Blinded and despaired

             Её мир всегда был окрашен в чёрное.       Она хорошо помнит тот первый день, когда эту темень наполнили первые звуки. Кажется, она где-то сидела, чувствовала кого-то рядом. Её первыми реакциями было любопытство: кто эти люди, кто она, кто, кто вокруг неё и этой пустоты. Оказалось, это мать, и она «смотрела» что-то — ей было очень интересно, что это, что же такое видит мама, чего не видит она. Она чисто интуитивно попыталась открыть глаза.       Чтобы обнаружить, что темнота никуда не делась.       Конечно же, тогда она не понимала, что эта пустота — это её же слепота. Но тогда, в тот первый миг её разумной жизни, в ней зародилось это чувство, которое будет преследовать её долгие годы — зависть.       Да, у неё был хороший слух — музыкальный слух, поэтому неудивительно, что в школе для детей с особенностями она быстро прибилась к музыкальному кружку — пианино. Она слышала, что пианино описывали как длинный низкий шкаф, внутри которого высились ряды белых и чёрных клавиш.       Для неё они все были чёрные. Гладкие, скользкие, но они издавали звук. Не всегда он звучал чисто и приятно — очень часто там была какая-то грязь, из-за которой она морщилась. Как выяснилось чуть позже, это называется «идеальным слухом» — она могла замечать малейшую фальшь в музыке.       В какой-то мере, это стало её даром и проклятием — довольно скоро она научилась замечать такую же фальшь в окружающих. В частности в сочувствии, которое так охотно дарили слепой девочке. И эта жалость — фальшивая жалость — ранила. Это было словно пренебрежение. Унизительное пренебрежение.       Она жила где-то в пригороде Токио вместе с семьёй. Это была самая обычная семья из четырёх человек: мама, папа, старший брат и она сама. Ещё какая-то родня по отцу проживала в Наре, включая бабушку и дедушку, но ей не довелось с ними повидаться.       Это тоже было напоминанием о её зависти: весь язык словно бы нарочно состоял из формул, описывающих мир в его видимости, и все остальные могли соприкасаться с этой магией, а она — нет. И она, ещё маленькая, ещё в первых классах, осознала всю ущербность своего существования.       Ей приходилось учить особый алфавит, а не кандзи, как всем детям — шрифт Брайля. Ей приходилось ходить на улицу с палочкой и очень осторожно прощупывать дорогу, потому что повсюду были эти загадочные автомобили, которые могли её сбить насмерть — она боялась их, уже с детства. Всё, что она могла ощущать при встрече с ними — негромкий гул и свист ветра, слишком мимолётные и быстрые, чтобы отреагировать.       С другой стороны, редко так случалось, когда её на самом деле оставляли наедине и позволяли идти куда-то одной — чаще возле неё были или брат, или мать. И это тоже было невероятно унизительно, хотя в детстве она не осознавала этого в полной мере.       Она словно бы не полноценная личность, а, во имя ками, какая-то жалкая половина человека. Даже в школе для детей с особенностями их, слепых, было всего семь человек. И ни одного — в её классе.       Её одноклассники, пусть и лишённые чего-то другого, могли хотя бы читать мангу (некие листы бумаги с картинками и сюжетом), смотреть аниме, познавать мир — во всех его красках и прелести. Она же, увечная, даже для того, чтобы просто «почитать» мангу, вынуждена была обращаться к брату.       И это тоже ранило её. Она всегда чувствовала себя лишней. Она слышала, как вздыхала мама, когда начинала говорить о ней с кем-то посторонним. Она слышала, как брат стыдился её и старался лишний раз не показывать своим друзьям и не упоминать о существовании. Словно бы родившись без зрения, она потеряла и возможность жить в полной мере — право существовать. Она не видела мир, и мир, в отместку, старался не замечать её.       Папу она почти не слышала: он пропадал на какой-то очень важной работе, возвращаясь только под вечер и сразу падая без сил в кровать. В те редкие моменты, когда он никуда не уходил, папа садился внизу на диване и смотрел телевизор — некую волшебную коробку, которая показывала картинки происходящего где-то далеко. Она не могла смотреть, только слушать. И как она заметила, папа в основном слушал бейсбол — некую игру, смысла которой она не понимала. Брат несколько раз пытался объяснить, но безуспешно.       Её единственной отдушиной стала музыка — хотя пианино в школе безбожно фальшивило. Но даже это было лучше, чем очередная порция жалости, стыда и напоминания о её никчёмности. Музыка — её мир, её правила. Неудивительно, что она никогда не торопилась домой, но снова и снова рвалась в музыкальный класс, чтобы повторять мотивы и мелодии, которые она уже знала или услышала в большом мире.       Да, музыка тоже ей пыталась напомнить, что есть некая нотная грамота — для тех, кого природа не обделила зрением. Разумеется, она не могла играть по нотам, но ей это было и не нужно. К концу младшей школы она настолько срослась с инструментом, что могла повторить любой мотив, просто единожды услышав его. Она не просто знала пианино — в её мозгу через пальцы впечаталась каждая нота, каждый звук, каждое нажатие.       