Завоевание Севера

Ричард посмотрел на свое отражение и грустно вздохнул. В сто раз перешитом отцовском костюме он выглядел так, словно надел на себя гроб, при этом не слишком подходящий по размеру. Костюм этот был с Ричардом давно: в нем он окончил школу, затем Лаик, его он надевал по большим церковным праздникам. Учитывая семейные обстоятельства, Ричард имел все основания полагать, что в этом костюме его и похоронят. Впрочем, на Севере говорили, что не одежда красит человека, а добродетель. С добродетелью у Ричарда тоже не все было гладко: матушка, например, часто повторяла, что именно в недостатке истинной добродетели и сокрыта главная ричардова проблема. Чем именно была добродетель и в чем состояла та самая вопиющая проблема, она никогда толком не объясняла, и постепенно Ричард приучил себя жить с осознанием собственного несовершенства — и мечтать о том дне, когда он докажет всем, чего он на самом деле стоит. …И все-таки костюм выглядел ужасно, особенно здесь, в Олларии, где каждый стремился нарядиться так, словно бы каждый день был праздником. Утешало лишь то, что галстук был новый, узкий, темно-красного цвета. Айри наотрез отказалась рассказывать, на какие деньги купила эту явно недешевую тряпку, и разговор об излишних расходах не поддержала. Да и Ричарду, если уж начистоту, говорить об этом не хотелось: новых, никем не ношенных вещей у него не было целую вечность. — Знаешь, как гоганы говорят? Это не расходы, а вложение, — так сказала Айри, красиво повязав галстук. — Ты устроишься в Олларии, станешь неприлично богатым и заберешь свою любимую сестру к себе. Ричард пообещал, что непременно так и сделает, и совсем скоро. Не то чтобы он ждал от будущего чего-то хорошего, однако оптимизм Айри был заразительным и выгодным образом отличался от траурного настроения прочих обитателей дома. Все — мама, дядя, даже младшие сестренки — словно бы заранее похоронили его. Особенно, разумеется, усердствовала мама: когда Ричарду неожиданно прислали рабочий контракт от ТалигСамоцвета, она поначалу категорически отказалась отпускать его в Олларию. После вмешательства старинного друга семьи мистера Штанцлера (Ричард пытался подслушать их двухчасовой разговор, но не преуспел), она неохотно сдалась и смирилась, однако теперь относилась к Ричарду как к мертвому родственнику, чей призрачный голос она была вынуждена слышать. Как будто случившееся было виной Ричарда! Его единственной ошибкой была хорошая учеба. Но разве Ричард мог учиться плохо? К нему и так относились предвзято — из-за происхождения, из-за бедности, из-за отчаянного желания стать лучше, из-за буквально всего! Три года подряд Ричарду ежедневно приходилось прыгать выше головы, чтобы не опозорить память отца и не уронить семейную честь. Точные науки давались ему с большим трудом, однако Северу требовались грамотные экономисты, и приходилось стараться. Лучшим учеником Ричард, разумеется, не стал, но оказался достаточно хорош, чтобы его заметили. Беда была в том, что заметил его Рокэ Алва. Мистер Штанцлер утверждал, что если подойти к делу цинично и без эмоций, это была не беда, а редкая удача и шанс, которым еще выйдет воспользоваться в своих интересах, однако царящая в доме атмосфера прямо намекала: произошла катастрофа. Ричарду предстояло работать под началом убийцы своего отца — а следовательно, он и сам превращался в своего рода пособника преступления. По крайней мере, так сквозь зубы процедила мама. Когда Ричард вдумывался в эту логическую конструкцию, она начинала казаться ему донельзя шаткой — и поэтому он перестал вдумываться, чтобы не огорчать маму. С тех пор, как не стало отца, ей и без того нелегко приходилось. Эту историю Ричард узнал раньше всех прочих историй. Эту историю знали все северяне, знали и передавали своим детям, чтобы те передали своим, потому что ничего, кроме историй, у них не осталось. Когда-то Надор не был нищим — он был сильным, свободным и богатым. Когда-то изумрудные прииски принадлежали Окделлам, и их дом не походил на мрачную развалину. Когда-то случилась война, после которой Раканы, истинные правители Талигойи, были свергнуты, Север стал полностью зависимым, а прииски, равно как и власть в стране, перешли в руки узурпаторов Олларов. С тех пор менялась только вывеска и название управляющей компании, а суть оставалась неизменной, унизительной и рабской. Как рассказывала мама, отец, будучи председателем городского совета, не мог принять такое положение вещей. Сначала он пытался договориться с властями мирно, однако никто не желал слушать. Как и все северяне, отец не привык отступать: он встал во главе революционного подполья и поднял бы восстание, если бы его не подстрелил некто неизвестный. Отца тщетно пытались спасти, рана оказалась смертельной. Перед тем, как навсегда закрыть глаза, отец