Blinded and despaired

             Порой ей хочется проклянуть всё живое. И порой, очень редко, она чувствует что-то похожее на счастье — некую лёгкость, когда каждый шаг похож на парение.       С Эрикой в её жизни добавилось и первых, и, что удивительно, вторых моментов. У неё была очень долгая и утомительная беседа с начальством, которое недвусмысленно намекнуло, к чему приводит общение с проститутками. Включая возможное увольнение.       Ещё никогда она не вертелась на сковородке социального взаимодействия с живостью угря. По итогу её виляния увенчались успехом. И когда она потом, не сдержавшись, высказала это Эрике, та неожиданно изменила маршрут и повела её в кафешку, довольно приличную. Где они и просидели пару часов за чаем и сладостями — Эрика оказалась жуткой сладкоежкой. Это было забавно, как вся из себя такая крутая Эрика заказывает обыкновенный чизкейк и молочный коктейль. А потом ещё кусочек. А потом клубничный десерт.       На язвительный вопрос Сацуко, мол, не лопнешь ли, она ответила:       — Отъебись, щенок, я тут возмещаю моральный ущерб.       — Кому, мне?       — Не, ты противная жопа. Себе.       И несмотря на грубость, Сацуко не смогла сдержать улыбки. Эрика невероятно живая. Обжигающе живая. И рядом с ней просто сложно не заразиться этим огнём. Кажется, именно тогда она поймала себя на мысли, что несмотря на статус Эрики — который всё ещё воняет — она всё-таки скорее очарована ей.       После тех посиделок их общение стало более плотным. Теперь они даже созваниваются — не так часто, но бывает. И тогда они просто болтают. Вернее, болтает в основном Эрика, Сацуко просто слушает — ей нравится слушать. Не только из-за того, что Эрика рассказывает что-то необычное — например, как Скорпио (какая-то девушка, с которой Эрика постоянно враждует) с горящими глазами выскочила из комнаты вооружённая «чёрной продолговатой херовиной с мой кулак толщиной» и потом гонялась за клиентом по всему Зодиаку, пугая гостей и разнося обстановку. На протяжении всего рассказа Эрика ржала как конь и захлёбывалась в истерике, но, кажется, эти двое (Скорпио и клиент) что-то там не поделили, и по итогу бедолага был вынужден бежать наружу в одних трусах. Саджита (главная среди проституток) быстро навела порядок и оштрафовала всех причастных к бардаку. Но сама Скорпио до сих пор дуется, когда ей припоминают эту историю.       Сацуко тоже повеселилась, но скорее не от того, что она представила эту сцену — чёрная штуковина до сих пор вызывает вопросы, а Эрика только мерзко хихикает и говорит, мол, тебе рано такое знать. Сацуко скорее смеялась потому, что смеялась Эрика — та очень заразительно это делает, трудно сдержаться.       Но истории из борделя не то чтобы так сильно интересуют Сацуко. Гораздо чаще она просто просит рассказать, как что-нибудь выглядит. И тогда Эрика, поворчав что-то про увечных, начинает описывать Токио её глазами. У неё довольно специфический, если так можно выразиться, взгляд на жизнь и город — для Сацуко даже такой, полный грязи и табачного дыма Токио лучше её черноты.       Эрика почти не говорит о своём прошлом, ограничиваясь кратким «А тебя ебёт?» Это немного обидно, но Сацуко принимает правила игры — она уважает чужое право на приватность. И она также уважает то, насколько Эрика с ней честна и откровенна. Поэтому, ей не трудно, на самом деле, дать право на личную тайну. Кажется, что-то такое даже существовало законодательно — а Сацуко знает законы.       На самом деле, она тоже закончила Тодай, но в отличие от брата смогла поступить сама, без репетиторов — брат до сих пор мрачнеет, когда об этом вспоминает. Это словно бы немой упрёк о том, кого на самом деле природа одарила способностями. Но лишь Сацуко знает, чего ей стоило поступить и закончить бакалавриат — она работала как проклятая, как одержимая.       