Blinded and despaired

             И несмотря на все чудеса, ничего не меняется.       Она по-прежнему встаёт на работу, которую искренне ненавидит, по-прежнему едет в метро и надеется сохранить хотя бы остатки нервов и чести. Она по-прежнему улыбается коллегам — Сацуко говорили, у неё очень милая улыбка. Она никогда её не видела, но знает, что именно это положение губ и так считается той самой «улыбкой». Сацуко ненавидит улыбаться, подобно тому, как она ненавидит разговоры о своей красоте. Она не может видеть, как бы ни старалась, и потому не может понять, что же такого особенного в её чертах лица, фигуре, улыбке. Ей часто говорят, что она фотогенична. Но она словно богач, у которого есть все сокровища мира, но они ему вот вообще не нужны.       Зато никто никогда не делал комплиментов её голосу — а оценить его она хотя бы может. Волосы она тоже любит, но лесть в их адрес воспринимает с насмешкой: для неё прелесть этих волос — в запахе и приятной гладкости. Она может часами лежать и просто водить по ним пальцами. Брата всегда удивляло, как она может этим заниматься столько времени с такой увлечённостью. Ему не понять, нет. Ему не понять её мир, лишённый цвета, но наполненный звуками, запахами и ощущениями. Ему не понять, что для неё касаться — всё равно что чувствовать музыку.       Она любит ходить босиком. Она знает песок, траву, камни и асфальт — все они очень по-разному чувствуются. А в зависимости от погоды земля может быть мокрой, тёплой, холодной. Как-то раз она просто легла на горячий асфальт — потому что он показался ей настолько приятным на ощупь. Брат ругался потом очень долго.       А ещё она очень любит весну. Когда воздух наполняется ароматами цветущих деревьев и цветов, ей кажется, что она тоже видит эту красоту, состоящую из букетов и переливов запахов.       Но близится осень. Сейчас август, и скоро наступит холодное и слякотное время, которая она так не любит. Она довольно мерзлявая, это недостаток. И она легко простывает, достаточно буквально промочить ноги. И скоро её день рождения — она его тоже ненавидит. Ведь дни рождения должны дарить радость, верно? Её ей лишь напоминают о слепоте и том, насколько неполноценен её мир.       Эта неделя полностью повторила предыдущую, включая, разумеется, новую поездку в Шибую. Пока они добираются до станции, пока идут от неё, её так и норовит дёрнуться от случайных звуков — ей кажется, что вот-вот случится что-то из ряда вон выходящее и плохое. Эта мысль пугает её. Но не меньше её пугает возможность встречи с Эрикой. Или невозможность — кто знает, наверное, та уже и думать забыла о случайной девушке, которой помогла из прихоти. Все эти мысли болтаются в голове Сацуко и причиняют ей невероятное беспокойство. Она даже не знает, что хуже: понимать, что им на самом деле лучше не встречаться снова, потому что Эрика — женщина древней профессии, или осознавать, что она больше не увидится с одним из немногих, кто отнёсся к ней с пониманием и даже помог?       Сацуко знает, что она слишком много думала на прошедшей неделе о событиях роковой субботы. Но она не может и не. Невольно она облизывает губы, пока в голове всплывает их поцелуй — её первый поцелуй. И когда она пытается понять причины, по которым Эрика могла так поступить, у неё взрывается голова.       Но вот они уже в пивной, и Сацуко, устало давясь улыбкой, поднимает кружку.       — За нашу компанию, кампай.       Она делает маленький глоток и опускает её вниз. Вздыхает и осторожно трогает коллегу справа.       — Вы не подскажите, Ямадзаки-сан, сколько времени?       До ушей Сацуко доносится тяжёлый топот, который становится всё ближе. Она ждёт ответа, но вместо этого в помещении почему-то наступает тишина.       — Десять вечера, щенок. Ну, или около того.       Сама собой её спина выпрямляется, а в горле перехватывает дыхание: Эрика, этот голос.       