Гарри Поттер и игра смерти

            Джинни вздохнула про себя, глядя в потолок своей комнаты. Его некрашеные деревянные доски были знакомы ей, как тыльная сторона собственной ладони. В основном потому, что Джинни проводила больше времени, глядя на него, чем хотела бы признать.       Ее взгляд переместился на календарь «Холихедских гарпий», висевший на стене напротив кровати. Волшебная фотография женской команды по квиддичу двигалась, показывая, как капитан команды делает невероятный бросок.       По привычке она посчитала, сколько дней прошло с тех пор, как она вернулась домой из Хогвартса и снова вздохнула. Прошло три недели. Три недели с тех пор, как она в последний раз ходила на занятия. Три недели она не была окружена людьми своего возраста.       Но самое главное, прошло три недели с тех пор, как она в последний раз видела Гарри Поттера.       — Уф! — простонала Джинни, когда его красивое лицо возникло в ее сознании. Она перевернулась на живот, уткнулась лицом в пухлую подушку и приглушенно закричала в нее. — Почему я чувствую себя так? Почему я не могу выбросить его из головы?       Но это был спорный вопрос, рожденный разочарованием от того, что больше не было под ее контролем. Ведь Джиневра «Джинни» Уизли, единственная дочь и младший ребенок из семи детей, была безнадежно влюблена в Гарри Поттера.       Два года назад подобные чувства не волновали бы Джинни. Если бы кто-то сказал ей тогда, что в школе она будет рядом с Гарри Поттером, что она будет видеть его почти каждый день и сможет говорить с ним, не заикаясь и не краснея словно помидорка, как это было в конце этого года, то прошлая Джинни визжала бы во всю мощь своих легких и прыгала от радости.       Но та Джинни была молодой. Невинной. И наивной в отношении темных вещей, которые таились в волшебном мире.       Сегодняшняя Джинни, хотя и оставалась юной, уже не была такой невинной и наивной. Та, прежняя, умерла в Тайной комнате, похороненная вместе с вырванными страницами лживого дневника, который мучил ее.       Только благодаря помощи любящей семьи Джинни, медиков из больницы Святого Мунго и ее лучшей подруги Полумны Лавгуд ей удалось пережить лето. Родители осыпали ее вниманием, а отец даже взял недельный отпуск, чтобы побыть с ней. То, что папа с мамой были рядом, помогло смягчить затянувшуюся боль Джинни так, как это может сделать только родительская любовь.       Между тем, компания ее странного, но благонамеренного трио братьев — Фреда, Джорджа и Рона — была оценена по достоинству. Даже если их попытки утешить, или подбодрить ее, были в лучшем случае сбивчивыми.       Рон постоянно пытался вызвать ее на шахматный матч, впервые за почти пять лет, — занятие, к которому она не проявляла никакого интереса. Тем временем близнецы решили, что использование Рона в качестве невольного подопытного для своих шуточных идей — и последующее его шествие перед ней — будет их вкладом в её выздоровление. И хотя это было забавно, но не понравилось ни Рону, ни родителям.       Между тем, поездка к старшему брату, Биллу, в Египет стала невероятным событием, а отъезд с угрюмых берегов Британии на солнечные пустынные пейзажи Египта стал желанной переменой ритма жизни.       Сразу же после прибытия в Египет с помощью международного портключа, выданного Министерством, Джинни оказалась сбита с ног и попала в сокрушительные объятия. Билл не терял времени даром, давая ей понять, как он благодарен за то, что она в безопасности и обещал устроить ей самый лучший отпуск, какой только может быть. И хотя ему не удалось протащить ее ни в одну из действительно крутых проклятых гробниц, благодаря бдительному присмотру их матери, Джинни должна была признать, что ей очень понравилось. Знакомство с его последним парнем — милым местным мальчиком по имени Омари — стало просто глазурью на торте.       Что касается ее второго старшего брата, то Чарли каждый день присылал ей письма из драконьего заповедника в Румынии. Плохо написанные и часто измазанные сажей, его старые преподаватели Хогвартса, наверное, поставили бы ему тройку за сочинение. Но каждое письмо было таким же диким и веселым, как и он сам. В каждом письме содержался какой-нибудь непонятный факт о драконах, который он открывал для себя в своей работе, или прилагался конверт с такими вещами, как старые драконьи зубы и когти, от одного вида которых у Джинни разбегались глаза.       