Её называли талантом и пророчили большое будущее, называя слепую её гением. Сама она так не думала: максимум уровень очень хорошего любителя. А все её так называемые «достижения», о которых так полюбили говорить мать и учителя, родились из простого желания стать лучше, выше и сильнее. Просто чтобы доказать тем, кто мог видеть, что она — значима.       Если бы она могла стать ками, вероятно она стала бы ёкаем, который охотится за чужими глазами.       Вершиной её карьеры в младшей школе стал сольный концерт на сорок минут. Играя уже по сотне раз наигранные мотивы, она осознала, как озарение, в возрасте всего лишь двенадцати лет, что она не хочет играть чужую музыку. Она хочет творить свою. И она хочет, чтобы те, кто аплодировал ей, аплодировали не её рукам, не её идеальному слуху и тренированной музыкальной памяти. Она хотела, чтобы восхваляли и славили именно её как её — Инудзуки Сацуко. Не слепая пианистка, но слепой творец музыки. Будучи всего лишь ребёнком, она, слушая овации, приняла невероятно взрослое решение, что заставит свою музыку прогреметь на весь мир.       Она была амбициозна, но это тоже, если задуматься, какая-то форма компенсации. Она хотела искреннего восхищения и любви, которые ей бы напоминали о самом хорошем. А не очередные жалость и сочувствие, от которых начинали скрипеть её зубы.       Возможно именно поэтому она довольно рано отрастила в себе цинизм и злоязычие. Это была защита — единственная форма защиты, которой она могла прикрыться от всепоглощающей человеческой жалости.       В средней школе дела начали идти под откос. Не то чтобы они и до этого отличались в лучшую сторону, но здесь она-взрослая, оглядываясь назад, чётко бы провела границу, которая разделяла жалкое детство и жестокую взрослую жизнь.       Её брат был почти на пять лет старше её, и когда ей пришла пора поступать в среднюю школу, он уже вовсю готовился к университету — Тодай, разумеется. И когда встал вопрос, отдать младшую дочку в дорогую среднюю школу для детей с особенностями или помочь старшему получить свой билет в жизни — вся семья единогласно встала на сторону её брата. Требовались деньги, и выбрать можно было только что-то одно.       Разницу она ощутила в первые дни, когда попала в самую обычную среднюю школу. Ладно возросший объём заданий — ожидаемо. Ладно никто не цацкался с тем, что она не могла чисто физически увидеть то, что разбирали на доске или показывали на проекторе — это была дискриминация, но к ней она привыкла.       Вот к чему она точно не привыкла, так это к травле. Она правда не понимала, почему кому-то до неё может быть какое-то дело, но одна из местных — некая Кимико — очень уж невзлюбила её. Причины для такого поведения долгое время оставались загадкой, пока однажды она краем уха не услышала, как Кимико жаловалась подругам, мол, эта слепая стерва сама не пользуется, а чужих парней уводит. Повезло же кому-то от природы на красоту.       Так, через своего главного врага и мучителя, Инудзуки Сацуко впервые узнала, что она, оказывается, красивая.       Ей было этого не понять, правда. Она могла услышать красоту в музыке. Она могла ощутить красоту в ощущении дождя на коже, прикосновении травы к босым ногам.       Но красота, как красота её тела?       Тогда она, взволнованная, пораньше вернулась домой, и, раздевшись, попыталась применить к себе единственный способ зрения, который был доступен слепой девушке навроде неё.       Руки. Её сильные и чуткие руки. Пусть она и не могла видеть, и даже не представляла, как это в принципе может работать, её руки всегда были с ней и они, пусть и ущербно, могли заменить глаза.       Она начала трогать своё тело, начиная с лица, спускаясь всё ниже и не пропуская ни единого участка, пытаясь в осязании увидеть ту самую красоту. И в ней же — причину своих ежедневных страданий.       У неё этого не получилось. Зато, случайно, она впервые пробудилась как женщина — это был по-настоящему пугающий, волнительный и новый опыт для неё. Она не знала, что именно она испытала и что с ней произошло, но эта симфония чувств, на неё навалившаяся, напоминала то мгновение, когда она, в двенадцать лет, играла свой первый большой концерт.       И, как и с музыкой, ей захотелось повторить ещё. Лишь только в старшей школе она случайно узнала, что же с ней случилось на самом деле, чем она занималась и что испытала. Но тогда — это был просто невероятно волнительный опыт, наложивший отпечаток на её судьбу.       С травлей заниматься музыкой в своё удовольствие стало проблематичнее — Кимико быстро сообразила, куда уходит нелюдимая слепая девушка, и старательно изобретала новые способы испортить ей жизнь.       