Эрика, кстати, очень удивилась, когда услышала про Тодай. И ещё больше удивилась, узнав про направление.       — Бля, Сацу, — сказала она тогда. — Ты, блядь, понимаешь, что ты сорвала джекпот?       Но Сацуко так никогда не считала. Что она и объявила Эрике. Та некоторое время молчала.       — Я с тебя хуею, Сацу. В плане, я тоже похерила Тодай, но ты-то…       Потом Эрика ушла на обычное для неё рассуждение о жизни, но эта маленькая оговорка была очень интересной. Сацуко иногда замечает за грубостью Эрики некие манеры и утончённость — довольно странные для проститутки, если задуматься. Если опустить шелуху мата и потока ругательств, то можно увидеть что-то большее, чем просто женщину древней профессии. В Эрике есть благородство, почти что аристократическое понимание чести, долга и чёткие моральные ориентиры — что странно для ночной бабочки. Она вступалась за обиженных девушек и не боялась конфронтации с начальством или большими людьми — судя по её рассказам, опять же. А похвастать о подвигах она любит, ещё как.       Но это сочетается с невероятным цинизмом, особенно по физиологической части. Или по части того, с кем общаться — по некоторым оговоркам через Эрику прошли все. Политики, якудза, добропорядочные семьянины, просто извраты, воры и мошенники. Поэтому неудивительно, что рассуждения у Эрики всегда окрашены в оттенок секса — видимо, это то, что называется профессиональной деформацией.       Брат, кстати, узнал про историю с дракой. И очень, очень долго высказывал ей потом — в контексте того, как она вредит не только себе, но и ему. И что общаться с падшей женщиной — верная дорога в бордель.       Когда она обмолвилась об этом Эрике, та хмыкнула в трубку.       — Чё он, блядь, знает про нашу блядскую жизнь? — Плевок. — Вот что я тебе скажу, девочка. В бордель приходят все. Все, блядь. И примерные девочки с приличными родителями, и идеальные, блядь, семьянины с кучей пиздюков и жёнками. Да и сами жёнки тоже приходят дать пизду за бабки. И политики в красивых костюмах, которые облизывают сраку публике. И даже полицейские, которые, как бы, должны с нами бороться. Все, блядь, приходят сюда.       Сацуко тогда замерла, ощутив в голосе Эрики ту самую силу, когда она готовится взорваться. Видимо, её что-то очень выбесило в словах брата. Но страшно стало самой Сацуко.       — В бордель никогда не приходят от хорошей жизни, Сацу. Исключая тех, кого наебали обещаниями быстрой наживы или дур с мозгами в киселе, ну или конченных блядей, есть такие. Сюда идут только те, кому нечего терять. И они дохнут, Сацу. Они, блядь, сгорают как спички. И если ты, Сацу, однажды скажешь, что хочешь к нам, я тебе въебу так, что ты жрать будешь через трубочку.       — Да, — сглотнув, пропищала Сацуко, чувствуя ужас и холодный пот на спине.       — А знаешь, что самое весёлое, Сацу? — Плевок. — Они, блядь, такие, как этот твой брат, осуждают нас. Они, блядь, думают, что чем-то отличаются от нас. Они думают, что раз они ни разу в жизни не сосали хуй или не давали в жопу — они чем-то выше нас. Только вот именно из-за них, Сацу, и существуем мы. Потому что они, блядь, не могут удержать хуй в штанах. Потому что им, блядь, нужно, чтобы мы визжали и вопили, пока они чувствуют себя альфа-самцами. Потому что им, блядь, проще поплакаться на плече потаскухи, чем пойти и решить свои проблемы.       Сацуко дышала на раз.       — И это не они нужны нам, это мы нужны им. Потому что трахаться хотят все, Сацу. И если ты думаешь, что только мужики платят за нас — у меня есть пара постоянных клиенток. Приличные дамы, кстати. Так что если твой брат ещё раз скажет что-то на мой счёт — шли его прямо ко мне. Я ему, блядь, такое устрою…       Больше к этому разговору они не возвращались, но в памяти Сацуко навсегда отпечаталась эта ярость — Эрика говорила так, словно бы она физически хотела кого-то разорвать на части, но не могла. И её злоба, не найдя выхода, просто растекалась вокруг неё, как порывы ветра. И Сацуко, чувствуя на себе отголоски этого урагана, просто хотела сжаться и спрятаться — как когда-то во время землетрясения.       В другой раз, когда Эрика пришла встречать её возле пивной, от неё очень сильно несло.       — Эрика-сан? — осторожно интересуется Сацуко.       Та устало выдыхает.       — Да, Сацу, да. Я большая и злая черепаха. Блядь, чтоб вас всех…       — Что-то случилось, Эрика-сан?       — Да, днюху Вирго справляли. Нажрались как свиньи.       Сацуко сжимает руку Эрики.       — День рождения, да?       — Ага. Нехило мы так покутили, Сацу. Пайсис в одно рыло выжрала бутылку водки, а потом, бухая, приставала то к нам, то к мужикам. Ну, ты видела, как её развозит.       — А вы, Эрика-сан?       — Ну, я тоже приняла на грудь. Только я потом пошла танцпол трахать, а не мозги. Я так там отожгла, бля… — несмотря на усталость и какую-то даже истощённость, в хриплом голосе Эрики слышно довольство. — А потом мы с Вирго пошли ко мне на хату и хорошенько перепихнулись. Она по мне соскучилась, чертовка. Знаешь, она такая забавная, чуть пьяная, а наедине ещё и стесняется, как целка. Я тебе этого не говорила, но она любит всю эту тематику. Ну, с доминированием и наручниками. У меня аж рука потом горела всё утро.       Сацуко вздыхает. Вот опять — как только Эрика увлекается, она начинает рассказывать… много лишнего. Например, часть про Вирго и её вкусы явно должна была остаться секретом.       — И она такая приличная только снаружи. На деле же ей прям нужно, чтобы её конкретно так с грязью смешали, а потом…       — Эрика-сан, я думаю, Вирго-сан не оценит, что вы со мной сплетничаете сейчас.       Доносится хохот.       — Она меня выебет, если узнает. Не, сначала выебет мне мозг, а потом добьёт.       — Почему у вас всё через… постель, Эрика-сан?       Молчание. Щелчок, и до Сацуко доносится запах табака. Она успела немного привыкнуть к этой мерзкой привычке Эрики, но всё равно не может не поморщиться.       — А у шлюх всё так, Сацу. Типа, знаешь, когда тебя постоянно трахают чуть ли не каждый день, иногда тебе просто хочется секса без тормозов и обязательств. Чтобы, знаешь, тебя трахнули так, как хочешь ты. Это хорошо чистит мозги.       — Чистит мозги?       Эрика шумно выпускает дым. Сацуко кашляет и прикрывает лицо рукой — у неё после Эрики даже одежда воняет.       — А ты думаешь, это легко — продавать себя? Мы все, на самом деле, ебанутые. Просто кто-то окончательно ломается, а кто-то, вроде меня или Вирго — как-то держится. Но не думай, что мы, блядь, образец для подражания. Вирго не может кончить, пока её не схватят за горло и не начнут называть последней блядью — это что, по-твоему, предел мечтаний?       Сацуко сглатывает. Вот опять.       — Эрика-сан, пожалуйста, — в эту фразу она вкладывает максимум мольбы. Но Эрика точно не слышит:       — А знаешь, почему? А потому что это был её первый клиент в первый раз. Она была целкой, и её, молоденькую дурочку, продали с молотка. Ну, ночь с ней. И она до сих пор мочится, когда вспоминает об этом.       — А вы, Эрика-сан? — с трудом находит Сацуко в себе силы произнести.       Молчание.       — А мне, видимо, повезло. Или не очень. Но знаешь, я видела столько трахнутых судеб, что пообещала, что если я могу спасти хотя бы одну — я, блядь, сдохну, но вытащу её из любого говна.       — Именно поэтому вы помогли мне, Эрика-сан?       — Да. Вот так просто, Сацу.       