Ещё одни приближающиеся шаги. Хлопок.       — Бакуя-сама, мы искренне просим вас покинуть это заведение!       А это, кажется, сам владелец — почему-то его голос дрожит.       — А ты, смотрю, отрастил яйца, Такечи. Чё, блядь, уже честной шлюхе нельзя зайти в твою дыру?       Сацуко слышит шепотки — её коллеги наперебой обсуждают Эрику. Что-то там про задницу и бёдра.       — Бакуя-сама, если хотите здесь заказать — я прошу вас не устраивать драку. Или не пить. После вашего прошлого посещения, после того раза… — под конец владелец переходит на шёпот и смолкает.       — Да я, вроде, и не к тебе пришла, — в голосе Эрики отчётливо слышны наглость и насмешка. — Ну чё, щенок, пиздуем, или ты дальше бухаешь?       Сацуко выдыхает. Она рада — она на самом деле рада, что Эрика здесь. И она зла — потому что «щенок» всё ещё звучит обидно.       — У меня есть имя, Эрика-сан.       — Его ещё нужно заслужить, щенок. Шевели жопой.       Сацуко так и хочется сказать что-то едкое в ответ, но она сдерживается. Медленно поднимается и кланяется коллегам.       — Господа, прошу меня извинить, но мне пора.       — Инудзуки-кун, а кто эта интересная женщина, и почему она за тобой пришла? — говорит спокойный голос с нотками опьянения — кажется, замначальника их отдела.       Сацуко поджимает губу. Статус их отношений с Эрикой будет затруднительно описать, учитывая, что его нет вовсе.       — А ты шары свои убери и ебальник закрой — если пришла, значит так надо, — но Эрика как всегда оказывается первой. — А отвечу я сама. Эрика из Зодиака. Знаете такой траходром в Шибуе? Вот я оттуда, — смешок. — Хотя откуда вам знать, вы ж за сорок лет не насосёте на ночь там.       Сацуко не может видеть, но она отчётливо чувствует, что атмосфера меняется. Подобно тому, как Эрика тогда разговаривала с бандитом или с «Аквой», что-то в её голосе прорезается — как будто кот, который начинает низко шипеть, готовя лапы к удару. Или собака, когда она рычит, прежде чем броситься.       — Бакуя-сама!       — Да не боись, я быстро.       — Интересные у вас знакомства, Инудзуки-кун. Очень интересные.       Сацуко чувствует, что хочет провалиться от стыда под землю.       — А ты тут девочку не стыди. Я, блядь, шлюха, но её не трону. А вот вы, с другой стороны, — звук плевка. — Знаю я вашу породу салариманскую.       — Вы на что-то намекаете?       — Намёки? — смешок. — Я, блядь, не про намёки. Я, блядь, прямо говорю, что вы все эту сучку тут хотите разложить.       — Что вы себе позволяете!       — Возмутительно!       — Да как вы… как она это смеет!       Сацуко чувствует прикосновение к плечу.       — Пошли, щенок. Время дорого.       — Инудзуки-кун! Я требую, чтобы эта женщина…       — Слышь, усатый, выёбываться будешь у себя в конторе. Что хочу, то и делаю. Отъебись.       — Нет, ну это просто!..       Сацуко ощущает движение за столом.       — Бакуя-сама!       Сацуко слышит свист, после которого идёт грохот. Стол дёргаётся, слышен стук тарелок, что-то проливается. Что…       — Бакуя-сама, я считаю до трёх, и если вы не покинете заведение, я вызываю полицию. Бить клиента…       — Так я могу добавить и позвать кентов для реального замеса.       — Бакуя-сама!       — Шучу.       Сацуко чувствует хватку на руке.       — Ну, удар у меня всё ещё хорош, — плевок. — Давай, щенок, часики тикают.       Сацуко открывает рот, но она только и может, что послушно следовать за Эрикой — благо хоть сумку и палку успела схватить. Вскоре пропитый воздух помещения сменяется улицей и шумом дороги.       — Мы ещё об этом поговорим, Инудзуки-кун!       — Иди нахуй, гондон! — кричит напоследок Эрика.       Сацуко тяжело вздыхает и пытается сохранить остатки спокойствия. Хотя бы какие-то. Она делает несколько глубоких вдохов и выдохов. Эрика всё это время тянет её за руку — Сацуко не сопротивляется.       — Эрика-сан, зачем вы это сделали? — наконец произносит она, вернув себе кусочек самообладания.       — А что, блядь, не надо было?       — Эрика-сан, пожалуйста, вы можете говорить нормально?       Звук плевка.       — Щенок, норма — понятие натяжимое. Для меня норма — сосать члены и получать за это деньги.       Лицо Сацуко дёргается.       — Для тебя — сосать уважение этому хрену и надеяться на премию. Видишь, какие у нас разные нормы? Хотя, бля, да мы же одно и то же делаем.       Сацуко хочет наступить на ногу Эрике, но опять сдерживается. В который раз уже за их знакомство.       — Зачем вы устроили драку?       Слышен скрежет, после которого начинает тянуть табаком. Сацуко закашливается.       — Откровенность за откровенность устроит?       — Простите?       — Ты мне расскажешь, как неделю назад ты очутилась у Зодиака, а я тебе по чесноку отвечу, почему я отправила гондона в полёт.       Мимо проносится машина. Поток ветра и свиста обдаёт их.       — Да чтоб ты ёбнулся, мудила! — зло кричит Эрика.       — Эрика-сан, пожалуйста, — жалобно произносит Сацуко. — Хороший японский, прошу вас. Очень прошу.       — Ну ты и неженка, щенок.       — И можно меня не называть щенком? Это уже не смешно.       Сацуко морщится от табачного дыма. Слышны смешки.       — Мне не нравятся ни твоё имя, ни фамилия. Кто вообще такой посос придумал?       Сацуко останавливается. Её рука крепко сжимается вокруг руки Эрики. Она не уверена, как выглядит со стороны, но сейчас Сацуко близка к самому натуральному бешенству.       Она всегда ненавидела своё имя — оно слишком часто становилось предметом насмешек из-за созвучия с «сацу» — убийство. Мать говорила, что это всё глупости, и сацу в её имени — буря и ураган. Другое дело, что сверстникам это было не объяснить. И штука в том, что да — она ненавидит своё имя. Но когда Эрика с такой лёгкостью прошлась по нему — что-то внутри неё щёлкнуло. Даже проклятый «щенок» не вызывал такой сильной злобы.       — Эй, ты чего?       Сацуко кладёт руку на Эрику и начинает подниматься выше, пока не находит шею и дальше лицо. Её пальцы замирают там.       — Щенок, какого тебе…       Со всего размаху Сацуко впечатывает пощёчину. Это не первый раз на её памяти, когда она хочет кого-то ударить, но первый — когда реально физически это делает.       — Прекратите издеваться над моим именем и фамилией, Эрика-сан, — холодно произносит Сацуко. Она освобождает руку. — Вы ворвались в мою жизнь без разрешения, грубите, ругаетесь матом, бьёте моих коллег, хотя я вас этого не просила. Если вам так трудно сдерживаться — дальше я пойду сама. Всего вам доброго.       Сацуко ставит трость на землю и начинает идти. Возможно, ей имеет смысл завести собаку-поводыря. Останавливают три вещи: собачка стоит денег и неплохих, к ней надо привыкнуть и содержать её в Токио — одни хлопоты.       Сзади она слышит шаги.       — Ну ты и сучка, — почему-то в голосе Эрики не слышно обиды или злости. Только какое-то нездоровое веселье.       — А вы — невоспитанная дикарка.       Эрика взрывается в хохоте.       — Я всё ещё жду ответа на вопрос ще… — она ловит себя на полуслове. — Бля, как мне тебя называть теперь-то?       — Можете обращаться как и полагается. С суффиксом.       Смешок.       — Не, от такого у меня аллергия на жопе вскочит.       Сацуко тяжело вздыхает.       — Оставлять меня одну вы не хотите, да?       — А я просто пиздую туда же. На хату хочу вернуться.       Сацуко испытывает новый порыв врезать Эрике. Вместо этого она просто молчит и идёт вперёд, уверенно простукивая дорогу и следя за тем, чтобы случайно не заступить на проезжую часть. Некоторое время длится молчание, хотя Эрику Сацуко отчётливо слышит позади. И ещё и чувствует — эта грубиянка смолит как паровоз.       — Знаешь, ты выглядела как жертва насилия. Тогда, неделю назад.       