Танцуй там, где тьма

      

Прячься там, где твоё сердце не разобьют. Страшно? Всё хорошо, хорошо...

                    Я выглянул из-за кулис: в зале было полно людей. Меня била легкая дрожь и я все не мог унять волнения. Я выступал и раньше, но еще никогда не выходил на сцену один. Это был мой первый сольный танец и вместе с тем самый главный.              Он был экзаменационным, да. А еще я вложил в него всю душу. Это моя исповедь. Все, что я чувствую сейчас, я собирался показать на сцене. Я хотел, чтоб это увидели все. Я хотел, чтоб это увидел один единственный человек, сидящий там, в темноте зрительских рядов.              Александр.              Это для него я долгими вечерами, сбивая колени, натирая мозоли, репетировал в почти пустой школе. Все, что я не мог сказать ему вслух, я вложил в свой танец.              Прошу, услышь меня.              Один за другим на сцену выходили те, с кем я несколько прекрасных лет делил паркет. Жеребьевка определила, что я буду выступать последним. Повезло же!              Я – заключительный аккорд, завершающий минор этого вечера.              Я сел на пол и просто ждал, раз за разом прокручивая в голове связки, что я сам их придумал, что я знал их идеально. Я мог исполнить их даже без музыки, отбивая нужный ритм лишь шагами: медленно, быстро, еще быстрее и вновь замедлиться...              Как же я ненавижу ожидание. Это тягучее чувство, расплывающееся внутри, вязкое, как смола, и так отвратительно горчит где-то в самом горле. Ебаная пытка, что ее придумал сам дьявол.              – Магнус, ты следующий. – Камилла дотронулась до моего плеча, безмолвно даря поддержку.              Ей тоже несладко сегодня пришлось: она выступала первой. Кажется, вселенная решила подшутить над нами. Но я никогда не пойму ее юмора: он слишком уж своеобразный.              Я скинул кофту, что сидел в ней все это время. Поежился, ведь в зале было холодно, пусть уже и конец мая. Я осмотрел себя в зеркале в последний раз: широкий белый костюм, оголяющий при движении то торс, то плечи, макияж почти как у балерины, что Камилла мне его целый час делала, волосы спадали на лицо. Одновременно и ярко, и просто.              В зале вновь воцарилась тишина, погас свет. Откидывая прочь все свое волнение и неуверенность, я вышел на сцену.              Мгновение. И загорается лишь несколько прожекторов. Это весь свет, на который я решился, но его должно быть вполне достаточно.              Музыка заиграла почти неслышно, и я точно так же – почти незаметно – начал двигаться.              Смотри же, Александр. Не своди с меня своих прекрасных голубых глаз.              Здесь и сейчас я попытаюсь рассказать всю нашу историю. Выплеснуть наружу всю свою боль. Все мои резкие движения – это крик, что вырывался с моей груди каждый чертов раз, когда ты смотрел на нее, а мне приходилось улыбаться, словно я рад за вас.              Смотри же, я тяну к тебе свои замерзшие руки, я так отчаянно хочу, чтобы ты согрел меня. Чтобы мне больше не приходилось биться в безмолвных ночных истериках, загадывая желание на каждую, блять, падающую звезду. Желание, что никогда, наверное, и не сбудется.              И музыка замирает, словно от усталости, которая меня подкашивает каждый вечер, если до этого весь день приходилось терпеть безостановочное щебетание твоей драгоценной Лидии. Если приходилось находиться в опасной близости от тебя. Одно мельчайшее движение – и мы могли бы переплести пальцы. Рывок – и могли бы обняться.              Да только теперь мне приходится обнимать лишь себя, желая разорвать на части, на атомы даже. Я распадаюсь, не видя тебя, как сейчас не вижу ничего из-за упавшей на глаза челки. И я прахом рассыпаюсь, когда ты рядом, но все равно так невыносимо далеко.              Мое сердце бьется так же ускоренно, как бьется и этот бешеный ритм, – почти до невозможного быстро, но я уже настолько привык, что попадаю в него. Бью воздух, ломаю его, мечтая сломать эту ебаную стену между нами. Но я, кажется, обречен.              Навсегда обречен. И бьюсь в этой агонии, исполняя последнюю – самую сложную – связку, пока музыка почти молчит. Лишь несколько глухих ударов погибающего юного сердца, и я падаю в почти полном изнеможении, в надежде протягивая тебе руку.              Ухватись же за нее, Александр. Спаси меня.              Свет гаснет.              И зал взрывается аплодисментами. Как же я хочу, чтобы эта история была понята.              