Поэтому заниматься в свободное время, как раньше, она не могла. Она пыталась, конечно, в меру своего разумения приструнить обидчицу. Только вот та была, во-первых, довольно умной и не позволяла себе попасться, а во-вторых, её все любили, в отличие от неё — Инудзуки Сацуко. А с подачи Кимико даже начали дразнить некой Садако — героиней из дурацкого фильма-страшилки.       Она даже попыталась как-то раз посмотреть этот фильм, чтобы понять, из-за чего весь сыр-бор, но без посторонней помощи для неё всё превратилось в дурную и странную какофонию звуков.       В этот период у неё плохо складывалось с любимой отдушиной для души, — музыкой — и её новым увлечением стали книги. В средней школе она с запоем читала всё, до чего могла дотянуться. Сначала классику, потом зарубежные шедевры. Огромное впечатление на неё произвела американская фантастика — Брэдбери — горькая, с привкусом сатиры и зловещим предзнаменованием, она была лучше, чем пустота, с которой она жила каждый день.       Ей даже было завидно — они, которые видели, создавали миры. А уже их, силой воображения, могла видеть она.       Интернет и многие современные технологии, которые станут частью её жизни позже, в те времена только-только начинали шагать по планете. Поэтому книги, написанные на Шрифте Брайля, ей приходилось или брать в специализированной библиотеке, или находить самой и покупать с отложенных денег — иной раз она предпочитала сэкономить на всём, чём только могла, но всё же получить заветную порцию погружений в иные миры и жизни.       Если раньше она любила школу, поскольку та позволяла ей быть где угодно, кроме дома, то теперь она чуть ли не на всех парах летела домой, чтобы там, найдя укромный уголок, уединиться с книгой. Неудивительно, что она обнаружила, что у её мамы появился посторонний мужчина. Их встречи приходились на тот период времени когда, предположительно, никого кроме них двоих не могло быть дома.       Обнаружила она по воле случая: тут забытая на пороге лишняя пара обуви, тут мужской голос, который звучит откуда-то из спальни. Литература расширяет кругозор — вот так и она догадалась, что этот мужчина зашёл сюда не просто так. У неё не было никаких доказательств, только смутные подозрения. Которые стали почти что уверенностью, когда мама испуганно вскрикнула, заметив её.       Она любила своих родителей. Как бы она ни презирала их жалость, как бы она ни ненавидела их неспособность понять — просто услышать её крик души — тогда, в ту самую секунду, её мир, старый привычный мир, рухнул в одночасье.       Возможно, это были остатки иллюзий детства — когда она всё-таки верила в то, что её папа и мама самые лучшие, и что они всегда будут вместе и…       Но теперь даже этот мираж — счастливой семьи и родителей — у неё был безжалостно отнят и втоптан в грязь.       Она едва помнила, о чём был разговор. Она едва помнила, что она говорила — кажется, это было что-то очень ядовитое — обычно она предпочитала помалкивать. Вскоре подключился и любовник — а кем он ещё мог быть, логично? И вот, простая перепалка перерастает в ссору, та в скандал, и заканчивается первой в жизни для неё пощёчиной от матери.       Она просто развернулась и ушла из дома. А потом, зайдя в какую-то небольшую кофейню, воспользовалась телефоном ради того, чтобы набрать отцу. И когда он взял трубку, она безэмоциональным голосом сообщила ему, что у мамы появился мужчина — она свидетель. Папу на том же месте хватил удар. Его увезли на скорой.       У неё была семья — обычная семья из четырёх человек, теперь же у неё не стало никакой. Папу смогли спасти тогда, и он, когда пришёл в себя и обнаружил маму, закатил ей скандал. Обычно тихий и спокойный, он тогда метал громы и молнии, не стесняясь в словах и выражениях.       У неё была семья — но она распалась. Она и брат остались с отцом — что-то там по решению суда. Папа из-за приступа не мог работать в полной мере, и доходы семьи упали. Её брат, на тот момент уже учащийся Тодая, был вынужден устраиваться на работу — самую простую, низкооплачиваемую, просто ради того, чтобы они все могли выжить.       У неё была семья, теперь не стало ни матери, ни отца, ни брата — мама ушла, и её последними словами были «у меня нет дочери». Папа? Он после удара пребывал в какой-то своей реальности и слабо реагировал на неё. Брат? Возненавидел. Ему пришлось резко повзрослеть — а никто не любит, когда его пинком вышвыривают в большой мир.       Её мир всегда был окрашен в чёрное — он всегда был пустым и лишённым света. Но вокруг этого макрокосмоса было что-то ещё — какие-то люди, какой-то свет и тепло, которые наполняли эту темноту чем-то ещё — чем-то.       Теперь остались только книги и редкие часы уединения в музыкальном классе. По счастью, средняя школа закончилась — вместе с ней закончилась и травля. Но ужас навсегда остался с ней, вместе с бессознательным страхом окружающих.       Ослеплённая, лишённая надежды, просто пустая оболочка без души — такой она вошла во взрослую жизнь.       Инудзуки Сацуко, слепая пианистка, любительница книг и просто одно из множества раздавленных этим миром сердец.