Blinded and despaired

             Она открывает глаза. Ничего не меняется: та же темнота, как и всегда. Как, кажется, уже почти двадцать четыре года. Возможно, это инстинкт, доставшийся в наследие от предков, каждый из которых на протяжении множества лет точно так же открывал глаза, чтобы проснуться. Только для неё в этом нет смысла. Она просто чувствует, как растягивается кожа на веках. Возможно, это своего рода протест против слепоты: открывая глаза, она как бы показывает, что она тоже пытается видеть. Несмотря на то, что ничего не изменится, что бы она ни делала. Это глупо, ей давно уже пора бы смириться. Со своей слепотой, со своим положением, со своим унижением. Только вот в ней есть гордость. И ради неё и во многом из-за неё она всё ещё держит спину прямо.       Она проходит в ванную, умывается, споласкивает голову, подсушивает её, и, нащупав гребень, начинает водить по волосам. И пусть она ненавидит расчёсываться, своими волосами она гордится, и поэтому она каждый день уделяет им внимание. И делает это на ощупь — её пальцы уже давно стали глазами, заменой, не самой лучшей, но достойной. Она легко находит колтуны, каждый маленький завиток и неровную прядку. И, нащупав их, она проходится расчёской. И вот её пальцы чувствуют идеальную гладкость.       Вернувшись в комнату, она начинает одеваться. В этом ей помогает гардероб, который организован таким образом, что на одной полке собирается только её рабочая форма, а на другой — только домашняя. Так повелось ещё со школьной поры — никому не хотелось тратить время, чтобы одевать её. Да она сама бы и не позволила — у неё всё-таки есть та самая гордость и немного пепла независимости.       Она слышит, как дверь открывается. За этим следует зевок.       — О, ты уже почти готова. Быстро.       Говорит жена брата. Её голос высокий и противный, как писк. Её зовут Манако.       — Манако-сан, доброе утро, — отвечает Сацуко, возясь с чулками и юбкой.       Наконец она поднимается и распрямляется. Манако молчит.       — Да, хорошо выглядишь, Сацу-чан.       Сацуко чувствует поднимающееся в душе раздражение от такого фамильярного «Сацу-чан». Но внешне она не позволяет своему раздражению выплеснуться.       — Да, Манако-сан, благодарю вас. Завтрак уже готов?       Новый зевок.       — А, да, Сацу-чан, сейчас, сейчас. Я только проснулась. Подождёшь?       Раздражение Сацуко усиливается: по вполне очевидной причине её никогда не допускают до готовки. И это при том, что запустить ту же пароварку и отварить рис много ума не надо! В этом доме словно бы всё стремится напомнить о её беспомощности. Манако делает это только хуже: своей заботливостью наседки она вызывает у Сацуко скрежет зубов.       Завтрак проходит в обычной молчаливой атмосфере, которую слегка разбавляет шелест страниц — брат читает утреннюю газету. Затем, окликнув её, он идёт в сторону прихожей. Там она берёт свою трость и обувается. Дальше, в том же молчании, они начинают путь на работу на общественном транспорте — в своё время именно брат помог ей устроиться. Но если он один из менеджеров близких к высшему начальственному звену, она — всего лишь девочка на «подай-принеси» в юридическом отделе фирмы.       Образование позволило бы ей стать полноценным, например, адвокатом — при условии практики, конечно. Что полностью нивелируется тем, что она слепая, без опыта и девушка — последний недостаток, кажется, решает даже больше, чем всё остальное. И да — она понимает, что эта должность — лучшее, на что она в принципе могла бы рассчитывать. Но почему-то даже так это выглядит как унизительная подачка.       Утренний Токио встречает ласковой давкой. Она ненавидит свою работу — по разным причинам, но необходимость каждое утро шесть дней в неделю терпеть унижение в метро и поездах — чуть ли не главная. В таком потоке легко потеряться и пропустить свою станцию. Это не считая прикосновений, случайных или не очень — есть любители. На брата рассчитывать не приходится — максимум окликнет её, когда будет нужная станция.       Она ни капли не представляет место, где она работает — брат его описывал как большой небоскрёб на много-много этажей. Где-то в районе сорокового-сорок первого и располагается их контора. Не очень большая, но молодая, голодная и развивающаяся — что-то в сфере новомодных «ай-ти». Сацуко это не очень интересно, как и всё, что она не может увидеть. Даже те же мобильники — она с трудом может использовать свой. Максимум её возможностей — набрать номер, благо хоть на клавишах есть шрифт Брайля.       