Некоторое время царит молчание, пока Сацуко переваривает информацию и пытается справиться со смущением и тошнотой — порой Эрики слишком много. Во всех смыслах.       — А вообще, это ты виновата, Сацу.       — Э?       — Ты, блядь, слишком хорошо слушаешь.       Сацуко приоткрывает рот.       — Простите?       — Типа, я не каждому рассказываю шнягу, навроде этой. Да я, блядь, даже с Лео столько не пиздела, сколько с тобой.       Сацуко молчит, не уверенная, что она должна ответить на это.       — И знаешь что, блядь?       — Да?       — Я чувствую, что тебе можно верить. Я не знаю, может, я потом проебусь на тебе. Но сейчас мне хочется тебе верить. И с тобой хочется говорить.       Вот опять — Эрика делает, вроде как, комплимент. Но всё это в такой манере, что на языке так и вертится что-то ядовитое в ответ. Сацуко сдерживается, просто потому, что не чувствует за Эрикой фальши. За каждым её словом, матерным или не очень, чувствуется настоящая эмоция. Она не просто говорит — она буквально обнажается, рывками, как шлюха в борделе, когда срывает одежду. И поэтому Сацуко сдерживает своё злоязычие — в знак одобрения такой голой правды. Кажется, разговоры с Эрикой плохо на неё влияют.       — И с вами тоже, Эрика-сан, — находит она в себе силы произнести.       Эрика ничего не говорит, но лишь проводит ногтями по руке с какой-то особенной нежностью. Сацуко чувствует, что на такую откровенность надо ответить чем-то схожим — проблема в том, что по сравнению с Эрикой, её жизнь — просто одно большое чёрное пятно без какого-то просвета. И единственное более-менее интимное, чем она может поделиться…       — Эрика-сан.       — Да?       — У меня скоро день рождения.       Шаги замедляются.       — Так-так-так. Я очень внимательно слушаю.       Что-то в голосе Эрики, в её шаловливо-игривом тоне так и заставляет Сацуко насторожиться. У неё невольно возникает ассоциация с Кимико, когда та, в своей елейно-вежливой манере, готовила очередную гадость. По телу Сацуко пробегают мурашки. Она жалеет, что открыла рот.       — Эрика-сан.       — Да?       Сацуко вздыхает.       — Мы уже около станции?       — Нет ещё. А ты с темы не слезай. Что там касательно дня рождения?       Сацуко поджимает губы.       — Двадцатого сентября, четверг.       — Двадцатого, значит, — вдумчиво говорит Эрика. Доносится новый щелчок и порция дыма. — Замётано. А что твои планируют?       — Мои? Брат и его жена?       — Ну не я же.       — Наверное, ничего.       — Вот оно как. Ну и гондоны.       — Эрика-сан!       — Да, да, пасть не разевать, помню. Двадцатого, значит. Хорошо. Спасибо, что сказала. Ценю.       В тот самый момент у неё возникает смутное предчувствие, что своими неосторожными словами она привела какие-то неведомые ей силы в действие. Сложно сказать, к добру или к худу, но стойкое ощущение, что что-то будет, преследует её до самого конца поездки.       Осень тем временем полноценно вступает в свои права. Сацуко не может видеть падающую с деревьев листву, но зато она прекрасно чувствует, как тепло медленно покидает её края. С каждым днём ветер становится всё злее, кутаться приходиться всё сильнее, а дожди выпадают всё чаще и чаще. Сацуко приходится очень тщательно следить за собой и своим гардеробом. Но отдельно, пожалуй, она ненавидит лужи — обходить их, ориентируясь на звук, да ещё и в утренней спешке, когда надо быстрее-быстрее доехать до работы — сплошная мука.       У Сацуко много причин, слишком много причин ненавидеть осень. И родилась она тоже, как в насмешку, именно в самом начале осени, где-то около хигана. Хуже, пожалуй, только в начале зимы — снег и стужу Сацуко ненавидит ещё сильнее.       Её день рождения подходит незаметно — никаких фанфар, никаких неожиданных криков или воплей. Просто дежурное поздравление от брата, надоедливые попытки в радость и радушие от Манако, пара слов от коллег — вот и всё, собственно, чем ей запоминается первая половина.       