Сацуко останавливается.       — Что вы имеете в виду, Эрика-сан?       — Ну, бля, типа как все эти с телика, которых бьют мужья. Вот эти все. Торус так зыркает, когда вспоминает про прошлое место работы. А у неё там дерьмовая история. Просто блядь какая.       Сацуко сжимает трость посильнее.       — Я не совсем понимаю, о чём вы говорите, Эрика-сан.       — Слушай, не еби мозги. Ты слепая. Идёшь ночью, одна. По жопной части Токио. Если причина — не в этих говнюках, я, блядь, не Эрика.       Сацуко успела подуспокоиться — тишина способствовала этому. Поэтому она хоть и всё ещё злится на Эрику — и достаточно — но, во всяком случае, она готова продолжать диалог.       — Да, они позволяют себе лишнего, когда выпьют.       — Я ж тебе…       — Не перебивайте, это не вежливо.       — Слышь, харе мне ебало мылом драить, бесит.       — А вы прекратите портить воздух.       Донёсся звук глухого смешка.       — Бля, язычок у тебя что надо, хотя и беленький.       Сацуко тяжело вздыхает.       — И да, тогда, в ту секунду, у меня был момент слабости, когда я думала обратиться к вам за помощью. Но это было секундное колебание. Сейчас я о нём жалею.       Слышен свист.       — Бля, я тебя не недооценила. Хорошо, и?       — И я не понимаю, почему вы тогда меня поцеловали, до сих пор. Это… — Сацуко чувствует смущение и смолкает. — Это был мой первый поцелуй, — вполголоса произносит она в сторону.       Эрика никак не реагирует на часть про «первый поцелуй». Зато она реагирует на другую. Сацуко снова ощущает, как её берут за руку. Проводят ногтями по коже.       — У меня только один вопрос. Ты чё, живёшь одна и тебя некому встретить, что ты такая отчаянная?       — Я живу с братом и его женой.       — И они чё?       — Брат не может по субботам. А его жена… мне неудобно её просить.       — Что у вас, блядь, за семейка, что за увечной вроде тебя даже не смотрят?       Сацуко снова ощущает прилив раздражения — как и тогда, с именем. И снова — её раздражают люди, с которыми она живёт. Но вот парадокс — услышав, как Эрика о них говорит, ей хочется тут же сказать слова наперекор в их защиту.       — Эрика-сан, моя семья вас не касается.       — Да у тебя, блядь, всё не касается. Это не трожь, об этом не говори. Знаешь что я тебе отвечу?       — Что?       — Иди, блядь, девочка, нахуй. Ты, блядь, меня просила о помощи — и мне похуй, что ты теперь передумала. Я, блядь, Эрика. Я прихожу и решаю проблемы. Нравится это тебе, сучка, или нет.       — Вам мало одной пощёчины, Эрика-сан?       — А ты, блядь, попробуй.       Сацуко молча делает шаг вперёд, но затем, вместо пощёчины, наступает каблуком туфелек на пальцы ног Эрики — очень приблизительно, но судя по тому, как ей впились ногти в кожу — попадание.       — А кто сказал, что я буду давать пощёчину?       От Эрики доносится шёпот и шипение в виде нескольких особо крепких ругательств. Наконец она произносит:       — Ты, бля, как это делаешь? Ты ж увечная!       — Эрика-сан, если я слепая — это не значит, что я никак не ориентируюсь в пространстве. Запомните это.       — Бля, ну ты и штучка. А что ж ты этих, коллег своих так не приложишь по шарам?       По шарам? Сацуко хмурится.       — Я не уверена, о чём вы говорите, Эрика-сан, но во-первых, они мои коллеги. Во-вторых — они мужчины.       — Так я о том и толкую. В чём, блядь, дело?       — Я их боюсь.       — А меня — нет, что ли?       — Вы меня бесите. Честно.       Новый взрыв хохота.       — Вот умора. Значит шлюхе, которая уёбывает самцов в драке, можешь по ебалу зарядить, а салариманам — нет? Ты, блядь, с какой планеты, чудо? — кое-как между смехом хрипит Эрика. — Вот, блядь, свезло так свезло…       Сацуко вздыхает, внутренне соглашаясь с ироничностью ситуации. Наконец, Эрика прекращает смеяться. Она снова берёт Сацуко за руку.       — Бля, весёлая ты. Мне это нравится.       — Может тогда не будем тратить время и пойдём до станции?       — Замётано. Погнали.       При всех прочих недостатках, с Эрикой они идут намного быстрее и проще. Сацуко не очень любит полагаться на поводыря, но она не может отрицать, что так выходит лучше и безопаснее — особенно в контексте её прошлого опыта.       — Так как тебя всё-таки звать мне, а, чудо-зверь? — произносит Эрика в какой-то момент.       — Мы уже пришли, Эрика-сан? — на всякий случай уточняет Сацуко.       — Ну, типа того. Мне в другую сторону.       — Давайте остановимся на «Сацу», Эрика-сан. Из всего, что вы придумали, это самое… приличное.       — Тебе нравится, когда я сексуально шепчу твоё имя?       Сацуко не нравятся интонации, которые она слышит у Эрики. Она прицельно наступает на ногу.       — Бля, хватит!       — Эрика-сан, я приличная девушка. Давайте и вы будете в моём присутствии хотя бы делать вид, что вы знаете приличный японский.       — Сучка.       — Эрика-сан.       — Да, блядь, поняла, Сацу. Бля, как с таким характером ты вообще позволяла тем гондонам тебя трогать?       — Эрика-сан, я не позволяла им себя трогать. Но приставать им это никак не мешало. Тем более, я всё-таки довольно беззащитная девушка, Эрика-сан.       — Ты, блядь, смеёшься? Мне, блядь, за тобой синяки мазать.       — Вы сами виноваты, Эрика-сан.       — Чудо.       До Сацуко доносится запах табака.       — Вы опять?.. Сколько можно курить?       — А чё, проблемы?       — Я не курю, Эрика-сан.       — Ну, смирись.       — Эрика-сан, — Сацуко уже практически рычит. — Пожалуйста, без меня.       — Слышь, ты чё такая дерзкая, а? Не парься так, Сацу.       Сацуко молча ставит трость на землю.       — Хорошо, дальше я тогда я сама.       — Найдёшь дорогу?       — Эрика-сан, я слепа с рождения. Вы спрашиваете меня, могу ли я сориентироваться?       — Намёк засчитан. Бывай, что ли.       Сацуко напоследок ощущает хлопок по спине. Шумно выдыхает, затем продолжает движение вперёд — она довольно быстро нащупывает ручку лестницы, ведущую в метро. Но не успевает она сделать и шаг, как слышит:       — Погодь, Сацу!       — Да, Эрика-сан?       — Слушай, а дашь номер?       — А зачем вам мой номер, Эрика-сан?       — Ну, блядь, для следующей субботы.       Сацуко передёргивает.       — Эрика-сан, я не выживу на работе, если вы будете каждую субботу бить моих коллег.       Эрика хохочет.       — Что, у босса хуй отвалится?       — Эрика-сан…       — Шучу. Не, это я так, припугнуть их. Чтоб не было повадно клешни тянуть.       Сацуко вздыхает снова.       — Если вы обещаете не устраивать сцену из каждого вашего появления — хорошо, я согласна.       — Чики-пуки, детка. Допустим, я буду ждать снаружи. Катит?       — Хорошо. Записывайте.       Сацуко диктует номер по памяти. Тут же у неё в сумочке раздаётся звонок. Она молча достаёт телефон и щёлкает по клавише.       — Да?       — О, круть, — доносится одновременно рядом и из трубки. Звонок прерывается. — Вот теперь точно всё. À plus tard, ma Satu*.       Весь остаток обратного пути Сацуко пытается опознать язык, на котором напоследок обратилась к ней Эрика — это точно не звучало как английский. Как китайский или корейский — тоже. Скорее походило на что-то западное, вот только что?.. Сложностей добавляет то, что Эрика бросила это очень быстро, и не на японский манер. Не как Сацуко, когда она говорит на английском, иногда сбиваясь на слоги вместо звуков. Особенно страдают злосчастные «л» и «р» — их Сацуко люто ненавидит, всеми фибрами. А у Эрики прозвучало отчётливое «л». Но это был не английский.       Впрочем дома, после ужина, уже в горячей ванне, Сацуко перестаёт терзать эту фразу и, расслабившись, начинает прокручивать в голове события вечера.       