А что касается ее последнего брата, Перси… что ж, он по-своему старался быть с ней милым. По крайней мере, она воспринимала его попытки поучить ее летом именно так, хотя этого напыщенного болвана часто было трудно понять.       Тем не менее, каждый сыграл свою роль. И именно после возвращения семьи из Египта Джинни поняла, что это испытание открыло что-то глубоко внутри нее самой. Что-то, что было похоронено глубоко, скрыто под слоями сомнений и страха. После возвращения домой, то что было погребено глубоко в её душе, начало вырываться. Оно начало кричать, что, хотя ей было больно от этого испытания, она пережила его, что это еще только начало ее жизненного пути, и что она станет сильнее благодаря этому опыту.       С тех пор Джинни начала брать свою жизнь в свои руки. Когда мать заявила, что Джинни может остаться в доме, пока она вместе с Роном и остальными забирает её школьные принадлежности, Джинни впервые в жизни поставила точку в отношениях с матерью. Она потребовала, чтобы ей разрешили поехать и не поддалась на уговоры.       Луна приехала на следующий день. И когда она увидела Джинни, то одарила ее самой широкой улыбкой, которую Джинни когда-либо видела на лице своей подруги. Даже несмотря на то, что Джинни не произнесла ни слова, Полумна поняла, что она на пути к тому, чтобы снова стать самой собой.       Или, как выразилась Полумна, «новой собой, свободной от Флитлимперов, которые высасывали позитивное джуджу из ее хорошенькой рыжей головки». Джинни не знала, что сказать по этому поводу — она почти никогда не говорила, когда Полумна рассказывала об экзотических существах, о которых никто не знал. Но, тем не менее, ей было приятно это чувство. Это чувство было тёплым и Джинни крепко обняла миниатюрную блондинку, на что Полумна с готовностью ответила.       Заново, но обретя уверенность в себе, Джинни с увлечением взялась за учебники и за неделю выполнила все летние задания. С этого момента девушка практиковала заклинания при любой возможности. К счастью, в зарегистрированных домах волшебников, магия несовершеннолетних не прослеживалась и Джинни смогла достичь того уровня практических заклинаний, который должен был быть у нее к концу первого года обучения.       Именно эта новая, более уверенная в себе Джинни, села в Хогвартс-экспресс как только закончилось лето. Ее волосы теперь были собраны в короткий хвост, а не лежали на плечах — заметное изменение, ознаменовавшее ее новый облик, которое посоветовала ей никто другой, как ее мать. Она шла с целью и уверенностью, которой не хватало ей весь прошлый год и жадно смотрела по сторонам, рассматривая достопримечательности.       Возможно, благодаря этой перемене Джинни заметила, что все больше мальчиков обращают на нее внимание, когда она идет по коридору в поисках Полумны. Старшие девочки, Пенелопа Клируотер и Алисия Спиннет, по-прежнему привлекали больше внимания, чем она, но это было больше, чем полный ноль, который Джинни получала годом ранее. Она чувствовала себя странно, но в то же время хорошо. Очень хорошо. Как будто она была красивой и милой. И хотя она по-прежнему думала только о Гарри в этом смысле, было приятно знать, что другие мальчики считают ее привлекательной.       Но все ощущение силы, которое она приобрела благодаря своим изменениям за лето, улетучилось в тот момент, когда Джинни увидела его.       Увидев прекрасные изумрудные глаза Гарри, когда он спускался из общежития для мальчиков на следующее утро, Джинни буквально выдохнула из легких. Каждая частичка ее тела кричала о том, чтобы она бросилась к нему, заключила его в объятия и призналась ему в своей безграничной любви здесь и сейчас.       Но Джинни отбросила это желание со всем самообладанием, на которое была способна. Чувство всепоглощающей желания, поднимающееся изнутри, сильно напугало ее. Его сильная и непреклонная природа напомнила Джинни о том, что она чувствовала, когда ее контролировал Дневник.       