Из прострации меня вырывает гордый голос папы. Я даже не заметил, кто и когда впихнул мне в руки букет сладко пахнущей сирени. Кажется, их дарили всем, кто сегодня выступал. Я одно за другим принимаю поздравления и комплименты, но взгляд мой рассеянно блуждает по залу в поисках Александра. Почему я нигде его не вижу?              Папа легко понял, что со мной происходит, потому и произнес:              – Алек ушел почти сразу по окончанию. Кажется, там Макс снова что-то учудил, – легкая кривая улыбка. – Он попросил передать, что ты выступил волшебно.              Я благодарно кивнул ему. Вновь стало холодно. Я вложил в этот танец все, что жило и росло в моей груди, поэтому сейчас там было удивительно пусто.              Вечер закончился тем, что я попытался залить эту пустоту вином, но, конечно же, ничего не получилось. Так что мы вновь поехали с Камиллой кататься полупустыми дорогами.              Мы доехали аж до берега Ист-Ривер. Были выжаты, как апельсины, из которых сделали фреш, но мы не могли упустить возможности потанцевать на мокром песке в свете фар. У нас в городе звезды были куда ярче, чем в Нью-Йорке, но мы все равно смотрели на них долго и неотрывно, а после так и заснули, в машине на заднем сидении.              Александр в тот вечер мне даже банальное короткое сообщение не прислал.              

Страшно всем вокруг, во мраке танцуй, ты с мраком танцуй, во мраке танцуй. Вечеринка страхов – с ними танцуй, и с мраком танцуй, во мраке танцуй.

                    А уже спустя месяц, сдав все экзамены, мы оканчивали старшую школу. Это был последний вечер, когда мы еще считались школьниками. Вот-вот закончится выпускной – и все, и, как нам неоднократно повторяли, настанет взрослая жизнь.              Странно. Мне кажется, что мы все те же дети – наивные, глупые порой, многое непонимающие. Да, нас все чаще посещают недетские мысли и желания, но мы не изменились особо.              Я вновь посмотрел на стакан того, что должно было быть пуншем. Какие-то умельцы добавили в него явно не одну бутылку водки. Я не смог сдержать кашель, когда в первый раз попробовал, а сейчас уже нормально, уже привык к этому обжигающему горло псевдокомпоту. Мысли стерлись из головы почти полностью.              Великолепное чувство.              Правда, меня шатало и стороны в сторону, словно в шторм на палубе небольшой яхточки, но это было последнее, что меня волновало в это мгновение. Те небольшие остатки здравого смысла, что еще не убежали восвояси от количества выпитого, предлагали мне выйти из душного спортзала, где и проходил выпускной, и подышать воздухом хоть немного.              Да только не для того, чтобы протрезветь, а чтобы хоть на несколько минут избавиться от вида веселящихся Александра и Лидии. Они казались такими отвратительно счастливыми, что я не удивлюсь, если начну блевать прямо в окно, в какое сейчас высунулся. Кажется, это класс английского, но свет я не включал, так что не могу сказать точно. Понятия не имею, почему он вообще открыт оказался, но и черт с ним.              Я блаженно наполнял легкие влажным прохладным воздухом. Сегодня все утро шел дождь, так что пришлось просто смириться с испачканными костюмными брюками и подолами вечерних платьев. Зато не было жарко, как в прошлые несколько лет.              Я вылил то, что еще осталось в моем стакане. Не хотелось напиваться еще больше. Невеселые мысли медленно возвращались в голову. После моего выпуска со школы танцев почти сразу настали экзамены, поэтому Александра я почти не видел. Вплоть до этого самого вечера мы лишь изредка перебрасывались дежурными заученными фразами.              Я еле сдерживался, чтобы не разнести свою комнату вдребезги. Все думал, зачем мне все это… Какой смысл? Умирать в одиночестве от всей этой невзаимной любви к тому, кто столько лет был рядом и, казалось, всегда будет.              Любовь.              Любовь оправдывает всю боль. Любовь оправдывает все грехи. Любовь оправдывает все методы и средства. Но так ли это на самом деле? Я ж так и не решился проверить. Я просто молча лишился рассудка, вот и все.              В очередной раз за вечер я зарылся пальцами в волосы, нещадно портя свою укладку – от нее все равно уже ничего не осталось. От меня, кажется, тоже.              Оттолкнувшись от подоконника, я направился к выходу, по пути пару раз больно ударившись о парты. Наверное, все же стоило сперва включить свет. В дверях я и вовсе в кого-то врезался. Поднял голову и хотел уже было извиниться, аж тут… Конечно, кто бы мог сомневаться!              