Механический паук (стимпанк)

Все эти полумагические предметы Фергуса должны были очень помочь в нелёгком предприятии, особенно бескеросиновый фонарь. Именно его-то в первую очередь и пытался нащупать Роб в кромешной темноте, молясь про себя древней нежити, чтобы эта штука не разбилась. Наконец, он нашёл, что искал и, глубоко выдохнув, нажал на рычажок. Раздалось скрипучее жужжание, и колба фонаря слабо зажглась, освещая углы этого неведомого закутка, затерянного в самом чреве подземелий. Выпавшие из капюшона немногочисленные предметы валялись тут же. Даже склянка с магическим зельем не разбилась – она была сделана из хорошего толстого стекла и лежала в самых лапах полудохлой крысы. Крыса оказалась огромной! Желая отогнать её и заодно проверить, как это работает, Роб стал вертеть на пальце бесшумную погремушку. В тот же миг крыса начала дёргаться и трястись, но убежать она не могла – кажется, у неё был перебит хребет. Преодолевая омерзение, одним из своих стальных щупов он выкатил склянку из лап крысы и спрятал в карман. Зелье он собирался применить, если замок окажется слишком сложным. Для улучшения слуха Коротышка иногда пользовался медицинским стетоскопом, а иногда просто прикладывал к дверце сейфа левую ладонь с немного стёртой на ней кожей. Саднившая ладонь как бы слышала малейшие щелчки замка. Но оба эти способа были плохи тем, что занимали левую руку. Использовать незнакомое зелье на таком ответственном деле было чрезвычайно рискованно, но не более рискованно, чем сама затея ограбления сокровищницы. Поэтому Роб взял зелье с собой, а его перстень с открывающейся крышечкой, где обычно хранился кокаин, теперь был наполнен сахаром по совету Фергуса. Ползти вверх по лесенке на этот раз оказалось труднее. Во-первых, лампа внизу разбилась, а фонарь требовал целой руки, чтобы его держать и заводить. Во-вторых, ушибленная нога сильно болела и начинала опухать. К счастью, это не был перелом, но о размерах образующегося в этот момент синяка можно было только догадываться. Добравшись до верха, Роб на этот раз крепко вцепился в лесенку и стрельнул жужжащим фонарём в пустоту вентиляционного хода. Квадратная в сечении нержавеющая труба уходила в недоступную фонарю черноту. По бокам виднелись ответвления, а вверх уходили шахты, заканчивающиеся где-то на свежем воздухе. Вдалеке был слышен шум вентиляторов, и от их вращения вся конструкция, казалось, немного вибрировала. На удивление, тут было довольно чисто. Крысам и птицам попасть сюда было бы очень трудно, а пыль, видимо, сметалась продувавшим всю систему сильным сквозняком. Воздух, дувший прямо в лицо, действительно был довольно свежим, но более холодным, чем в подземке. Он попадал сюда с улицы, где стояла поздняя осень, и Роб пожалел, что не оделся теплее. Ещё в прошлое посещение выяснилось, что ползти удобнее всего, лёжа на спине и отталкиваясь руками от верхней стенки трубы. Зная это, Роб надел перчатки с толстыми резиновыми ладонями и не скользящую обувь. Продвижение шло очень медленно, но не слишком утомительно физически. Последние несколько дней Коротышка даже сидел на диете – в этом путешествии каждый фунт веса мог оказаться лишним. Главная труба была очень прочной и даже не прогибалась под его весом. По выученному наизусть плану, следовало проползти двенадцать поворотов направо и повернуть на тринадцатом. Роб, конечно же, сбился со счёта, и только наткнувшись головой на стальную скобу, оставленную здесь в прошлый раз, понял, где нужно поворачивать. На этом разведанная часть лабиринта заканчивалась. Скобка была нужна Робу в качестве ломика, но теперь, чуть не заблудившись, он подумал, что на этом перекрёстке надо оставить какой-нибудь предмет. Как назло, все предметы могли так или иначе пригодиться. Решено было расстаться с погремушкой. Во всяком случае, крыс в вентиляции больше не предвиделось, а против механического паука, если таковой вообще существовал, скорее понадобился бы ломик. До сих пор он полз вдоль линии подземки. Теперь, в немного более узкой трубе, проходившей где-то под