Однако, к счастью, ее страх был недолгим. Со временем непреодолимые желания стали исчезать. На смену им пришло чувство чистого тепла и безопасности, когда рядом оказывался грязноволосый мальчик. Хотя это не означало, что ее… влечение… к нему полностью исчезло.       Джинни больше не была дурочкой. Магия явно влияла на то, что она чувствовала по отношению к Гарри. Но она понятия не имела, что это может быть и почему оно проявляется именно сейчас, и поэтому изо всех сил старалась сдерживать его, изучая возможные причины в обширной библиотеке Хогвартса.       Именно в это время она лучше узнала Гермиону. Девушка с кучерявыми волосами была постоянным гостем в заваленных томами коридорах библиотеки Хогвартса и стала для Джинни сочувствующим ухом. Гермиона выслушивала страхи Джинни и подставляла ей плечо, на котором можно было поплакать.       По мнению Джинни, это было похоже на то, что сделала бы старшая сестра для своей младшей сестры. Это чувство только укрепилось, когда юная ведьма с пылом принялась помогать Джинни в исследовании ее неизвестного заболевания.       Незадолго до конца семестра им двоим удалось составить список правдоподобных вариантов. Несколько проницательных вопросов, заданных различным профессорам, еще больше сузили этот список. Оставалась неделя и они сократили список до трех вариантов: пробуждение ранее дремлющей линии крови вейлы; обладание новым предметом или сущностью, похожей на Журнал; или воздействие редкой магической связи, связавшей ее с тем, о ком она не могла перестать думать.       Первые два варианта были маловероятны. Родословная чистокровной Джинни, которую можно было легко найти в библиотеке, указывала на полное отсутствие наследия вейлы. Второй вариант исключался из-за высокой степени паранойи, которую она проявляла при взаимодействии с магическими артефактами. Оставался только третий вариант, и он легко подтвердился, когда она досконально изучила этот вопрос.       Каким-то образом жизненный долг, который Джинни задолжала Гарри за спасение из тени Риддла, трансформировался в нечто, называемое жизненной связью. Магические узы, которые связывали ее с ним до конца жизни и обозначали его как единственного человека, которого она могла по-настоящему полюбить в романтическом смысле. В книге также упоминалось, что, хотя эту связь можно ослабить, сделать это будет невероятно сложно и потребует больших затрат ресурсов, для чего понадобится помощь по крайней мере одного человека уровня мага-архитектора.       Эти откровения были подобны взрыву. Взбешенная Гермиона что-то лопотала о «контроле разума», «шовинистической магической чепухе» и «правах женщин», а затем забегала по библиотечному ряду, пока мадам Пинс громко не приказала старшей девочке замолчать.       Но после минуты, потраченной на переваривание информации, Джинни обнаружила, что чувствует себя совсем по-другому.       Если бы она была связана с кем-то вроде Драко Малфоя или даже милого и доброго Невилла Лонгботтома, то Джинни почувствовала бы тошноту в животе. Ни один из них никогда ее не интересовал и ей была бы неприятна мысль о том, что ее заставят любить против ее воли.       Однако быть связанной с Гарри — это было совсем другое. Ведь он был тем человеком, о котором Джинни мечтала с первого дня, когда увидела его. Джинни не чувствовала себя скованной цепями, но, когда на нее наложили Узы Жизни, ей казалось, что сама магия протягивает ей руку помощи.       Потому что, клянусь ледяным именем Морганы, Джинни нуждалась в любой помощи, которую она могла бы получить в этом отделе.       Половина девочек в школе уставились на Гарри, как только он вошел в комнату. Они сплетничали о том, как хорошо он выглядит в своей квиддичной мантии, какие у него потрясающие глаза и как он всегда, казалось, был полон уверенности в себе. Некоторые из старших девочек даже отмечали, что он почти созрел и Джинни была далеко не глуха к тому, как много раз Алисия и Анджелина Джонсон дразнили Кэти Белл по поводу того, что превосходное владение Гарри метлой указывает на его пригодность для ночных развлечений.       