Это суббота — последний день перед выходным. По традиции, в этот день проходит всеобщая пьянка — отделы собираются по пивнушкам и проводят вечера укрепления корпоративных связей — ещё один повод ненавидеть работу. Корпоративная этика просто не принимает отказа без очень весомой причины. Юридический отдел насчитывает около дюжины человек, включая начальство. Пить как обычно поедут в Шибую.       Сацуко предпочла бы уютный тихий вечер дома — теперь же она вынуждена в компании мужчин (вот же свезло, называется) ехать в какое-то недорогое заведение, где она с кислым видом будет поднимать свою кружку, слушать уныло-восторженные речи коллег, говорить такие же сама. И пить — Сацуко ненавидит алкоголь. Во многом потому, что из-за него она перестаёт так отчётливо воспринимать окружающий мир. Но больше здесь решает тот факт, пожалуй, что ей всегда приходилось пить не потому, что она этого хотела, а потому, что так было нужно кому-то. И это не считая третьего момента, что её быстро развозит и клонит в сон. На первой же общей гулянке она честно призналась, что много пить не может. Максимум бокал или кружка. Её всё равно периодически пытались споить, или же, сами напившись, начинали приставать с неприличными предложениями — конечно, единственная девушка. Да ещё и слепая, то есть вдвойне уязвимая. На брата можно не рассчитывать — у него такая же пьянка, только на более высоком уровне. Манако как-то ей пожаловалась, что от благоверного, бывает, несёт женскими духами после таких субботних посиделок.       Именно поэтому Сацуко пьёт мало сегодня и, выждав час-полтора, она откланивается, встаёт с места и оставляет компанию. Ей предстоит долгий путь до метро. Можно было бы вызвать такси, но дороговато, а брат ей не разрешает тратить много денег на себя. Это часть платы за то, что он о ней заботится.       Дорогу она знает. Единственный риск, как ей объяснил один из сослуживцев — ресторанчик стоит на отшибе, как раз возле не самой благоприятной части Шибуи. Ночью или вечером здесь бывает опасно. Сацуко прижимает к себе сумочку — её маленькое хранилище для всего на свете, включая телефон, бумажник и документы. Она втягивает ноздрями прохладный воздух ночного Токио — приятный, на самом деле. После дневной августовской жары это воспринимается как спасение, такая ветреная ночь. Рядом шумит дорога — она чувствует, как проносятся машины.       Простукивая тростью дорогу, Сацуко начинает движение. Помимо машин и общего гула от города до её уха доносятся обрывки чужой речи, какой-то смех, звуки шагов. И конечно же стук трости. Это ещё одна причина, почему Сацуко ненавидит выходить наружу — трость заменяет руки, конечно, но своим пальцам она доверяет больше. Но улица — не дом, и здесь прощупать каждый кирпичик и щербинку на стене не выйдет.       До ноздрей доносится запах табака — кто-то курит неподалёку. Или, возможно, ветер принёс. Сацуко закашливается — табак она тоже не любит, он слишком сильно бьёт по её обонянию. Противный и ядовитый, он тут же начинает драть ноздри и горло.       — Эй, глаза разуй! — внезапно слышит она крик.       А потом чувствует, словно бы её сбила машина — что-то резко врезается в неё, и она падает, выронив все вещи. Кажется, перед падением она ощутила быстрое прикосновение к себе. Но это вскоре затмевает собой боль, когда она грубо знакомится с асфальтом. Она успевает кое-как выставить руку и хотя бы спасти голову, но теперь за это расплачивается горящей кожей на ладони.       Её голова кружится, а сама она едва ли понимает, что произошло, но её уши уже слышат две пары ног — одну удаляющуюся, другую… непонятно. То ближе, то дальше. Часто-часто, словно бег.       Она кое-как садится на земле и начинает щупать вокруг себя. Находит конец трости и подтягивает. Ищет сумочку — нету.       Шаги тем временем становятся ближе.       — Вот мудила!.. — доносится звук плевка. — Эй, ты в порядке?       Сацуко слышит грубый низкий голос, похожий на мужской. Тот же самый, что окликнул её до этого. И да — несёт табаком, прямо очень сильно. Кажется, кто-то курит, прямо сейчас. Она кашляет, затем всё же произносит:       — Простите, что случилось?       — Да чё непонятного, тормознули тебя.       Против своей воли Сацуко моргает. Она слышит японский — только этот японский какой-то очень неправильный.       — Простите?       — Спиздили сумочку, я говорю. Что непонятного?       Сацуко ощущает холод внутри — она осознаёт смысл сказанного, но какая-то её часть ещё не может принять это за правду.       — Простите? — с какой-то затаённой надеждой произносит она.       Вздох. Резко источник табака оказывается возле её лица.       — Да украли её, блядь. Дошло?       Голос звучит недовольно.       — Я конечно всё понимаю, но гулять ночью одной, — Сацуко слышит цоканье языком, — Ты чем вообще думала, чудо?       