площадью Акустики, предстояло пропустить девять левых поворотов и свернуть в десятый. Роб вдруг похолодел от мысли, что за столько лет систему могли перестроить, и тогда считать повороты окажется бессмысленно. Разумеется, успокаивал он себя, этот район очень старый, и здания в нём практически не сносились. К тому же на архивном плане не было обычной в таких случаях пометки «устарело», но вдруг что-то изменилось? В очередной раз упрекнув себя за излишнюю мнительность, Роб снова забормотал свою песню и пополз дальше. «Я сделаю это дело и закончу карьеру на пике. – думал он. – Я сделаю это дело, и оно искупит все мои несчастья. Начнётся новая жизнь... Зато у нас есть пулемёт!» Чтобы не обсчитаться снова, он стал после каждого левого поворота наносить царапину на свою левую перчатку. Ползти пришлось долго – повороты здесь были реже. Зато гул котлов, приводящих в движение какие-то машины и вентиляторы, стал гораздо отчётливее. Здесь начинались большие каменные здания, к которым и подавался воздух. Насчитав десятый поворот и проверив по засечкам на перчатке, Роб свернул налево. Теперь предстояло ползти прямо и до конца. Это ответвление должно было заходить в здание банка и заканчиваться где-то совсем рядом с главным хранилищем. Лёжа на спине, он уверенно отталкивался уже порядком уставшими и затёкшими руками. И вдруг что-то приподняло его голову за затылок. Роб чуть не вскрикнул от неожиданности и замер. Но никакого движения вокруг не происходило, и он стал понимать, в чём дело. С этого места труба сужалась и резко уходила вверх под крутым углом. Видимо, вентиляционные ходы поднимались здесь примерно на уровень второго этажа. Вообще, на плане был подъём, но Роб ожидал чего-то вроде ещё одной лестницы. Прожужжав фонариком, он понял, что теперь придётся ползти вверх наискосок. Карабкаться вверх, лёжа на спине, как в горизонтальном тоннеле, не получалось – тело соскальзывало. Перевернувшись на живот, он упёрся сапогами в стены и подтянулся на не скользящих перчатках. Удалось сдвинуться на половину собственного роста, но после двух-трёх таких движений Роб неизбежно скатывался вниз. Расставить руки в стороны и упереться тоже не получалось – труба была слишком узкая для этого. Положение выглядело безвыходным, но удивительной удачей казалось уже то, что неожиданности начались только теперь, когда большая часть пути была пройдена. А сколько их ещё может быть впереди? Об этом Роб решил снова не думать. Зато у нас есть пулемёт... Пулемёт... Он вытянулся в наклонной трубе и достал из капюшона сверхтвёрдый резак. С нескольких ударов пробив дно рампы, он достал тонкую пилку и стал расширять получившееся отверстие вправо о влево. Сделав распилив в несколько дюймов, Роб стал бить рукояткой резака по дальнему краю распила, но металл оказался слишком твёрдым, а ничего похожего на молоток под рукой не было. Немного подумав, Коротышка достал свой самодельный ломик и с некоторым трудом загнул ближний край распила вверх. Получилась небольшая ступенька. Уперевшись руками и ногами, он снова поднялся вверх, но теперь уже не соскользнул, зацепившись сапогом за выпиленный уступ. Таких ступенек понадобилось сделать ещё три, прежде чем удалось одолеть наклонный подъём. Это было так утомительно, что какое-то время пришлось уделить отдыху. Несколько минут Роб просто лежал в трубе. В сущности, основное дело ещё даже не началось, а силы уже подходили к концу. Несмотря на амбициозный замысел, несмотря на дерзкий план и свою завидную находчивость, Роб вдруг поймал себя на мысли, что занят чем-то бесконечно чужим и совершенно позорным. Он уже знал, что это предприятие станет для него так или иначе последним. Но знал твёрдо и то, что подобные мысли во время работы недопустимы. Встряхнув головой, он снова перевернулся на спину и пополз вперёд. Свет теперь понемногу проникал снаружи сквозь редкие боковые решётки и вертикальные шахты, тянувшиеся с улицы. Узкие ответвления по бокам уходили в темноту, но поворотов по плану больше не предвиделось. О том, что конец пути близок, Роб понял