По сравнению со многими из них Джинни знала, что она не дотягивает до их уровня. Она была симпатичной, но не красивой, как Дафна Гринграсс или Сьюзен Боунс. Джинни могла быть спортивной и выносливой, но были девушки вроде Чжоу Чанг, которые были старше и спортивнее ее. И хотя Джинни была умна, Гермиона была намного умнее.       Что еще хуже, Джинни видела, как каждая из этих девушек смотрела на Гарри так, что у нее не оставалось сомнений в том, что каждая из них — потенциальная соперница за внимание парня.       Но узы жизни давали ей преимущество перед всеми ними. Потому что, хотя на данный момент связь была только односторонней — так и должно было быть, ведь Гарри не флиртовал с ней ни разу, — жизненная связь могла быть установлена только при наличии активного или скрытого влечения с обеих сторон.       Это означало, что на каком-то уровне Гарри Джеймс Поттер находил ее привлекательной и Джинни оставалось только найти способ заставить его увидеть это.       Закрыв книгу об узах, Джинни после долгого и душевного разговора сумела успокоить Гермиону и склонить ее к своей точке зрения. Джинни горячо поблагодарила девочку за оказанную помощь и лишь попросила, чтобы та пока держала это в секрете от Гарри. Пробормотав что-то о том, что личная жизнь Гарри так же сложна, как и все остальное в нем, Гермиона уступила желанию Джинни и пообещала не раскрывать ее.       Джинни отвернулась от календаря и встала с кровати. Она прошла в скромную ванную комнату, которую делила с братьями, и принялась за утреннюю рутину. По мере того, как она это делала, ее мысли переключились на другую тему, готовясь к тому, что будет дальше.       Приключение, в которое она отправилась с Гермионой и Гарри в конце года, показало Джинни, что она еще не достойна стоять рядом с ним. И он, и Гермиона были обречены на величие, которое заставит всех вокруг либо поднажать, чтобы не отстать, либо отступить и смотреть на них издалека.       Вытерев волосы полотенцем, Джинни направилась к личному учебному столу, стоявшему в тесном углу ее маленькой комнаты. Старые учебники и рукописные заметки по таким предметам, как древние руны, зелья и алхимия, лежали стопками с одной стороны. С другой стороны лежали массивные стопки нестандартных книг на самые разные темы — от биологии драконов до истории Темных Лордов в Европе.       Возможно, ее семья была бедной, но преимущество бедности в том, что у тебя вырабатывается привычка никогда не выбрасывать то, что может пригодиться в будущем. И различные книги, принадлежавшие ее старшим братьям, трое из которых уже закончили школу, никогда не продавались. Просто на случай, если однажды младшим братьям и сестрам понадобится материал.       Джинни имела доступ к внушительной домашней библиотеке. Она охватывала широкий спектр практических предметов, которые она могла использовать в своем стремлении к самосовершенствованию.       Джинни села за стол и взяла потрепанную книгу, которая когда-то принадлежала Биллу. Она открыла ее на измазанной странице и начала читать с того места, где остановилась накануне вечером.       — Первая полная стадия Окклюменции, — читала Джинни вслух, — это способность полностью скрывать свои мысли за непрозрачным барьером. Из трех основных стадий она самая легкая, и большинство людей могут достичь ее, приложив лишь немного усилий. Но, как и все навыки, он может быть улучшен, и конечной целью является достижение разума, который чувствует себя как открытая книга для пользователей Legilimency, но полностью не поддается влиянию любого внешнего источника.»       Громкий стук книги, с силой ударившейся о стену, разнесся по комнате отеля. Гермиона выругалась во всю силу своих легких, не заботясь о том, что ее кто-то услышал. «Кусок дерьма! Почему ты не можешь быть проще для понимания?»       Гермиона уставилась на упавшую книгу, ее грудь вздымалась от гнева.       Причина ее гнева была довольно проста: впервые в жизни она столкнулась с трудностями при чтении!       Такого с ней еще никогда не случалось. На самом деле, сама мысль о том, что такое может случиться, была настолько далека от реальности, что Гермиона даже не задумывалась об этом. Сама мысль о том, что Гермиона Джин Грейнджер, заядлый книжный червь и почти затворница библиотеки Хогвартса, может быть побеждена грудой книг… ну, это был полный бред, вот что это было!       