А вот вторая начинается интереснее — со звонка во время перерыва на обед.       — Алло?       — Йоу, увечная.       — Эрика-сан, — то ли вздыхает, то ли принимает как должное Сацуко.       — Да, да, я знаю, какая я охуенная. Слушай, ты во сколько кончаешь сегодня?       — Эрика-сан, я этим не занимаюсь на работе. У меня другая специальность.       В трубке слышен хохот. Сацуко тем временем нащупывает кран и открывает воду. Споласкивает руки и проходится по волосам. Вроде, всё хорошо.       — Вот язва! — доносится довольное от Эрики. — Вернёмся к нашим баранам. Так во сколько ты уходишь с работы?       Сацуко напрягается. Такой вопрос явно имеет какую-то подоплёку. Предчувствие с новой силой засасывает под ложечкой.       — В семь часов, Эрика-сан, — осторожно отвечает она.       — Ага, поняла. А какой адрес?       — А вам это зачем, Эрика-сан?       Молчание.       — Бля, из меня конспиратор, конечно. Короче, я хочу за тобой зайти.       Сацуко вздрагивает.       — Простите?       — Не тормози, блядь. У тебя днюха, у меня веселье. Я предлагаю провести слияние на почве взаимного притяжения и коитуса.       Сацуко вздыхает.       — Эрика-сан, если это попытка флирта — она безнадёжно провалилась.       Из трубки доносится обиженный фырк. Сацуко ставит сумочку рядом с собой и прислоняется к стене, оперевшись на трость.       — Слушай, тебе сама королева шлюх предлагает пати, а ты нос морщишь.       — Пати? Вечеринку, в смысле?       — А что ещё, щенок.       Сацуко облизывает губы и молчит. Не сказать, что она не заинтригована, но зная кое-что о характере Эрики, это обязательно закончится чем-то… неправильным. А Сацуко не чувствует себя готовой к неправильным вещам. Хотя иногда она ловит себя на мысли, что от голоса Эрики, одного воспоминания о нём, у неё начинают подрагивать пальцы. А от поцелуя так и вовсе становится неуютно.       — Ну так что, Сацу?       Сацуко думает, что Эрике можно и дать шанс — во всяком случае, это точно лучше, чем провести очередной день дома, чувствуя себя безликой тенью.       — Хорошо, Эрика-сан, записывайте.       По памяти Сацуко говорит адрес — брат заставил выучить на всякий случай. Пригодилось, пусть и не так, как он планировал. Однако, нужно поставить условия.       — Эрика-сан, только у меня есть просьба.       — Да, Сацу?       — Пожалуйста, оставайтесь в рамках приличия.       В трубке слышен смех.       — Бля, Сацу, ты за кого меня принимаешь, а?       — За Бакую Эрику?       Новая волна хохота.       — Бля, засчитано. Ну да, тогда зачем спрашиваешь?       Сацуко вздыхает.       — Эрика-сан, раз это мой день рождения…       — Да не боись, Сацу! Чё я, не человек, что ли? Всё будет чики-пики. Я всё-таки не только шлюха.       — Иногда у меня возникают сомнения.       — Засунь их себе в жопу. Сегодня будет жарко!       Сацуко берёт паузу, осмысляя сказанное. Выходит, Эрика уже что-то задумала, и остановить её… остановить Эрику?       Впрочем, Сацуко улыбается. Хотя сама не понимает, почему.       — Тогда до встречи, Эрика-сан.       — Готовь жопу!       Звонок обрывается. Сацуко ещё некоторое время стоит, прислонившись к стене, и думает об Эрике и её инициативе. С другой стороны, не о том ли она думала, когда набралась храбрости и сказала о дате?       Если что Сацуко и нравится в Эрике, так это её умение читать намёки. Иногда даже те, которые ты не хочешь, чтобы кто-то прочитал. Она не рассчитывает, что Эрика на самом деле сделает что-то из ряда вон выходящее. С другой стороны, это ж Эрика. Кто знает, что она выкинет?       