заранее по приближающемуся шуму вентилятора, которым заканчивался лаз. Хотя труба в этом месте значительно расширялась, как назло, вентилятор, помещался внутри и перегораживал путь всего в шаге от сетки, из-за которой пробивался слабый свет и которая, как верил Роб, вела в ближайшее к хранилищу помещение банка. Все вентиляторы в здании приводились в движение паровыми машинами, гудевшими где-то внизу, и ломать механизм было бы опасно. Следовало отпилить лопасти и проползти мимо работающей оси. Роб достал свой ломик, заблокировал винт и стал тихонько пилить лопасть у самого основания. Закончив первую и приступив ко второй, он вдруг остановился, явственно услышав, как в комнате на расстоянии всего нескольких шагов открылась дверь, и вошёл какой-то человек, по звуку – в солдатских сапогах. Казалось, он нёс фонарь, потому что света стало немного больше. Роб понял, что вентиляционное отверстие прикрыто деревянной панелью или скамейкой, и поэтому изнутри ничего не видно. Человек быстро прошёл мимо, а затем шаги стали удаляться, и дверь снова скрипнула, закрываясь. Очевидно, помещения периодически осматривали. Роб сразу же взглянул на свои фосфорные часы. Так и есть: они показывали ровно два тридцать. Нельзя было вылезать наружу, не выяснив, как часто заходит дозорный. Полчаса? Четверть часа? Если четверть – то надо действовать молниеносно, а ведь Коротышка ещё даже не видел замок, с которым предстоит иметь дело! Стараясь не шуметь, он закончил пилить и легко высадил сетку, ведущую в комнату. Часы показывали 2:48. Скорее всего, обход совершался каждые полчаса. Решив рискнуть и не желая терять время, он осторожно отодвинул деревянную панель, прикрывающую вентиляцию – оказалось, что она висела на петлях. Какая удача, что воздуховод заканчивался у самого пола, а не у потолка! Небольшая комната с казённой, но дорогой мебелью была слабо освещена крошечной керосиновой лампой возле входной двери. Но ещё больше света давал уличный фонарь у самого окна напротив стены, из которой появился Роб. Одна из стен в комнате как бы отсутствовала. Вместо неё в полумраке сверкал гладкой поверхностью бронированный панцирь главного хранилища. Эту гору металла ни с чем невозможно было перепутать. Огромный люк из толстенной стали плотно прилегал к броне. Люк был круглой формы высотой с человеческий рост. Чуть ниже середины круга был приделан большой горизонтальный поручень, над которым чернели колёса замка. Восемь колёс в два ряда – очевидно, кодовый замок. Значит, отмычки, скорее всего, не понадобятся. В темноте вся эта конструкция напоминала огромную зловещую паучью рожу с глазами-колёсами. «А вот и механический паук, охраняющий артефакт! Ловко придумано!» – усмехнулся про себя Роб. Хотя в запасе оставалось всего несколько минут, трудно было удержаться, чтобы не выбраться в комнату и не прикоснуться к замку. Он приложил ухо к холодной стали и медленно повернул одно из колёс. Колесо вращалось очень гладко, без обычных щелчков. Ничего внутри не издавало ни малейшей вибрации. Это было очень странно и насторожило Роба. Да, он не слишком любил кодовые замки: они требовали не столько ловкости и мастерства, сколько времени и напряжения слуха. Но здесь не было слышно решительно ничего. Достав из капюшона врачебный стетоскоп, Коротышка вставил его в уши и приложил мембрану к поверхности люка. Колёса, на которых с трудом можно было разглядеть цифры, вращались совершенно гладко, но внутри явно что-то происходило. Невнятные шумы где-то в толще брони не были похожи на стук шестерёнок или скрип пружин. Они напоминали как будто шёпот нескольких собеседников за двумя или тремя стенами дома. Предстояло на слух решить какую-то каверзную головоломку, а время кончалось. Пришлось оставить замок и снова нырнуть под деревянную панель в вентиляцию. Как и думал Роб, ровно в три дверь отворилась, и человек в сапогах с фонарём медленно прошёлся по комнате туда и обратно. Показалось, что он даже дотронулся до люка, хотя из-за панели ничего не было видно. Необычность замка обескураживала, хотя ничего