поспешил прочь.       Эмерик что-то крикнул ему в спину, но Моисей изо всех сил старался не оборачиваться. Просто зная, что тогда ни за что не сможет уйти.       Ночью в Оснабрюке было холодно. Но не так холодно на душе Моисея, бродившего по пустым улочкам. Обессиленный, каким-то чудом нашёл свой отель. На стойке регистрации на него так косились, что Тавади не удивился, если бы нажали тревожную кнопку. Прижав ключ к сенсору, тихо зашёл в номер.       Сана спала спиной ко входу, на самом краю огромной кровати. Одеяло сбилось и лежало где-то на щиколотках. Устало вздохнув Тавади, мягко укрыл её, по привычке пригладив мягкие кудри. — Где тебя черти носили? — сонно пробормотала она. — Заблудился, — бросил Моисей, раздеваясь. — Кретин.       «Ещё какой…» — Тавади чуть не воя, закрыл глаза и всеми фибрами души молился, чтобы сон унёс этот вечер из его памяти.       Вечер когда он ощутил себя целым и счастливым.