назвал имя — Рокэ Алва, и у присутствующих при этом мамы и дяди не возникло ни единого сомнения: это было имя организатора убийства. А может, даже исполнителя. Накануне преступления отец и Алва встречались, и о чем был их разговор, не знал никто. Для матери это почему-то стало основным доказательством вины. — Это очевидно, Ричард, — повторяла она, бездумно глядя перед собой. — Этот южный выродок пытался запугать его, однако твой отец не сдался. И ты не должен сдаваться, никогда. Ричард кивал и со всем соглашался, чтобы не разочаровывать маму. Иногда он даже злился на себя за то, что недостаточно переживает из-за отца. К своему огромному стыду, своего родителя Ричард почти не помнил, а незнакомый мерзавец и убийца Алва вызывал смутное любопытство. Мама говорила, что он отвратителен, как и все южане. Ричард же представлял Алву похожим на закатную тварь из воскресных проповедей. Телевизора у них в доме не было, из газет мама разрешала читать только «Вестник сельского Надора», и оттого проверить свои догадки у Ричарда не было никакой возможности — пока в Надор не провели интернет отвратительного качества. Выйдя в сеть со школьного компьютера, Ричард первым делом забил в поисковик «Рокэ Алва». Результат поразил его: этот Алва был совершенно не похожим на закатную тварь из проповедей. Ну, разве что на ту, что соблазняла честных эсператистов с пути истинного на путь плотского греха. Ричард вполне осознавал, что и убийца может быть красив, однако что-то внутри противилось этой мысли. Проще говоря, закономерного отвращения он не испытал. Возможно, это и была та самая проблема с добродетелью, о которой говорила мама. Время от времени Ричард снова забивал проклятое имя в поисковик и смотрел на фото его обладателя, пытаясь вызвать у себя отвращение. Когда мистер Штанцлер подарил ему телефон, Ричард даже сохранил в него несколько фотографий мерзавца, просто чтобы всегда иметь под рукой повод для благородной ярости. Особенного успеха он в этом, впрочем, не достиг — если, конечно, не считать за успех тот факт, что лицо Алвы было им изучено до малейшей черточки. В ночь перед отъездом Ричард внезапно подумал о том, уж не накликал ли он сам себе контракт от ТалигСамоцвета своим пристальным вниманием к Алве. Правильно же говорят: помяни Леворукого! Эта мысль была настолько оглушительной, что Ричард не смог сомкнуть глаз до утра. Он чувствовал себя одновременно виноватым и злым. И зачем только ему понадобилось заниматься этими глупостями? Только удалив с телефона все фото Алвы, Ричард почувствовал себя немного лучше. Сильнее всего огорчало то, что он ведь и в самом деле не хотел уезжать. Ричард планировал отучиться, вернуться домой и хотя бы попытаться сделать что-то полезное. Возможно, организовать революционное подполье, как отец — или что угодно, лишь бы его родина перестала быть такой нищей и жалкой. Однако сначала пришел контракт, следом за ним — мистер Штанцлер, и все заботливо спланированное будущее обратилось прахом. Как говорила мама, святой Алан терпел и нам велел. …Глядя на свое отражение в зеркале, Ричард богохульно подумал, что святой Алан вряд ли жил в комнате без окон и носил уродливые костюмы с чужого плеча. Справедливости ради, мистер Штанцлер предлагал им денег на устройство в столице, однако мама позволила ему лишь оплатить дорогу и дешевую комнату на окраине города. По сравнению с этой комнатой — действительно самой дешевой из тех, что удалось найти — даже комната в Лаик была королевскими хоромами. В прошлом эта комната явно была чуланом; из мебели в ней имелась только кровать с вонючим матрасом и отсыревший шкаф, на потолке по углам темнела плесень. О своих соседях по квартире Ричард старался не думать: в отличие от Алвы, они вполне напоминали закатных тварей из проповедей. Однако жаловаться на эти обстоятельства было решительно некому. — Не нужно себя баловать, — любила говорить мама, тем самым уничтожая на подлете любую возможность возражений. В носу неприятно зачесалось, и Ричард оглушительно чихнул. Обычно легкая простуда проходила за ночь, но на этот раз легче не стало. Очевидно, виной всему был долгий перелет, усталость и то, что из соображений экономии Ричард решил не ужинать и не завтракать. Взятые с собой безвкусные бутерброды закончились, а жалкий остаток денег следовало растянуть до первой зарплаты. Собственно говоря, есть Ричарду не особенно хотелось — возможно, из-за того, что его лоб был горячим, как печка, а глаза лихорадочно блестели. Если бы не распоряжение явиться в главный офис ТалигСамоцвета, а затем — на встречу с мистером Штанцлером, Ричард бы, наверное, попытался уснуть снова и спал бы до полного выздоровления. Однако такого выбора у него не было и, еще раз чихнув и взяв с собой побольше носовых платков, Ричард смело отправился покорять столицу.