простого здесь и не следовало ожидать. На всё про всё теперь отводилось полчаса, и Роб, прежде чем снова приступить к работе, достал из кармана склянку Фергуса, отвинтил жестяную крышечку и отхлебнул глоток. Жидкость имела кислый привкус и ещё отдавала плесенью. Он понимал, что это безумие, но больше рассчитывать было не на что. Несколько мгновений он не двигался, ожидая, что зелье подействует сразу. Но ничего не происходило, а времени терять было нельзя. Выбравшись из своего укрытия, Коротышка снова приложил ухо стетоскопа к стальной поверхности. Он даже, как обычно в таких случаях, закрыл глаза, чтобы зрение не отвлекало слух. Что-то происходило внутри, без всякого сомнения. Что-то очень необычное и до невозможного тихое, как-будто механизм был изготовлен не из стали и меди, а из ватных палочек. После десятка поворотов одного из колёс некая периодичность становилась заметна, но всё так же непонятна. Роб стал крутить все колёса по очереди и одновременно. Слабые вибрации в недрах замка стали чуть сильнее, но не яснее. Задумавшись, он вынул из ушей стетоскоп, открыл глаза и вдруг поразился увиденному. Почти не освещённая комната играла нездешними праздничными, хоть и тёмными, цветами. Казённый красный ковёр, алая обивка стульев, бежевые обои, казались нарисованными на плоском холсте художника, не жалевшего густых красок. Крошечная керосиновая лампочка у двери сверкала, подобно взорвавшейся комете. Роб взглянул на себя, на свои руки. Они были похожи на руки сказочного персонажа из иллюстрированной детской книжки. Но помещение было наполнено и целым оркестром звуков. Что-то потрескивало внутри лампочки. Внизу за стенкой кряхтел, вращаясь, вентилятор, и его отпиленные лопасти беспомощно царапали пустоту. А чуть поодаль такой же, но целый вентилятор ухал, перемалывая сквозняк. Где-то внизу гудели паровые машины, а в других помещениях большого здания и за окном люди ходили так отчётливо, что можно было пересчитать всю ночную охрану. Поскрипывал желудок, стучало сердце, в такт ему – ушибленная нога, колотилась венка на правом виске. Внутри гигантского стального восьмиглазого паука бесчисленные пружины и шестерни звенели от напряжения, готовые принять вызов. Роб понял, что зелье начало действовать, а значит, действовать пора и ему. Он снова достал из кармана пузырёк, отхлебнул ещё немного и снова надел стетоскоп. О! Совсем другая музыка теперь колебала мембрану. Теперь-то Роб отчётливо слышал целый оркестр, играющий внутри. Да, это была именно музыка! Тот кто создал этот механизм, человек или бог, был не только и не столько инженер, сколько композитор, творец! Он создал свой инструмент – орган среди замков – и написал для него свою симфонию. И это была симфония тишины. Потому что тысячи и тысячи элементов были подогнаны друг к другу так плотно и гладко, что только магическое зелье давало услышать эту неявленную мелодию. Механизм оказался необычным. Оказалось, что имеет значение порядок вращения колёс, что делало количество комбинаций неизмеримым. Но Роб уже уловил замысел. Интуиция говорила ему: это не не механика – это музыка, не ищи комбинацию – ищи гармонию. По мере нарастания эффекта зелья симфония становилась всё громче и понятнее. Замок сам нёс взломщика по нотному стану, приближая к финалу, и в какой-то момент – как будто некий музыкант закончил играть и захлопнул крышку инструмента – Роб потянул за поручень и гигантский тяжёлый люк сокровищницы мягко подался ему навстречу. Не в силах сдержать любопытство, он поднёс свои светящиеся Часы к каждому из колёс, чтобы увидеть таинственную комбинацию, и понял, что восемь цифр образуют какую-то не примечательную дату около четверти века назад. Не без удовлетворения он отметил, даты были и остаются самыми популярными паролями для кодовых замков. Роб зашёл внутрь и на всякий случай прикрыл за собой люк. Внутри хранилища было уже совершенно темно, но даже в темноте голова кружилась от обилия предметов, а в голове продолжал играть могучий орган гениального механизма. Чтобы не шуметь жужжащим фонарём, Роб