На меня удивленно смотрели большие голубые глаза.              – Магнус? Что ты здесь д… – я приложил руку к его губам, призывая замолчать.              Не знаю, что мной тогда двигало: алкоголь, любовь, отчаяние или все вместе. В любом случае я просто схватил Александра за лацканы пиджака и втянул его вглубь кабинета, прикрывая за нами дверь. Он послушно перебирал ногами, находясь все так же близко. Так невыносимо близко. Так недостаточно близко.              Стоя в полной темноте, я не отрывал от него взгляда. Как же давно мы не виделись… Александр ведь теперь стал выше меня, а я и не заметил, когда это произошло. Я ведь был очень занят тем, что намеренно избегал встреч с ним и Лидией.              Кажется, он снова попытался что-то мне сказать, но я не дал. Обвел дрожащими пальцами его верхнюю губу, потом нижнюю. Мягкие. И такие манящие. Воздух в классе становился все гуще, голова закружилась, и мне словно стало нечем дышать – в очередной раз за вечер.              Беги же от меня, Александр, беги!              Любовь – она толкает людей на отчаянные шаги, на то, что в здравом рассудке они бы никогда не сделали. А я влюблен в него. Полностью и бесповоротно. Так что остатки моего разума полетели нахуй, как однажды титаны с Олимпа.              Я приподнялся на носки и подался вперед. Одно короткое движение – и я чувствую обжигающе горький вкус пунша на губах Александра. Сильный болезненный удар сердца выбил последний воздух из легких. Но он мне и не нужен был.              Крепко зажмурившись, я просто вжался своими губами в губы моего милого Александра и не шевелился, ожидая, когда же он меня оттолкнет. Когда же навсегда уже закончится наше подобие дружбы, где один любит почти до одержимости, а второй так удачно этого не замечает.              Только вот секунды шли, а ничего не происходило. Потому-то я и попробовал все же пошевелить своими губами, превращая это невинное почти касание в настоящий поцелуй. И он поддался мне.              Блядский блять!              Я вздрогнул всем телом и все же отпустил его пиджак, который так нещадно сжимал все это время, ухватившись за бедную ткань, как за спасательный жилет. Но спасать меня уже было поздно.              И я продолжил целовать своего Александра, неумело, сбивчиво, задыхаясь и все не размыкая глаз. И он продолжал поддаваться мне, а в какой-то момент и вовсе раскрыл свои губы, будто приглашал меня. И кто я такой, чтобы не принять это приглашение?              Я вжался в него всем телом и целовал. Долго, глубоко и так мучительно медленно. Запустил руки в непослушные волосы, оттягивал отдельные пряди, поглаживал затылок и шею. Переплетался с его языком своим или снова использовал лишь губы.              Я целовал его, как будто в последний раз, как будто завтра весь этот ебаный мир погрязнет в огне и исчезнет. Как будто у нас было лишь это мгновение.              Хотя именно так оно и было – одно мгновение в темном классе. Разгоряченные тела и уже болезненно саднящие губы. Тяжелое дыхание, ускоренное сердцебиение и до крови изодранная душа.              И я все не мог остановиться, снова и снова притягивая его ближе, словно от этого зависела моя жизнь. Я хотел полностью насытиться им прежде, чем этот миг разрушится. Прежде, чем мне вновь придется собирать себя по кускам, как пазлы, в которых утеряны самые важные детали.              Я открыл глаза. Мало что видел в этой кромешной темноте, но так хотелось запомнить этот момент, навсегда сохранить его в своей памяти, выучить наизусть.              Смятый белый с золотым пиджак Александра. Его растрепанные черные волосы и раскрасневшиеся щеки. Мелко подрагивающие ресницы и сильно сжимающие мою талию горячие руки. Такие же горячие губы, движущиеся в такт моих и, кажется, так же неумело.              От этой мысли я заулыбался и даже немного посмеялся, но не позволил Александру отстраниться ни на дюйм, сжимая в руках отросшие волосы.              Нет, не сейчас. Еще немного, прошу.              И он услышал эту мольбу, вновь утягивая меня в поцелуй. Нежный, до головокружения неспешный, как и писали об этом все эти глупые романы. Выворачивая наизнанку душу и мою многолетнюю любовь к нему.              Любовь. Да. Именно она и придала мне сил.              Чтоб оттолкнуть его.              