Гермиона пожирала книги. Ежедневно! Неважно, были ли это еженедельные книги, которые родители посылали ей читать, или эзотерические трактаты по арканам, написанные какой-нибудь давно умершей ведьмой или волшебником двести лет назад. Все они поглощались и пополняли сумму знаний Гермионы с рвением, граничащим с религиозным.       Поэтому, столкнувшись наконец с ситуацией, которая противоречила этой логике, Гермиона была до крайности разгневана.       Ворча под нос очередные ругательства, Гермиона сердито посмотрела на стопку древних томов, аккуратно разложенных на столе в гостиничном номере. Эта стопка была источником всего ее нынешнего разочарования. Последние несколько недель она пыталась выучить различные языки, необходимые для чтения их содержания. И после долгих часов почти бесплодных занятий ей казалось, что ее голова вот-вот взорвется.       В голове Гермионы промелькнула шальная мысль о том, что, вероятно, именно так Рон чувствовал себя большую часть времени, когда готовился к их занятиям. Но если у Рона мозг болел, когда он пытался усвоить материал, предназначенный для их возрастной группы, то у Гермионы хорошо натренированный мозг превратился в кашу, стоило только попытаться выучить магический диалект древнегреческого языка за четыре недели. А ведь она даже не приступала к изучению магических диалектов иврита, санскрита или египетских иероглифов, не говоря уже о линейном письме. А!       О, как ей хотелось начать читать единственную книгу, написанную на современном английском — или даже книгу, написанную на современном французском — вместо того, чтобы ломать голову над диакритикой и нерациональными правилами. Но, увы, обе эти книги предполагали рабочее знание предмета, которым Гермиона пока не обладала.       В этот момент она глубоко сожалела о том, что в конце семестра отдала Маховик времени профессору Макгонагалл. Оставалось прочитать более тридцати книг, из которых только одна была начата, и Гермиона уже начала отчаиваться, что не сможет выполнить свою цель — закончить все до конца лета. А Маховик времени оказался невероятно полезен в исследовании состояния Джинни. А также помог Гермионе в исследовании других… вещей… представляющих личный интерес.       Но что сделано, то сделано, и отдать его после окончания года было частью ее соглашения на использование Маховик времени. Она отдала его с угрызениями совести, зная, что не выполнила ни буквы, ни духа своего соглашения с деканом Гриффиндора.       Вежливое покашливание вернуло неисправный мозг Гермионы к реальности. Это мягкое напоминание сообщило Гермионе, что другой обитатель комнаты заметил ее странное поведение и, несомненно, хочет найти ему объяснение.       Темно-карие глаза Эммы Грейнджер блестели с язвительным весельем, когда она изучала свою дочь.       — Знаешь, дорогая, когда я изучала греческий и латынь в Харрогейте, мне тоже хотелось вот так бросить свои книги. Но — и это может показаться тебе совершенно безумным — я, кажется, помню, что воздержалась от этого.       Гермиона почувствовала, как ее лицо покраснело от укоряющего тона матери.       — Успокойся, мама. На книги наложены защитные чары, которые не позволяют повредить их от небольшого броска, — язвительно ответила она. — Просто я сейчас очень, очень-очень раздражена. Вот и все.       — Ну, это хорошо. Я бы тоже хотела уметь бросать книги. Но важнее другое. Ты расстроена из-за этой книги? Или, может быть, твой блестящий ум беспокоит что-то другое?       Плечи Гермионы сгорбились от этих вопросов. Это была тема, которую она пыталась не затрагивать с родителями все лето.       Хотя она и сказала родителям, что книги были заданы ей директором в рамках специального проекта, она избегала говорить им, почему она так твердо решила выучить этот материал. В конце концов, рассказать родителям, что ты углубляешься в возможно запрещенные, опасные отделы магии, чтобы спасти мальчика, в которого ты влюблена, — не самый простой разговор.       