Она никогда бы не призналась в этом вслух, но ей было приятно, на самом деле приятно, что Эрика пришла сегодня в пивную. Даже в самых смелых фантазиях она не могла себе представить, что кто-нибудь вот так вот просто решится ей помочь. И тем более после того неясного бормотания. Но Эрика пришла — и… хочется добавить что-то из тех слов, которыми она сегодня сыпала как из мешка изобилия. У Сацуко снова начинает кружиться голова, когда она представляет, как ей придётся потом разгребать последствия острого языка этой Эрики. И в то же время — чёрт возьми, это очень приятно. Да, она бы никогда не сказала это в такой форме, но, в каком-то смысле, Эрика озвучивала слова из глубин её сердца.       И она же продолжала дразнить её этим щенком, бесить и вообще выводить из себя. Сацуко снова ощущает перегруз эмоций — не настолько, как после той первой встречи, но очень-очень близко. И эти эмоции противоположны. Она благодарна — но она же едва сдерживается, чтобы не треснуть по лицу этой мерзавки. Эрика интригует и пугает своим прошлым, своим отношением, бесстыдством, вообще собой. И у неё очень приятный голос — у Сацуко мурашки по коже, когда она вспоминает этот низкий хрип, полный власти и силы. Эрика странная: она манит и с ней хочется общаться, но в то же время она вызывает такое сильное омерзение, что хочется её раздавить, как таракана. Сацуко не уверена, что то, что она чувствует — нормально.       Но в одном она уверена наверняка: Эрика, возможно, первый человек, который ради неё, слепой девушки, сделал что-то из ряда вон выходящее. Сацуко мечтала когда-то о молодом человеке, навроде сказочного принца, который будет сильным и смелым, на которого она сможет положиться. И которому не нужно будет ничего объяснять — он сам всё сделает, просто по намёку. Это всего лишь вторая их встреча — однако каждый раз происходит нечто из ряда вон выходящее. Как маленькое чудо. Конечно, сегодня нельзя сравнить с тем походом в Зодиак — Сацуко передёргивает всякий раз, когда она вспоминает, где она была. Но и нельзя отрицать радость, которую она испытала, когда получила сумку назад в целости и сохранности.       Поэтому когда Сацуко валяется в постели и расчёсывает волосы, она всё ещё задумчивая и растерянная — она так и не может до конца решить, как ей относиться к феномену этой Эрики.       До уха доносятся звонки из мобильного. Сацуко вздрагивает, затем лениво тянется в сторону тумбочки, где нащупывает телефон. Принимает вызов.       — Алло.       — Йоу, щенок, ты как там?       Сацуко ощущает стойкое желание швырнуть мобильный об стенку.       — Мы же с вами договорились, Эрика-сан! — цедит Сацуко сквозь зубы.       — Шучу, Сацу, расслабься. Нельзя быть такой злой сукой!       Сацуко вздыхает.       — Что вы хотите, Эрика-сан?       — А что, я не могу узнать, как ты добралась?       — Как слышите, хорошо.       — Слушай, в кого ты такая борзая сучка, а? Я, блядь, к тебе по-человечески…       — Эрика-сан, вас слишком много. Похудейте.       В трубке слышны смешки.       — Вот люблю я твой юмор.       — Эрика-сан, мы знакомы с вами меньше суток, чтобы вы могли так говорить.       — И не люблю твоё занудство. Ладно, я серьёзно переживала, как ты добралась.       — Теперь вы можете не переживать, Эрика-сан.       — Это так не работает, Сацу.       В трубке слышны глотки.       — Ты чем занимаешься?       — Готовлюсь ко сну, Эрика-сан. Расчёсываю волосы, например.       — Да, волосы у тебя крутые. Я прям потекла, когда их увидела. Чёрт, мне бы твои.       — А что вам мешает, Эрика-сан?       — Да у меня проблемная хуйня. Проще так, отсекать. Да и не люблю я, когда лезут куда не просят. Залезут так в жопу — заебёшься потом.       — А-а… — Сацуко приоткрывает рот. — Интересные подробности.       — Или вокруг члена намотаются, — звук плевка.       — А это можно было опустить.       — Но я всё равно люблю волосню как у тебя. Прям отпад. И ещё такие мягкие и душистые. Сколько так надо дрочить с расчёской?       