Остаток дня проходит в томительном ожидании. Она буквально не может найти себе места, и даже кто-то из коллег замечает, что она излишне суетлива сегодня. На это ей приходится только улыбаться и отмалчиваться. По-хорошему, стоило бы заранее предупредить брата, но не сложилось. И только когда она слышит его голос, зовущий домой, она понимает, что время пришло. Волнение, до того копившееся весь день, захлёстывает её с новой силой.       Кажется, брат что-то заметил.       — Ты чего, Сацуко? — говорит он, пока они спускаются на лифте.       Сацуко понимает, что сейчас, возможно, лучший момент, чтобы сказать, но у неё буквально отказывает язык. Она только и может, что улыбнуться.       Когда они уже подходят к выходу, до Сацуко доносится крик. И вслед за ним — знакомый табачный запах.       — Йоу, Сацу!       Сацуко останавливается. Её брат, кажется тоже. Молчание, только стук каблуков.       — Сацуко, это та женщина, о которой мне говорили? Что она здесь делает?       Сацуко молчит.       — О, знакомые лица. Что, локти кусаешь теперь, что меня трахнул твой главный?       Сацуко замирает. Эрика. Брат. Что…       — Мы с вами не знакомы, женщина, попрошу вас не распространять ненужные слухи.       — Ой, какой холодный и независимый. А когда стриптиз смотрел — прямо извёлся, бедный. Я думала, прям так, на столе разложишь.       — Попрошу вас!       — Эрика-сан? — осторожно произносит Сацуко.       — А, да твой братец за корпоративный счёт у нас развлекался как-то раз. Ну, не он один, правда. Кажется, Джеми тогда тебе отошла. А она знаешь, Сацу, такая, мечта педофила девка. Хорошо перепихнулся, голубчик?       — Сацуко, если ты немедленно не скажешь этой женщине покинуть это помещение…       — Да что ты мне сделаешь? Тоже нашёлся, блядь, большая рыба. Что, думаешь, если в глотку засунул хуй босса, он тебя повысит? Я тебе так скажу: у тебя там без шансов.       — Я говорю не с вами, женщина!       — Ну, может тогда сразу скажешь ещё громче, кто я, а?       — Сацуко, считаю до трёх.       — Брат, я сегодня еду с этой женщиной.       Молчание. Сацуко медленно идёт в сторону запаха табака, и вскоре чувствует, как на её плечо ложится сильная холодная рука.       — Молодец, Сацу, — слышит она шёпот от Эрики.       — Сацуко, можешь не возвращаться.       У Сацуко внутри всё замирает. Она интуитивно сжимается. Но в то же мгновение она чувствует, как рука Эрики поглаживает по спине, точно бы посылая волны одобрения.       — Мне не нужна сестра, которая забыла нормы приличия.       — Слышь, напыщенный урод, послушай, что я тебе скажу. Я, шлюха.       — Я не собираюсь вас слушать.       — Ну, тогда я прямо сейчас найду твой отдел, потом адрес, потом скажу твоей жёнушке, чем ты занимаешься, пока она там сидит дома и тебя ждёт. Я тебя не держу, пацан.       Слышен скрип зубов.       — У вас пять минут.       — Премного благодарю, блядь! — в голосе Эрики слышна манерность, которая быстро сменяется знакомым рычанием: — Ты ещё скажи, чтобы я на колени, блядь, встала. Это у тебя, блядь, пять минут, чтобы сделать ебало попроще и послушать, что я тебе скажу.       — Эрика-сан…       — Ц, Сацу, его надо выпороть, чтобы, блядь, не зарывался, — быстро шепчет Эрика. — Считай, подарок от тёти Эри номер один. Так вот, — говорит она громко. — Ты знаешь, что твою сестру, блядь, в Шибуе чуть не трахнули? Пока ты там со своими кентами пьёшь саке с пизды у шлюх?       — Сацуко, она говорит правду?       — Более-менее, брат.       — Почему я об этом слышу впервые?       — А потому, что тебе похуй, как там тебя, Инудзуки что-то там.       — Инудзуки Ичиро.       — А, так ты ещё первый нахуй, ну вообще свезло*!       — И что дальше?       — А то, что твою родную сестричку спасла я. И именно благодаря мне она не закончила уличной шмарой. Или чем похуже — у нас в Шибуе, знаешь, люди иногда пропадают. И не всегда потом их находят одним куском.       