зажёг спичку и сразу же зажмурился от увиденного. Ряды стеллажей и ящички несгораемых шкафов вдоль стен были настолько параллельны и однообразны, что вызывали сильную тошноту, а сама спичка обожгла глаза, как если посмотреть на солнце без очков. Он немедленно задул её, но глаза продолжали болеть и слезиться, а получившийся дымок ударил в нос так густо и едко, что едва не лишил сознания. Всё же, Коротышка успел заметить: в глубине между стеллажами стояла тележка со стеклянным куполом, точь-в-точь, как на фото в газете. Он устремился к тележке, но это оказалось нелегко. Правая нога стала как будто каменная и еле передвигалась, в то время как левая, ушибленная, вообще перестала выполнять работу ноги и превратилась в огромную бесформенную гирю. Руки тоже слушались неохотно. Двигаться приходилось как будто в бочке с вареньем, но Роб добрался до тележки и приподнял стекло. То, что было под стеклом, на ощупь напоминало кожаный футляр для очков. В полной темноте Роб с трудом извлёк из него твёрдый плоский предмет, недостаточно тяжёлый и прохладный для металла. Футляр, казалось, дёргался в руках, как жаба, и Роб положил его на место, закрыв крышку. А предмет вжимался в руку и норовил слиться с ладонью. Его шероховатая поверхность как будто хотела отпечатать на коже текст своего послания такой отчётливый, что его можно было бы прочесть в темноте, если бы только язык этот знало хоть одно живое существо. Чтобы убедиться, нужен был свет. Не желая больше спичек, Роб достал фонарик Фергуса и теперь уже с огромным трудом, преодолевая сопротивление каменеющих пальцев, нажал рычаг. Дикий скрежет оглушил его, а вспышка света на мгновение выхватила зажатый в ладони Михтав-Мифтах, слепящий своей дьявольской формой и удушающим роем отвратительно чётких символов на своей поверхности. Не выдержав этого мельтешения и чудовищного визга фонаря, Роб опустился на колени и закрыл глаза. Но и это не помогло. Закрытые веки продолжали отсвечивать отпечатавшимися в них письменами, а само тело издавало внутри себя многочисленные невыносимые звуки, шумы, колебания, и вдруг будто бы взорвалось. Каждый орган, каждая часть тела отделились и стали удаляться в разные сторону. Организм вывернулся наизнанку и превратился в живое человеко-дерево, гибкие ветви которого без остановки распространялись во все стороны, унося с собой части тела, потерявшие всякую связь друг с другом. На одной из веток увядшими гроздями висели лёгкие. На другой бешено колотилось сердце, норовя вот-вот сорваться вниз. На третьей трепетал, как застрявшая птица, желудок, во все стороны разбрызгивая какую-то мутную жижу. А на самой макушке, уходившей в совсем уже недосягаемые глубины вселенной, возвышался указательный палец левой руки и перстень, в тайнике которого катались и перезванивались, как стеклянные колокольчики, крупицы спасительного сахара. «Что же делать? Что же делать?» – отчаянно думал Роб, но думать он почти не не мог, потому что мозг был уже не с ним. Не мог он и двигаться, потому что мышцы тоже были не с ним. А что же оставалось с ним? Последние крохи сознания и интуиция, которая сквозь утраченный разум приобрела форму пальца с сахаром в перстне. И было ещё что-то, что никак не связывалось с человеческим существом Коротышки Дэнгли. Как будто во всей этой раскинувшейся кроне из мяса и требухи прятался стальной стержень или рычаг, неподвластный ни зельям, ни обстоятельствам. Этого рычага Роб никогда раньше не знал, но ухватившись за него, начал бешено трясти бесконечное дерево. Оно шаталось. Органы болтались на ветках. Палец раскачивался на вершине. Крошки сахара перекатывались в золотом перстне и вдруг с хрустальным звоном покатились из неведомых высот прямо вниз, звякая и разбиваясь о стальной пол. Ветка с опухшим и высохшим языком немедленно поползла в их сторону, как щупальце осьминога, и как только первая крупинка сахара, а потом другая, коснулись языка, спасение началось в тот же миг. Дерево начало сокращаться, ужиматься, пока не сложилось, как переносное кресло, обратно в Коротышку