Сацуко думает, что это, вероятно, грубоватый, но комплимент. Она не реагирует на него внешне, но внутренне ей приятно.       — Я расчёсываю их два раза в день. И иногда в обед на работе, если сильно треплются.       — Бля, ну у тебя и терпение. Я б, блядь, уже отрезала нахуй, чем такие танцы.       — Я люблю свои волосы.       — Я это вижу. Они у тя шикарные, Сацу.       — А у вас какие волосы, Эрика-сан?       — Ну, как какие. Обычные.       Сацуко молчит и сжимает трубку. Затем произносит:       — Эрика-сан, я не вижу.       — Бля, опять забыла.       — Поэтому для меня единственный способ что-то увидеть — это потрогать.       — Ну, у меня короткие розовые волосы. И они, знаешь, ещё пиздато торчат — я их лаком надрачиваю.       — Розовые?       — Ага. Типа как сакура, но ярче. Пиздатый оттенок, рекомендую. И краска просто…       — Эрика-сан, я не вижу. Ничего не вижу.       — Бля, малыш, я так не играю, — в голосе слышна искренняя обида.       Почему-то Сацуко хочется улыбаться.       — Вы с завидным упорством забываете об этом, Эрика-сан.       — Ну слушай, ты первая такая увечная на моей памяти. Я, это, адаптируюсь, во!       — Что-то не очень похоже.       Слышны смешки.       — Ну, есть такое.       Сацуко задумывается. Затем говорит:       — А расскажите мне ещё про себя.       Некоторое время Эрика молчит.       — Те какую часть меня рассказать, Сацу? Про блядские деньки или про блядскую меня?       — Расскажите, как вы выглядите.       — Ща, к зеркалу пиздану.       В трубке слышны сначала шорохи, потом шаги. Наконец, Эрика спрашивает:       — С чего начать?       — Давайте лицо.       — Ну, такое, знаешь, наглое и уебать хочется.       — Эрика-сан, мне это ничего не говорит.       — Острый подбородок. Щёки такие себе, впалые. Бля, мейк надо снять. Крепкий подбородок. На нём, кстати, родинка. Снизу, знаешь.       Пока это совпадает с тем, что Сацуко чувствовала руками. Её воображение потихоньку дополняет эту картину.       — Губы такие, знаешь, тонкие и маленькие. В розовом цвете и блестят. Типа как волосы, только пиздатей. Румяна на щёках и тоналка. Где, блядь, мои восемнадцать, гоните их назад.       — Тоналка?       — Ну, крем, чтобы прятать недостатки кожи. У меня, например, она пиздец бледная. Приходится оттенок надрачивать поинтересней.       — Ясно. Что-нибудь ещё?       — Знаешь, там ещё дохуя всего, мне что-то лень. Хоть помогло?       — Да, Эрика-сан, благодарю вас.       — Как ты это, блядь, делаешь?       — Что именно?       — Ну, представляешь. Как можно что-то представить, если ты ничего не видишь?       Сацуко задумывается. У неё нет ответа на этот вопрос: она сама до конца не понимает, как это работает.       — Я могу трогать. И когда я трогаю, я запоминаю, как трогается тот или иной предмет. Или когда я слышу — я очень хорошо помню звуки и голоса. Я никогда не перепутаю голос.       — Бля, я бы чокнулась. Честно.       — Ко всему привыкаешь, Эрика-сан. Особенно, если это с рождения.       Внезапно Сацуко ловит себя на мысли, что она вот уже некоторое время лежит в кровати и болтает с Эрикой — просто так, как подружки. Эта мысль ей не нравится.       — Ладно, Эрика-сан, что-нибудь ещё?       — Да не, — голос Эрики звучит после паузы и с задумчивостью — словно бы она чем-то занимается параллельно. — Доехала и ладно.       — Тогда, будем прощаться?       — Да без б. Влажных снов, Сацу, бывай.       У Сацуко встают волосы дыбом. Фигурально выражаясь.       — Всего вам доброго, Эрика-сан.       И всё же, когда она позже лежит в постели, вертится на подушке и пытается уснуть, она не может сдержать улыбки.       Её мир всегда был окрашен в чёрное. И он всё ещё такой же, чёрный, но теперь в этой темноте слышно низкий проникновенный шёпот, который что-то говорит о пиздатых волосах розового цвета.