Сацуко вздрагивает и сглатывает.       — Вы наверняка сейчас преувеличиваете.       — Я? Не, я, блядь, совершенно и абсолютно серьёзно сейчас. У меня так три знакомых девочки прошлись и не вернулись. И одну потом нашли накачанной наркотой до жопы. Оттраханную как блядский гондон. Может быть вы этого не замечаете, блядь, но в Токио есть преступность. И она блядь какая.       — Хорошо, вы помогли моей сестре. И?       — И то что ты, блядь, мне должен сейчас. И поэтому ты сейчас закроешь свой блядский рот и поедешь домой. А потом, когда твоя сестра приедет обратно, в целости и сохранности, ты встретишь её ласково-ласково. Ты меня понял, мудила?       — Сацуко, мы поговорим дома. Я вас понял, женщина. Позаботьтесь тогда уж о моей сестре.       — Ага, пиздуй отседова.       Сацуко наконец-то позволяет себе выдохнуть. Её тело дрожит.       — Эрика-сан, — вполголоса произносит она.       — Расслабься, Сацу.       В этот момент Сацуко обнимают и прижимают к груди.       — Такие, как этот гондон, понимают только два языка: силу и правду. Первого они боятся, второй ненавидят.       Сацуко тяжело дышит.       — Значит, тогда, в тот день…       — Не, ну необязательно, что всё закончилось бы так плохо. Я, это, — Эрика нервно смеётся. — Я перечислила худшие варианты. Но истории — сучья правда. Сама, блядь, посуди: он у тебя, как я поняла, отнимает твои деньги, мол, на семейные расходы. Оставляет крохи. Так?       — Ну, не совсем…       — Так. Он твой как бы опекун — потому что, блядь, за тобой только глаз и глаз. И не спорь. И ему, блядь, его родную сестру спасли от чего-то похуже смерти. А он тут воняет, что она снюхалась со шлюхой. Дерьмо у тебя, а не брат, так я тебе скажу.       Сацуко не находит, что сказать на это в ответ — хотя ей очень, очень хочется. Она закусывает губу до боли.       — Ну и напоследок — изменяет жене. А та то ли сама такая наивная дура, то ли с кем-то крутит и рога ставит, то ли реально любит и надеется.       Сацуко передёргивает от нарисованной картины — это слишком напоминает её собственную семейную драму. Слишком. И она тоже ощущает гнев на брата — если Эрика сказала правду касательно измены, Манако заслуживает большего. Да, она глупая и надоедливая курица-наседка, и она бесит её — но измены Сацуко не простит никому. Даже родному брату.       — Короче, мудак заслужил, чтобы его поставили на место.       — А он правда хотел с вами…       — Неа.       Сацуко замирает.       — Простите?!       — Сацу, мозги включи. В Зодиаке трахаются политики и боссы якудза. Простые доходяги у нас бывают, но точно не из вашей нищей конторы.       Сацуко окончательно теряется.       — Но тогда почему…       — Сацу, в Токио пруд пруди траходромов. И, я тебе так скажу, их посетители редко запоминают, кого они там трахают. Но зуб даю — твой братец реально кому-то где-то присунул. Иначе бы так не сбледнул.       Сацуко замирает.       — То есть… вы его буквально подловили?       — А то ж. Думаешь, Бакуя Эрика из говна сделана? Хе. Я, блядь, жопой чую, кто шмар трахал, кто нет.       Внутренне Сацуко стонет. Логика Эрики — это какая-то высшая математика в мире психологии. А Сацуко ненавидит сложные формулы — она никогда не могла их увидеть.       — Ладно, Сацу, не тормози. У нас плотная программа на сегодня.       — Программа?       — Увидишь. А пока — погнали ко мне на хату.       И с этими словами Эрика начинает тянуть Сацуко за собой.       Её мир всегда был окрашен в чёрное. Одинокий и безнадёжный, она не могла представить, чтобы он мог работать иначе.       И он по-прежнему чёрный, её мир. Но чувствуя на руке хватку Эрики, она понимает: да, он чёрный. Но он никогда не будет прежним.