***

Наверное, после одних неполных суток выводы было делать рановато, однако Ричард отчетливо чувствовал: покорять столицу ему не хочется. Во-первых, он дважды сел не на тот поезд, пытаясь добраться до центра города. Во-вторых, столица была шумной, всей какой-то блестящей и сырой до промозглости. Офис ТалигСамоцвета был ровно таким же, за исключением разве что промозглости. Отметившись на ресепшне, Ричард подошел к лифту и стал ждать, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не выглядеть совсем уж провинциалом. Время текло медленно, и мысли в голове были ему под стать. Дышать через нос уже совсем не получалось, голова была тяжелой, и ужасно хотелось спать. Думать о том, какое впечатление Ричард произведет на свое начальство, было страшно. Возможно, даже и хорошо выйдет, если плохое: тогда Ричарда отправят домой, и мама будет рада, и можно будет организовать подполье, и тогда им наконец-то будут гордиться, и… Двери лифта бесшумно разъехались, и Ричард с некоторым запозданием шагнул внутрь. Голова неприятно кружилась, перед глазами все чуть-чуть расплывалось, однако нужный этаж — двадцать третий, бывает же такое! — он все-таки нажал. За миг до того, как двери окончательно сомкнулись, кто-то просунул между ними мысок изящного остроносого ботинка. Лифт послушно открылся вновь, пропуская внутрь человека, которого Ричард узнал сразу же. Рокэ Алва был ровно таким же красивым, как на фото. В ушах зашумело от путанных мыслей. Тем временем, убедившись, что нужный этаж уже нажат, Алва скользнул по Ричарду незаинтересованным взглядом и распахнул пухлую папку с документами. Тот в ответ тоже постарался не глазеть, однако против воли выхватывал детали: идеально сидящий костюм, ослепительно белая рубашка, синий шейный платок, глаза тоже синие, совсем как сапфиры, которые добывают на Юге… Синие глаза смотрели на Ричарда в упор. Тот моргнул, однако взгляд Алвы никуда не исчез и даже будто бы стал пристальнее. Воздуха в лифте стало вдруг критически мало. Борясь с дурнотой, Ричард покачнулся и поймал себя на том, что падает, причем, кажется, на Алву. «Я его уроню, — с печальной безысходностью подумал он. — А он за это отправит меня организовывать подполье». Однако упасть Ричарду не дали: несмотря на худобу, Алва оказался сильным и каким-то очень стремительным. Мама бы сказала, что это отличные качества для убийцы, а Ричард был просто очень рад не упасть на пол. — Мне, безусловно, лестно, что я все еще способен кружить головы симпатичным молодым людям, — вкрадчиво проговорил Алва. — Однако я все же предпочитаю знакомиться со своими ассистентами в более спокойных условиях. К тому же умирать в первый рабочий день — дурной тон, вас на Севере этому не учили? — С ассистентами? — бессмысленно повторил Ричард. Перед глазами все еще темнело. — А зачем вы сюда пришли? — в голосе Алвы послышалась откровенная насмешка. — Разве не чтобы стать ассистентом? — Вашим? — невпопад спросив очевидное, Ричард сам же себя устыдился. Однако исправлять оплошность было поздно. Алва ухмыльнулся и безо всякого выражения ответил: — Увы, юноша, моим.