Роба Дэнгли. Двигаться было всё ещё ужасно трудно. Всё вокруг плыло, хотя ничего вокруг не было видно. Но теперь, по крайней мере, Роб был сам собой, а в кармане у него лежал ценнейший артефакт современности. Нужно было выбираться. На ощупь собрав с полу кусочки сахара, он съел несколько из них, постепенно приходя в себя, а другие ссыпал обратно в перстень. Готовясь к этому ограблению, Роб не взял с собой воды. Язык был настолько сухой, что сахар растворялся с трудом. Ужасно хотелось пить. С досадой он отметил эту ошибку, но ещё раз пообещал себе, что если выживет, то это дело будет последним. Руки и ноги плохо слушались, и обратный путь через вентиляцию представлялся уже не таким простым. Взглянув на часы – было 3:37, а значит, один дозор прошёл, пока он был в хранилище – Роб осторожно толкнул люк изнутри. Но люк не поддался. Он был снова заперт. Роб зажёг спичку и опухшими измученными глазами осмотрел выход. Ничто не указывало на то, что люк хоть как-то можно было отпереть изнутри. Он плотно прилегал к стальной броне сокровищницы без малейшего замка, рычага или кнопки вокруг. Роб стал шарить ладонями в поисках тайной открывающей пружины или незаметной педали, но быстро понял, что попал в ловушку. Неужели люк захлопнулся? Но ведь код был набран, и замок был открыт! Это не укладывалось в голове. Как-то же должно это хранилище открываться изнутри? Или не должно? Со своим фонариком, стараясь не сильно жужжать, Роб ходил вдоль стеллажей и осматривал эту стальную скорлупу, ища хоть что-то: рычаг, нажимную пластину, скважину, но стены, пол и потолок были абсолютно гладкие. Вдоль стен тянулись несгораемые шкафы с маленькими ящичками. Отчаявшись, он выдвинул один из них и посветил. В ящичке лежала кипа каких-то гербовых бумаг со старомодными сургучными печатями. Он посветил на один из стеллажей. Там, сложенные горкой, сверкнули золотые слитки, каждый размером с железнодорожную шпалу. Коротышка не смог бы даже сдвинуть такой слиток с места. Чувствовал он себя всё ещё отвратительно: голова кружилась, двигаться было трудно, травмированная нога ныла и почти не сгибалась, каждый звук всё ещё отдавался колоколом в висках. Изначально авантюра грозила гибелью. Теперь она грозила в лучшем случае медленной мучительной гибелью от жажды или удушья, а в худшем – позором и всеобщим смехом, если вдруг полудохлого короля взломщиков найдут застрявшим в сейфе. Полудохлый король взломщиков сидел на полу в углу за стеллажом и на ощупь перебирал имеющиеся у него инструменты. Стетоскоп. Магический фонарик. Михтав-Мифтах. Спички. Склянка с остатками зелья. Пилка. Очень острый резак. В темноте он медленно провёл пальцем по холодному лезвию. Но в этот момент всё ещё обострённый слух явственно уловил шаги за толстой крышкой хранилища. Коротышка замер. И действительно, было ровно четыре часа – время обхода. Шаги тяжёлых военных сапог уверенно двигались по комнате, приближаясь к стальному бункеру и остановились у самого люка. Секунды отстукивали в тишине, но человек снаружи не уходил. И вдруг откуда-то стали доноситься знакомые звуки симфонии пружин и шестерёнок. Роб узнал их отдалённые ноты, хотя слух, стал уже не таким острым. Человек снаружи вращал колёса замка, и вращал их правильно. Нет, он не играл с механизмом, а уверенно открывал замок. Роб вжался в угол и затаил дыхание, когда люк тихо сдвинулся с места и открылся, впустив яркий свет снаружи, режущий привычные к темноте и усиленные зельем глаза. Человек держал в руке керосиновую лампу. Крадучись, он застопорил люк в открытом положении и вошёл внутрь. Это был высокий мужчина лет тридцати в мундире городской стражи и чёрной фуражке. На боку висела кобура с револьвером. Лицо было видно плохо. Роб заметил только длинные усы, завитые по кавалерийской моде. Человек тихо осмотрелся, не заметив грабителя, и направился прямо к тележке со стеклянным куполом. Он вынул кожаный футляр и, даже не рассмотрев, сунул его за пазуху. – Что ж, Коротышка Дэнгли! Отличный улов! Завтра проснёшься знаменитым! – отчётливо сказал он вслух.