Сацуко тяжело дышит. Она в панике — похожая ситуация у неё была в школе, когда Кимико украла портфель, а потом разбросала вещи. Кажется, тогда, впервые за много лет, её маска внешнего безразличия дала трещину. Она плакала, плакала от бессилия. И вот она снова чувствует, как против воли на глазах выступают слёзы. Только она не даст им завладеть собой.       — Слушай, ну подумаешь, спиздили, — доносится до неё. — У одного кента тут так Тойоту угнали — приехал протрахать деньги, называется, — раздаётся смешок.       Сацуко отчаянно борется с желанием удариться в истерику — эта сумочка была её единственной возможностью сегодня попасть домой пораньше. Возможно, наконец-то отдохнуть в тишине, почитать в своё удовольствие. Одна из немногих радостей, которые у неё остаются в жизни. А не в очередной раз чувствовать унижение, когда до неё будут домогаться очень пьяные сослуживцы, когда ей опять придётся до поздней ночи сидеть в пивной не пойми ради чего. И наконец — в этой сумочке её вещи. Паспорт, телефон, бумажник.       Кое-как Сацуко восстанавливает самообладание и быстро утирает слёзы рукавом.       — Полиция, — тихо доносится от Сацуко. — Вы не могли бы?..       — Слышь, я всё понимаю, но копов тут тебе не резон звать от слова совсем.       — Почему?       — Потому что твою сумку через полчаса пустят по кругу и сдадут барыге, вот почему. Им проще забить на тебя и твоё заявление болт.       Сацуко не понимает и половину сказанного, но общий смысл ясен: сумочку не вернуть. Её желание свернуться в клубочек и спрятаться становится сильнее, но она стискивает зубы и не даёт эмоциям завладеть собой — не здесь, не сейчас. И да — её собеседник… очень интересно выражается. Даже слишком.       Сацуко стискивает трость. Затем пытается подняться. Кожа на правой руке горит.       — Эй, эй, ты чё надумала?       — Я бы всё-таки хотела попробовать через полицию. — её голос дрогнул. — У меня там были документы. Может быть, всё же…       Сацуко ощущает дуновение, которое сопровождается дымом — её глаза, её нос, её горло сводит от боли и спазма. Она снова кашляет и выставляет руку, пытаясь закрыться, и упирается ей во что-то… ткань?       — Короче. У тебя там что-то важное было?       Рука Сацуко чисто по привычке начинает ощупывать — что-то очень мягкое, нежное. Очень приятное, но холодное.       — У меня там было всё.       — Вот, блядь, свезло.       Обладатель голоса звучит совсем рядом. Рука Сацуко идёт выше, и неожиданно нащупывает кожу — шею. Ещё выше, и она уже находит лицо. Гладкое, узкое.       — Э, лапы.       Пальцы Сацуко чувствуют что-то вязкое и мазкое — кажется, тот самый «мейк» — косметика. Она не пользуется ей, но ощущения знает. Какой-то крем?       Её перехватывают — вторая рука поверх чувствуется очень холодной, леденяще.       — Короче, — новый поток дыма. — Если потерпишь, можно попробовать вернуть твою сумку. Или я прям сейчас кликну тачку и пиздуй отсюда.       Сацуко моргает — что?       — Вы… вы правда можете вернуть мне сумку? Но вы же сами сказали, что полиция…       Раздаётся смешок.       — Ну, полиция соснёт, да. А я могу заставить твоего воришку соснуть. Если он не залётный, конечно, а из местных. Ну что, потерпишь, чудо?       Сацуко не горит желанием доверять неизвестному обладателю голоса. Только вот додумать ей не дали.       — Эри, сколько там можно уже дрочить с сигой? Ты чё там расселась?       Новый голос повыше и его уже можно явно охарактеризовать как женский. Сацуко прижимает трость к груди сильнее.       — А, — начинает она. Но ей не дают вставить и слова:       — Отсоси, курица. Не видишь, тут человека трахнули?       — Эри, тут трахают всех кого не лень, уточни адрес.       — Сумку увели у девочки.       — Я её поздравляю. И?       — Увечная, не видишь, что ли?       — А тебе какое дело до этой сучки? — до ушей Сацуко доносятся смешки. — Не тормози, Эри, нас мамка выебет, если вовремя на смену не зайдём. Если чика настолько умная, что её тормознули — пусть сама ебётся.       Весь диалог на повышенных тонах Сацуко просто пытается обтекать. Это сложно — она примерно улавливает, о чём эти двое говорят, но само оформление, если это так можно сказать, оставляет очень неприятный вкус во рту. Буквально тошнотворный.       Сацуко чувствует, как хватка становится сильнее.       — Короче, принцесска. Дуешь со мной, а там разберёмся.       — Простите, — снова пытается высказаться Сацуко.       — А, как тебя кличут, кста?       Тем временем её буквально силой ставят на ноги — Сацуко едва не падает, но вовремя опирается на трость.       — Инудзуки… Сацуко, — в полутрансе отвечает она, пытаясь прийти в чувство.       — Будешь «щенком». Пошли, щенок, ночь только начинается.       Сацуко тянут за руку. И она вроде бы и хочет вырваться, но выпитое пиво даёт о себе знать — тело не очень слушается, и по итогу она просто идёт за своим невольным знакомым. Или знакомой — она так и не поняла, кто перед ней.       — Простите, а вы кто будете?       — Тебе по паспорту или по призванию, щенок?       «Щенок» режет слух и кажется самым обидным из всего, что Сацуко слышала до этого. И в то же время, она не чувствует издёвки. Что странно.       — Можно оба.       — Эрика. Шлюха из Зодиака.       «Шлюха». Женщина древней профессии? Зодиак? Погоди-ка. Куда её ведут?!       — А мы…       — Да, перекантуешься пока с нами. А я попробую найти твою сумку.       — Но как вы это сделаете?       — Не недооценивай коронованную шлюху Шибуи, щенок.       Сацуко не уверена, как именно ей может помочь эта «Эрика», но в бордель она точно не торопится.       — Может быть, я тут снаружи подожду, Эрика-сан? — предпринимает она новую робкую попытку сохранить остатки приличия.       Эрика громко хохочет.       — Щенок, мозги-то включи. Здесь торгуют мясом — а на тебе даже бирки нет. Не, если ты тут ради этого… — в голосе слышен сарказм.       — Нет, ни капли, — едва-едва сдерживает дрожь в голосе Сацуко. — Но так ли лучше, если я буду… у вас?       Звук плевка.       — Пусть только попробуют тявкнуть.       Сацуко вздыхает — самоуверенность Эрики это что-то с чем-то.       — Не боись, щенок, на моей территории никто не ссыт без разрешения.       Сацуко чувствует мигрень — она испытывает слишком много эмоций на единицу времени. Ей страшно — потому что доверять Эрике нет никаких причин. Ей интересно — просто потому, что она никогда не была в кварталах красных фонарей. Ей неприятно слушать эту речь. И ей не нравится, что её куда-то ведут без её ведома — вернее, понятно куда, но это явно не её остановка. Не тот вариант вечера, который она бы сама предпочла.       До её ушей доносится бит, а по ноздрям бьёт сладкая какофония запахов — что-то с розой, с фиалками, какие-то ещё экзотические фрукты, и сверху — сандал, как от ароматической палочки. Но даже это всё не может забить запах человеческого мускуса.       — Добро пожаловать! — раздаётся радостный женский голосок. — О, Эри, эт кто с тобой?       — Йоу, Аква. Да вот, щенка подобрала на улице. Теперь буду за ним ухаживать.       Если бы Сацуко могла, она бы в ту же секунду укусила свою новоиспечённую «хозяйку» за что-нибудь мягкое. Но всё, что она может — очень сильно сжать в ответ руку Эрики и попытаться воткнуть в неё ногти.       Слышны смешки.       — Какой милый щеночек, Эри! — теперь Сацуко пробует наступить Эрике на ногу. — Но ты же понимаешь, что мамочка не оценит, что ты тащишь с улицы всяких дворняжек?       — А откуда она узнает?       — Например, от меня?       Сацуко слышит хруст зубов. Эрика резко отпускает её руку делает шаг вперёд, судя по всему. Слышен звук удара.       — Ты на кого сейчас выебнулась?       Сацуко ощущает холод позвоночником — в этом голосе она отчётливо улавливает угрозу. Словно бы физически ощутимый клинок, приставленный к горлу. И одно неверное движение…       — Ну, ты же понимаешь, Эри-чан, что просто так я не буду молчать?       — А ты мне тут не щёлкай, Аква. Или мне мамке стукнуть, как ты из общака тащишь? Думала, ты самая пиздатая здесь?       Слышно, как вторая девушка сглотнула.       — Ну, знаешь ли…       — Клиентам будешь плакаться, что пизда не порвана, а мне тут очко не выкручивай. Тявкнешь про щенка — выебу.       — Хорошего вечера тебе, Эри.       — И тебе насосать.       Весь разговор Сацуко старается не дышать и вообще сделаться как можно незаметнее. Она снова ощущает холодное прикосновение к руке — почему-то в этот раз оно кажется леденящим.       — Пошли, щенок. Придётся немного подождать, но решим твой вопрос.       Сацуко едва-едва находит в себе силы кивнуть.       Её ведут дальше — на этот раз ступеньки, о которые она запинается, и снова чуть не падает. Её вовремя подхватывает Эрика — а сильные у неё руки, однако.       — Да под ноги, блядь, смотри!       — Я бы хотела, если бы могла, Эрика-сан, — ядовито цедит сквозь зубы Сацуко.       — А, забыла. Старею, старею.       Сацуко чувствует, как её хлопают по спине. Кажется, сегодня превышены все лимиты вторжения в её личное пространство. Наконец, проклятая лестница заканчивается. Она слышит скрип открывающейся двери. Оттуда доносится хохот, перемешанный с грохотом музыки.       — Чё как, сучки? — говорит Эрика.       Слышно присвистывание.       — Эт чё, новое мясо приволокли, Эри?       Эрика хмыкает.       — Не, эт мой щенок. Кто выебнется на него — получит, поняли?       Молчание.       — А если серьёзно, Эри?       Звук плевка.       — Короче, пока она с вами, шлюхи, не обижайте. Вирго, отвечаешь за неё.       — Эри, да что ты…       Сацуко ощущает, как её легонько толкают в спину и она проходит сквозь дверной косяк. Чуть не падает.       — Всё, щенок, веди себя хорошо, не гадь — шкуру потом спущу.       — Эри, клиент! — доносится крик издали.       — Поняла, пиздую!       Количество сладких запахов как минимум утроилось, когда Сацуко запихнули в эту комнату. Помимо этого она чётко чует спиртное, что-то из еды и чай. По ушам больно стучит мощный бит.       Сацуко выставляет руку вперёд, пытаясь нащупать хоть что-то. Её руку перехватывают — на этот раз, разнообразия ради, кто-то тёплый.       — Слепая? — доносится мягкий женский голос.       Новые смешки.       — Это ж Эри. Когда она ещё котят с улицы не тащила?       — Лео, не паясничай. А то я подумаю, что ты ревнуешь.       Сацуко слышит, как кто-то отчётливо давится воздухом и кашляет.       — Вирго, блядь!       Тем временем неизвестная мягко тянет Сацуко на себя. Та уже не пытается сопротивляться — она просто позволяет вести себя куда угодно. Вот она ощущает перед собой что-то мягкое. Выставляет руку и щупает. Это что-то шершавое и тканевое.       — Садись, это наш диванчик.       Сацуко осторожно приземляется на него и продолжает щупать, пытаясь понять приблизительные размеры. Выходит, он небольшой.       — Не, ну Эри просто джекпот выбила. Ты откуда у нас тут такая, увечная?       Сацуко забирается с ногами и опирается на спинку. Во всяком случае, она хотя бы немного почувствовала себя в безопасности. Её никуда не тащат, но, в качестве минуса, она находится в полностью незнакомом месте.       — Да не боись! Мы все свои тут, — доносится весёлый голос. — Я — Лео. Видишь, рыжая и бесстыжая, как лев?       — Лео, она слепая.       — Бля, извини, малыш.       Сацуко выдыхает и качает головой.       — Я привыкла, Лео-сан. А вы, вторая?..       — Вирго, — отвечает мягкий голос. — Это наша с Эрикой гримёрка. Другие девочки сюда не зайдут, не переживай. Как тебя зовут? Как познакомилась с нашей Эрикой?       Подумав, Сацуко снимает обувь, потом попросту ложится на диван. Во всяком случае, ей сразу становится легче. Но зато начинает клонить в сон. Не сдержавшись, она зевает.       — А ничё она такая. Миленькая.       — Лео.       — Что сразу Лео! Я просто говорю, что ничего девка.       — Лео, пожалуйста. Я говорила тебе, говорила Эрике — выражайтесь без меня как хотите. А при мне…       — Вирго, помилуй. Мои мозги ценны мне как память о прежде прожитых днях!       Сацуко прикрывает глаза.       — Эрика-сан сказала, что мою сумочку украли. Она обещала мне помочь. Меня зовут Инудзуки Сацуко.       — О, понятно откуда «Щенок»!       — Лео.       — Что сразу «Лео»?! Я что тут самая левая?! Иди в жопу, Вирго!       Тяжёлый вздох.       — Как видишь, у нас тут весело. Значит, Эрика пообещала тебе разобраться с твоей проблемой?       Сацуко лениво кивает.       — Не то чтобы я хотела… но ей трудно отказать.       Гогот.       — Узнаю мою любимую Эри! Если решила трахнуть мир — трахнет со вкусом!       — Лео, прекрати. Не ты одна с ней спишь.       — Зато мне она говорит, что любит меня. И называет меня «Малионе»!       Слышен звук удара.       — Ау, Вирго!       — Не паясничай, Лео. Мне кажется, Эри переспала со всеми. И ты у неё не одна даже сейчас.       — Ой, кто тут ещё ревнует, Вирго!       — Лео, прекрати.       — Да-да, Вирго, я помню, как ты вздыхала по нашей Эри-чан, когда она только-только пришла.       Сацуко не особо интересно слушать разговоры о том, кто с кем спит. Да и вообще, ей слегка противна вся эта атмосфера… как бы это назвать? В общем, она просто предпочитает расслабиться, и сама не замечает, как засыпает — сказывается длинный и сложный день.              — Заноси тело!       — Ой, девочки, да я сама, сама…       — Сома ты выебешь, сома. Лео, помогай!       Сацуко морщится и поднимает веки. Она ощущает на себе что-то шершавое и колючее — навроде пледа. Она зевает, и присаживается. Протирает лицо ладонью.       — Ой, девочки, а это кто?       Этот голос звучит мягко и певуче, с какими-то интонациями, как у капризного ребёнка. Слышны тяжёлые шаги.       — О, разбудили, щенок?       Сацуко морщится, но даже в полудрёме она узнаёт Эрику. Сацуко всегда воспринимала речь как мелодию, и у каждого человека есть уникальная и неповторимая. Но она впервые слышит такой набор: хрипота, но приятная, низкие тона и грубость, но игривые. Даже сипота, но… сексуальная, если это так можно назвать.       — Щено-ок? Почему я раньше таких милых щенят у тебя не видела, Эри?       С плюхом рядом с Сацуко что-то приземляется — или его приземляют. Запахов сразу становится больше, включая навязчивый табак и духи — она кашляет.       В этот момент Сацуко ощущает, как на неё кладут руки и сжимают.       — Какой тёплый и мягкий щеночек!.. — щебечет голос рядом.       От него сильно несёт алкоголем.       — Чем она так, Эри? — а это, кажется, Вирго.       Звук плевка.       — Да чем-чем. Пайсис, что на этот раз в рот взяла?       — М-м. Там была такая голу-убенькая таблеточка с бабочкой. Я её выпила, и мне стало та-ак хорошо… Я такая счастливая, девочки…       Звук вздоха.       — Кислота или мет, сто пудов.       — Девочки, а можно мне во-он ту бутылочку? Она так аппетитно пахнет…       Сацуко продолжают тискать. Она пытается отодвинуться на край дивана, но хватка просто стальная. Она чувствует, как к ней на колени приземляется что-то пушистое.       — Какие у тебя глазки. Можно я их поцелую? — доносится оттуда интимным шёпотом.       Слышен скрип зубов.       — Пайсис.       — Что сразу «Пайсис», Эри. Я просто говорю, что тут такая сладкая девочка, я прямо хочу её съесть. Можно?       Сацуко чувствует холод в районе позвоночника.       — Пайсис, убью.       — Какая ты бяка, Эри, — Сацуко ощущает фырк. — Тогда можно мне бутылочку?       — Лео, проследи, чтобы ещё в рот не взяла лишнего. Я пока дуну за мылом.       Сацуко чувствует, как Пайсис на её коленях задрожала.       — А может не надо мыло, Эри? Я буду вести себя хорошо, не шалить…       — Пайсис, тебя уже разок возили на скорой. Не ёрничай, — произносит Вирго. — Тебя предупреждали, что у клиентов ничего брать нельзя, кроме денег и членов.       — Но я чуть-чуть!       Слышен скрип закрывающейся двери. Сацуко решает наконец вмешаться:       — Простите, а что здесь происходит?       — Да Пайсис наркоту приняла, что ещё, блядь.       — А можно мне бутылочку, Лео-чан? Я за неё тебе сделаю очень хорошо…       Вздох.       — И теперь Эрика пизданула за мылом.       — Мылом?       — Мыльная вода. Если её выпить — начинается рвота, — а теперь опять Вирго.       Сацуко чувствует, как её горлу подступает ком. Она сглатывает, затем кладёт руки на голову Пайсис. Её пальцы нащупывают волнистые волосы, от которых пахнет чем-то душистым. Она начинает их гладить, неосознанно. Пайсис внезапно начинает урчать.       — Ой, как приятно… ты же слепая, верно?       Сацуко хмурится.       — Как вы поняли, Пайсис-сан?       — По рукам. Они так деловито меня трогают, будто бы пытаются найти на мне блох.       Сацуко замирает. Её лицо дёргается.       — Простите, — неловко произносит она.       Слышно хихиканье.       — Ой, да ладно тебе, мы все свои. Хочешь, я сделаю тебе что-нибудь особенное? Например, вишнёвый куни.       — Пайсис! — доносится сдвоенное. Затем кашель.       — Пайсис, прекрати.       — Вынуждена отказаться, Пайсис-сан, — качает головой Сацуко. Она не уверена, что именно ей предложили, но чувствует, что соглашаться точно не стоит.       — О, так я угадала, что ты вишенка у нас?       — Пайсис, прекрати, умоляю.       — Вирго, ну не играй в мораль. У меня такое хорошее настроение!       — Ты её извини, обычно она более адекватная. Когда не бухает, — Лео вздыхает. — Пайсис, скажи честно, ты это специально, блядь, что ли?       — Какие вы злые, девочки. Щеночек, хочешь я тебе погадаю? Остальные девочки мне не верят, но я очень хорошо гадаю на картах!       — Не соглашайся, она предсказывает одни несчастья, — раздаётся голос Эрики. До этого был слышен скрип двери. — Так, мыло есть. Лео, Вирго, оттащите её к очку? Мне с щенком перепиздеть надо.       Слышно хныканье.       — Я не хочу, не хочу, не хочу…       Пайсис стискивает Сацуко сильнее. Вокруг дивана раздаётся топот, вскоре начинается возня, пока Пайсис пытаются поднять. Сама Сацуко тоже помогает, по итогу, с трудом, им всё же удаётся справиться.       — Я тебе такое предскажу, щеночек! — слышно напоследок удаляющееся.       Дверь снова хлопает.       — Грёбаная Пайсис, никаких нервов с ней не хватит.       Сацуко поджимает ноги и кутается в плед. Рядом с ней что-то мягко приземляется на диван.       — Ну что, всё нормально?       — Да, Эрика-сан. Так что касательно сумки?       — Да, ща порешаем, — звук плевка. — Бля, как заебало. Рот помыть, что ли, — новый. — Не боись, щенок. Эрика сказала, что всех поимеет — Эрика слово держит.       Сацуко внутренне собирается. Ей любопытно — на самом деле любопытно — как именно эта женщина древней профессии собирается решить её вопрос. Сацуко слышит щелчки, после которых доносятся гудки.       — Йоу, Хромой, Эрика. Узнал?       Сацуко аккуратно сдвигается вбок на источник звука. Но разобрать ответ она всё равно не может. Разве что голос на том конце провода — какой-то мужчина.       — Да я прям теку, думая о твоём хуе. Короче. Тут предъява к твоим кентам есть.       Ответ звучит с недовольством. Сацуко осторожно тянет руку направо, и нащупывает ткань. Под ней она находит что-то округлое и жёсткое. Кажется, коленка?       На её руку Эрика кладёт свою холодную поверх и проводит ногтями.       — Ц, щенок, не лезь, — шепчет она. Затем уже громко: — Тут твои гопари тормознули одну деваху на моей территории. И спиздили у неё сумку. Я бы хотела, чтобы ты её вернул. По-хорошему, Хромой.       Из трубки доносится что-то ещё более недовольное, с посылом «да пошла ты». Сацуко уже заранее готовится — рука Эрики больно сжалась.       — Нет это ты, блядь, меня послушай, хуесос. Выёбываться будешь на своих шмар, а я, блядь, требую уважения. Да мне похуй, что ты там обо мне думаешь. Хромой, ты берега тут не путай. Да я кликну — и тебя ни одна блядь во всей сраной Японии не тронет. Думаешь, ты тут самый крутой, да? — голос Эрики идёт всё больше и больше на повышение. — Да мне прокурор сосёт, понял ты, говноёб? И это ты тут должен ссаться, когда я сказала. Ты меня понял, уёбище?       Если бы Сацуко могла — она бы предпочла закрыть руками уши. Просто закрыть.       Кажется, на той стороне трубки поутихли.       — Инудзуки Сацуко, документы были внутри. Бумажник и ещё какая-то срань. Да мне похуй, где ты её найдёшь. Твои пацаны обосрались — разгребай!       Сацуко ёжится и старается лишний раз не дышать.       — Слышь, твои кенты тормознули слепую, понял ты? И я, блядь, не я, если пройду мимо. С тебя контрибуция, Хромой. Да мне похуй, что твои кенты там творят. Феодал, блядь, отвечает за своих пацанов.       После этого Эрика расслабляется — Сацуко ощутила, насколько было напряжено тело женщины. Оно буквально стало как кусок стали, каждая мышца затвердела. Видимо, переговоры… успешны?       — Подгонишь водилу, отвезёте девку домой. Жду.       Слышно, как что-то схлопывается.       — Так, щенок. По ходу тебе свезло. Хромой сейчас порвёт очко, но сумку найдёт. И даже компенсирует доставку по обратному адресу. Радуйся, чё.       Сацуко шумно сглатывает.       — Вы, правда?..       Эрика хмыкает.       — Ну, я не была уверена, честно. В плане, нагнуть Хромого — да как два пальца. Но если это залётный — звиняй, я всё-таки шлюха, а не блатная.       — Мне кажется, Хромой-сан вас испугался.       Эрика смеётся.       — Конечно, аж в портки наложил.       Сацуко облизывает губы.       — Но почему? Это… из-за прокурора?       — Просто он знает, что со мной лучше согласиться.       — Почему?       — Щенок, — недовольно протягивает Эрика.       Слышен скрип двери и новый хлопок.       — Я вас всех ненавижу, — звучит глухой сиплый голос.       Слышны сдавленные звуки рвоты.       — Я вас ебать как ненавижу.       — Мы тебя тоже пиздец как любим, Пайсис. С возвращением.       — Что, Эри, перепиздели?       — Ага, шоколадно.       Смешки.       — Мы можем тебя неправильно понять, Эри!       — Чё, блядь?!       — Прекратите вы обе. Давайте Пайсис лучше затащим.       — Я вас ненавижу.       Сацуко вздрагивает. В голосе Пайсис (если это она) слышна ощутимая перемена. Ни капли игривости и детскости — напротив, звучит старо, устало и мрачно. Разительная перемена. Впрочем, учитывая мыльную воду…       Пайсис снова приземляют на диван. Трое (Пайсис, Сацуко и Эрика) помещаются уже с трудом. Пайсис опять валится на колени к Сацуко.       — Спаси меня, — бурчит она невнятно.       Слышен писк, как будто бы что-то звонит. Хлопок.       — Да. А, Хромой. Ага. Ага. Шоколадно. Полчаса, говоришь? Покатит. Что, потрахаться? Ну, подъезжай, только оформись как следует. Да иди нахуй, провинился — полный тариф. Всё, целую в жопу.       Эрика кладёт руку на плечо Сацуко — та уже даже не дёргается от постоянного вторжения в личное пространство. Она просто устала.       — Так, щенок, Хромой отработал, сумку нашли, содержимое вернули, водила в пути. Что, славьте вашу королеву, сучки!       — Иди нахуй, Эри! — радостно кричит Лео. — В смысле, славься же наша королева шлюх всея Токио!       — Прекратите паясничать, вы обе.       — Я вас ненавижу.       — Да, Пайсис, мы поняли, не кантовать тебя.       Сацуко морщится от запаха табака.       — Значит, вы действительно смогли найти мою сумку, Эрика-сан?       — Как два пальца, щенок.       Сацуко вздыхает.       — Вы не могли бы звать меня как-нибудь иначе, Эрика-сан?       — Верно, Эри. Всё-таки, она человек с улицы и к нашим порядкам не привыкла.       — Вирго, отстань. А ты, щенок, запомни правило выживания номер один, — в этом месте Эрика берёт паузу. Сацуко чувствует на своей коже обжигающее дыхание, а потом и шёпот: — Никто не должен знать твоё имя. Особенно здесь, Сацу.       — Я вас ненавижу.       Слышны хлопки откуда-то снизу — видимо, Эрика что-то сделала с Пайсис.       — А ты не бузи, рыбка ты наша. Обдолбалась — отвечай.       — Ненавижу.       Даже Сацуко не может сдержать улыбки, настолько несчастно и недовольно звучит Пайсис.              Как и говорила Эрика, спустя полчаса она уже стоит снаружи и проверяет на ощупь содержимое сумки. Сама Эрика рядом и держит её за руку. На все распросы посторонних по дороге она отвечала что-то навроде «А, это ко мне». Удивительно, но этого хватило. Разве что какая-то Саджита высказала, что вычтет простой из зарплаты. Эрика послала ту далеко и надолго.       — Ну что, щенок, всё на месте?       — Кажется, да.       — Всё, дуем к тачке. Адрес не забыла?       — Разумеется, Эрика-сан.       Сацуко поджимает губы. С одной стороны, она испытывает нечто навроде лёгкой обиды. Она даже не может сказать, почему, но что-то в поведении Эрики её глубоко задевает. С другой — она на самом деле благодарна за помощь. Она решает кое-что уточнить, пока её не подвели к машине.       — Почему вы мне помогаете, Эрика-сан?       Шаги замедляются.       — А что, не надо? — в голосе Эрики слышен открытый вызов.       — Я не понимаю, зачем вам это.       Женщина хмыкает. Шаги возобновляются.       — Вот что я тебе скажу, щенок…       Сацуко стукается коленкой о что-то металлическое и полое — видимо, как раз машина. Ойкает. Нащупывает ручку и тянет её на себя. Дверца распахивается.       — Я, блядь, Эрика. И я, блядь, не прохожу мимо. Бывай, щенок.       Сацуко медленно засовывает внутрь свою трость, потом осторожно присаживается и заносит ногу.       — Мы с вами больше не увидимся, Эрика-сан?       Молчание. Сацуко тоже не двигается, так и замерев между улицей и задним сиденьем.       — А ты как хочешь?       — Через неделю я снова буду здесь, в том же месте. В «Фарфоровой чаше».       — Да, знаю эту срань. И что ты там забыла? — голос Эрики звучит ближе.       Сацуко закусывает губы до боли.       — Я…       — Щенок, мой мир не для тебя. Езжай домой и хорошо отдохни. И забудь, где ты была и как. Хорошо?       Сацуко сглатывает.       — Я…       И в этот момент она чувствует, как её берут за голову. А потом её губ касается что-то очень мягкое и тёплое — в противоположность холодным и жёстким рукам. Прикосновение очень нежное, как бархатное. Сацуко не понимает, почему, но её резко бросает в жар, с головы до пят.       — Тебе пора, малыш, — слышит она шёпот.       Ощущение рук на теле исчезает, ровно как и дыхание.       — Вези куда скажут, водила. Если с ней что-то случится — голову оторву.       — Да, да, госпожа, простите!       — Прощай, щенок.              Манако очень удивляется, когда видит на пороге Сацуко. Женщина предлагает ужин, но Сацуко отказывается. Впрочем, принять ванну она соглашается. И уже потом, бухнувшись в горячую воду, она наконец-то выдыхает. Она сидит, не двигаясь, обняв колени, позволяя тёплой воде обволочь её. Кожу на руке щиплет с новой силой. Она начинает плакать — сначала тихо, тихо, потом всё громче и громче. Под конец она уже откровенно ревёт, с истерикой, захлёбываясь слезами.       Она даже не понимает до конца почему. Опасность миновала, сумочка на месте. Так почему же ей так больно и обидно в груди? Почему же ей так невыносимо хочется рыдать? Страх? Понимание, что то, что произошло сегодня — настоящее чудо, какие случаются нечасто?       Или же она плачет потому, что осознаёт, что больше никогда не увидится с этой Эрикой? Да нет, Эрика противная, наглая, нахальная и… и такая смелая. Пробивная. Сацуко хочется быть как Эрика — не в плане работы в борделе — эта мысль вызывает содрогание. Но да, смелость. Кто знает, чего ей на самом деле стоило вот так вот просто взять и набрать тому бандиту?       Сацуко не понимает себя и своих чувств. И поцелуй в конце — это ведь был он, да? — не делает ситуацию проще. Для Сацуко в этот день было много, слишком много всего.       В какой-то момент она всё же успокаивается. Нет смысла плакать о том, чего нет, но хотелось бы. Нет смысла переживать о том, что могло бы быть, а что нет.       Но всё же… когда она лежит в постели и перед её глазами стелется пустота, Сацуко чувствует в груди что-то очень тёплое. Обжигающее тёплое — как эта Эрика. С этим чувством она засыпает.       Её жизнь всегда была окрашена в чёрное. Но сегодня, возможно впервые за много лет, эта чернота была ей приятна.