А как иначе? Александр ведь тоже пил этот ебаный пунш с водкой. Он пьян, как и я. И уже завтра – если не прямо сейчас – он пожалеет о случившемся. А я не выживу, если увижу это.              Потому-то я и убежал, борясь с желанием выплюнуть все свои внутренности прямо на мокрый асфальт.              Блять, какой же я придурок!              До дома я дошел, глупо смеясь. И завалился спать прямо в одежде.              Утром проснулся с невыносимой головной болью и ощущением, словно этой ночью кто-то сдох у меня во рту. Или же это был я сам.              Я сразу же, все еще немного пошатываясь, поплелся в душ, встал под холодные струи воды и все старался не думать о том, что случилось вчера. Да только моего мнения об этом никто не спрашивал: вернувшись в комнату, я обнаружил там Александра, что поднялся с моей кровати, как только я вошел. Что ж, спасибо, папа.              – Привет, – он прокашлялся, покраснел. – Вчера… – снова прокашлялся и смотрел куда угодно, но не на меня. – В общем…              Набрав в легкие побольше воздуха я все же решил помочь ему. Да и себе тоже: вся эта картина вызывала режущую боль где-то под солнечным сплетением.              – Ты был пьян, – голубые глаза тут же уставились на меня. – Я тоже.              – Да, точно, – неопределенный взмах рукой, – пунш.              И когда мы к этому пришли? К этим неловким разговорам, состоящим лишь из обрывков фраз?              Тишина все нарастала, а пропасть между нами увеличивалась с каждой следующей секундой. Я не знал, что делать. Хотелось подлететь к нему, заключить в отчаянно крепкие объятия…              Но я не имел на это права.              – Мне, наверное, уже пора.              Я лишь кивнул и отошел в сторону от двери, чтобы он смог уйти. Вот и все. Я подошел к окну и провел взглядом его отдаляющуюся фигуру. Когда Александр завернул за рог улицы, последняя стена моего самообладания рухнула.              Я закричал. Закричал так громко, как только мог. Я упал на колени и все продолжал кричать, раздирая ногтями грудь, мечтая вырвать оттуда этот блядский орган. Я кричал, пока горло не заболело, словно по нему полоснули раскаленным железом.              Позже в тот день я содрал со стен все постеры, картины и собственные пометки. С комнаты я вышел лишь к ужину и первым делом заявил:              – Я подал документы в Калифорнийский университет.              Папа понимающе кивнул и налил мне теплый травяной чай. Слова были лишними.              

Страшно всем вокруг, танцуй там, где тьма, твой танец искусством стал там, где тьма. Вечеринка страхов – с ними танцуй, и с мраком танцуй, во мраке танцуй.

                    Я поступил. Более того я даже буду получать стипендию и могу рассчитывать на место в общежитии. По правде говоря, я даже не мечтал, что все так удачно сложится.              Почти.              Утро после выпускного было последним, когда я видел Александра. Но, думаю, это и к лучшему.              Хотя, блять, что я там думаю! Я ведь сперва хотел ему позвонить или написать, или банальное голосовое отправить, но все не решался. Да и что говорить-то?              «Прости, что поцеловал». Или, быть может: «Привет. Мы не общались уже почти месяц, но давай как-нибудь встретимся, попьем газировки».              Глупо.              В общем-то, я Александра даже и встретил пару раз. Город-то небольшой у нас. Но смотрел я на него лишь издалека. Была, конечно, мысль подойти, но возле него все время Лидия вилась, так что я тогда просто слился с кустами и вернулся домой, где аж слишком активно принялся собирать вещи.              Вскоре моя комната и вовсе превратилась в склад коробок. Я всего-то в другой штат еду, а казалось, что за океан и примерно так навсегда. Камилла вот, которая в самый Париж поступила, и то с собой лишь один чемодан взяла.              Я провожал ее на прошлой неделе, что парня в армию. Все обнимались, обещали не забывать друг друга, писать, звонить, приезжать в гости. Она улетела, а я долго шел по пустым улицам, вернулся в пустую комнату и вновь упал спать, не снимая одежды.              А потом настал день моего отъезда. Одна за другой коробки с вещами переместились в машину – с трудом, конечно, но как-то да влезли.              Я как раз сносил последнюю, наверное, самую бесполезную – со старыми школьными тетрадями, но вдруг пригодятся, – крикнул папе, что уже все, и вышел во двор, где и стоял Александр. Спрятал руки в карманы старых джинс и все смотрел в небо, пока я не подошел. Коробка приземлилась на траву, и я посмотрел прямо в его голубые глаза:              – Привет, – заговорить с ним вышло намного проще, чем я себе представлял.              – Давно не виделись, – получилось даже без издевки. – Уезжаешь?              – Да. В Калифорнийский.              – А я в Нью-Йорке поступил.              Александр зарылся рукой в волосы, но все не отводил от меня взгляда. Молчание затянулось. Стало как-то неуютно, так что я решил спросить у него хоть что-то, лишь бы это прекратилось:              – Будешь в общежитии жить или ездить?              – В общежитии, наверное, – он усмехнулся. – Так я хоть немного буду общаться с людьми.              – Да, я тоже, – я махнул рукой в сторону загруженной машины. – Хотя бы первый год. Рагнор и Кэт, мои друзья из Сакраменто, предложили снимать вместе квартиру, и я почти согласился.              – Круто, – пауза. – В общем, я хотел сказать, – видимо, Александр решился перейти к главному, – я хотел бы продолжить наше общение, – он пожал плечами и улыбнулся мне. – Как раньше.              «Как раньше», – эхом раздалось у меня в голове и болезненно отбилось от ребер.              – Да, друзьями, – глупо уточнил я и попытался тоже улыбнуться.              – Будешь же хоть иногда мне звонить по скайпу? – улыбка все не сходила с его лица. Красивый.              – Обещаю, – и я, не удержавшись, тронул его за плечо. Невинный дружеский жест.              – Приедешь на Рождество?              – Еще не знаю, – ложь. Я хотел приехать, а теперь-то и задумался. Не уверен, что это хорошая идея, если Александр придет к нам на праздничный ужин, как это бывало в детстве. Я ведь могу вновь не сдержаться.              – Хорошо.              Мы еще немного поговорили о чем-то неважном, о чем-то, что я даже не запомнил, и он ушел домой, пожелав мне хорошего пути.              На Рождество я так и не приехал.              Напротив, это папа приехал ко мне, Рагнору и Катарине, к которым я все-таки перебрался уже в конце первого семестра. К концу второго к нам подселился Рафаэль, с которым я учился вместе. Этот угрюмый испанец оказался просто душкой. Правда, из-за него-то уже в начале осени нам пришлось искать новое жилье.              Нет, нас не выгнали, просто наша компания все разрасталась и разрасталась. Саймон, парень Рафаэля, тоже вызвался жить с нами, притащив с собой милашку Клэри. Да, съехал с общежития, чтобы вскоре вновь в нем жить.              Хотя это больше было похоже на дурдом. Шум, гам, крики… Мы на удивление хорошо ужились вместе, так что ни на следующее Рождество, ни летом я домой не приехал.              Папа звонил мне каждый день по видеосвязи, постоянно напоминая, чтобы мы не забывали время от времени убирать свой свинарник. Он это в шутку, конечно, говорил, но порой после шумных посиделок именно в свинарник наша квартира и превращалась.              С Александром я общался раз или два в неделю – на большее у меня бы не хватило сил и выдержки. Мы разговаривали на отвлеченные темы: об учебе, студенческой жизни, погоде за окном. Он тоже нашел себе в универе друга – Джейса, которого я как-то даже пообещал познакомить с Клэри.              Лидия все еще крутилась где-то рядом. Она поступила на тот же факультет, что и Александр, и даже пару раз махала мне наманикюренной ручкой на камеру, а я в эти мгновения пытался не очень громко скрипеть зубами. Идея с зеленкой больше не казалась мне такой уж глупой.              И каждый раз, завершая разговор, я еще подолгу сидел на месте и смотрел в одну точку перед собой.              Это пиздецки сложно.              Улыбаться и делать вид, что все в порядке, что «да, конечно, мы друзья, только вот я неизлечимо болен тобой, а этот бессмысленный треп снова и снова вырывает что-то из меня, и эти раны не хотят заживать, они лишь гноятся и увеличиваются».              А после я всегда танцевал. С музыкой или без нее. Двигался, пока не хотелось упасть в полном изнеможении.              Я часто допоздна задерживался в хореографическом зале. Мог начать танцевать прямо на улице, в парке, на набережной или еще где. Лишь так мне становилось спокойнее.              И я бы провел так всю свою жизнь, но осенью на третьем курсе папа поставил меня перед фактом, что на это Рождество я точно еду домой – никакие отговорки меня не спасут. У него на работе был полный завал, так что мне и добираться самому придется, и праздничный ужин готовить.              Но это волновало меня в последнюю очередь.