После минутного колебания Гермиона закатила глаза и вздохнула. Она не сможет больше уклоняться от темы, если ее умная и высокообразованная мать продолжит расспрашивать ее, а затягивание разговора только создаст у женщины негативное первое впечатление. Это означало, что лучшим вариантом действий было бы признаться и узнать, что думает об этом женщина.       — Может быть, и то, и другое, мама. Это… сложно.       В ответ мать Гермионы приподняла тонкую бровь.       — И это не то, с чем твоя бедная, пожилая, не имеющая магического образования маггловская мать могла бы тебе помочь?       — Нет! Я вовсе не это имела в виду, мама! — Гермиона задыхалась от возмущения. Обычно ее родителей не беспокоило отсутствие места в магическом сообществе, но иногда, как сейчас, Гермиона не была в этом уверена. — Это… это… ну, честно говоря, часть из этого ты действительно не поймешь. По крайней мере, без образования в эзотерических отраслях магической теории. Но часть из этого, гм, ты могла бы…       — Хорошо! Расскажи, и, возможно, я смогу помочь тебе, — Эмма осторожно похлопала по свободному месту на кровати рядом с собой и жестом велела Гермионе двигаться. — Теперь иди, отнеси эту несчастную книгу и положи ее обратно на стол, где ей и место. Затем присоединяйся ко мне на кровати.       Гермиона сделала то, что ей было велено, ее руки нервно двигались, когда она брала в руки древний фолиант. Поставив закладку на место и положив его гораздо аккуратнее, чем если бы она была одна, Гермиона запрыгнула на кровать рядом с матерью и внимательно осмотрела женщину.       Эмма Грейнджер обладала простодушным обаянием, которое сияло в ней даже в сорок четыре года. У нее были мягкие каштановые волосы, великолепные карие глаза и фигура, способная покорить мужчин на двадцать лет моложе. Отец Гермионы, Дэн, часто сетовал на то, что никто не обращает на него внимания, когда рядом находится его жена, а в одной из своих шуток он умолял Гермиону никогда не становиться такой женщиной, как ее мать, чтобы не исчезнуть совсем.       Рассказывая эту шутку, он заработал несколько больше, чем парочку лёгких ударов по плечу от обеих женщин за эти годы. Но его чувство всегда оставляло теплый отклик в сердцах обеих. Он был глупым и часто странным, но он действительно любил свою жену и дочь таким странным способом. Эмма часто говорила, что то, что он продолжает использовать эту шутку, свидетельствует о том, что ей еще не удалось как следует приучить его к дому. На что Дэн придумывал какой-нибудь дерзкий ответ, который часто приводил к тому, что оба взрослых исчезали в своей комнате на полчаса или больше.       И все же в глубине души каждый раз, когда Гермиона слышала эту шутку отца, какая-то часть ее переживала, что желание отца может исполниться. Что она никогда не расцветет в красивую женщину, как ее мать, и навсегда останется простой, скучной девушкой.       Поздний скачок роста, начавшийся примерно за месяц до окончания семестра, наконец-то начал менять ситуацию. Гермиона почувствовала, что ее фигура начала становиться соблазнительной, больше похожей на то, что интересовало мальчиков, в то время как увеличение размера ее бюста потребовало похода по магазинам с матерью в начале лета перед семейной поездкой. Но пока было слишком рано судить о том, помогут ли эти изменения Гермионе стать такой же красивой, как ее мать, поскольку другие проблемы Гермионы, такие как слишком большие передние зубы и невыразительные волосы, продолжали сохраняться.       Как будто зная, о чем думает ее дочь, Эмма протянула руку и заправила выбившийся клок волос за ухо Гермионы.       — Милая, тебе не стоит беспокоиться о том, как ты выглядишь. Ты самая добрая, самая мягкая душа, которую я когда-либо знала, и ты не так уж непривлекательна, как тебе кажется.       — Ты так говоришь, потому что ты моя мама, — надувшись, сказала Гермиона. Это был не первый раз, когда она слышала от этой женщины подобные слова, и она больше не была шестилетним ребенком, который верил всему, что говорила ее мать.       — Нет! — с усмешкой сказала Эмма. — И, хотя я могу быть твоей матерью и по-матерински гордиться тобой, моя дорогая, у меня есть доказательства своей правоты.       — Доказательства? Какие доказательства ты можешь… — Голос Гермионы прервался, когда она почувствовала, как ее глаза расширились от ужаса. — О нет. О, пожалуйста, нет, пожалуйста, только не говори, что ты знаешь о прошлом лете!       Глаза Эммы сверкнули, и она прикусила нижнюю губу от удовольствия.       — Ну, я только собиралась упомянуть о том, как те два молодых парня в холле приклеились глазами к твоей попке, когда мы только приехали сюда несколько дней назад, но если ты хочешь поговорить о твоем маленьком поцелуе прошлым летом…       — Нет! Нет, нет, совсем нет, мам. Этого никогда не было, — Ее лицо покраснело, Гермиона попыталась зарыться головой в свои руки. — Это был просто глупый момент, вот и все. Он сказал, что уезжает на следующий день, и что он думает, что я красивая, и что он хочет сделать мне подарок перед отъездом. Я не думала, что на самом деле он имел в виду…        — Что он хотел поцеловать тебя?        — Да! Именно! — Гермиона оттолкнула себя от матери, чтобы сделать выразительный жест руками. — В конце концов, это… это не то, чтобы я была действительно заинтересована в нем или что-то в этом роде. Мы были знакомы всего несколько дней. И не похоже, что этот поцелуй был долгим.       Забавная улыбка Эммы в адрес дочери была более чем широкой. В глазах женщины плясало веселье, когда она продолжала безжалостно дразнить свою дочь.       — О, мои извинения, дорогая. Я не знала, что нежные поцелуи в течение почти пяти минут, перерыв, чтобы перевести дух, а затем еще десять минут под полной луной уже не считаются долгими. Боже мой, как изменились времена с тех пор, как я был молода.       — Как ты вообще… О, Боже! Мама! Ты шпионила за мной?       — Вовсе нет. Я предпочитаю думать об этом как о каталогизации романтических эскапад моей дочери, чтобы потом вспомнить.       — Ты шпионила! Ты действительно шпионила за мной!       — О, тише, дорогая, ничего страшного. Родители по всему миру делают это, когда их несовершеннолетние дети тайком покидают гостиничный номер ближе к полуночи, — в тоне Эммы прозвучали нотки раздражения, и, услышав это, Гермиона поморщилась от стыда за свой маленький проступок. — Кроме того, я могла бы прервать тебя в самом разгаре, а не молчать до сих пор. Ты бы предпочла такой сценарий?       Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но ничего не вышло. Ее уставший мозг, должно быть, дошел до предела, потому что она не смогла придумать никакого опровержения на предложение матери. Все, что ей удалось сделать, это пробормотать угрюмое «нет» и закрыть рот со звучным щелчком.       Чувствуя себя так, словно ее лицо пылает, Гермиона подтянула колени к груди, чтобы полностью скрыть лицо от посторонних глаз. Эта ночь, какой бы веселой она ни была, была тем, что Гермиона хотела бы забыть. Она хотела, чтобы ее первый поцелуй что-то значил. Чтобы он исходил от мальчика, в которого она была влюблена и который, как она думала, тоже мог ей понравиться.       Но вместо этого она просто пошла и отдалась какому-то… какому-то незнакомцу, которого встретила во время каникул с родителями.       Мальчик, о котором шла речь, был очарователен. Высокий для своего возраста, с зелеными глазами и темно-черными волосами, которые напомнили Гермионе кого-то другого. Его имя было каким-то обычным, вроде Джеймс или Артур, и не запомнилось Гермионе после окончания лета.       А вот поцелуй… это было приятно. Настолько приятным, что Гермиона потеряла себя в нем. Она обвила руками его шею, представляя, что губы ее сжимает мальчик ее мечты, а не мальчик, держащий ее в своих объятиях. Но после нескольких минут чистого блаженства, когда Гермиона отстранилась, чтобы посмотреть в блестящие изумрудные глаза Гарри, крапчато-зеленые глаза, встретившие ее взгляд, разрушили иллюзию и вернули Гермиону в реальность.       Вскоре после этого она выбежала из здания, успев пожелать мальчику счастливого пути, а затем в слепой панике побежала обратно в свой номер. Именно в тот вечер Гермиона поняла, что ей нравится ее лучший друг. Откровение, которое чуть не заставило ее сердце разорваться при следующей встрече с ним, и которое до сих пор заставляет ее тело нагреваться при каждом его приближении.       Проклятое половое созревание сделало ее такой! На следующий день и многие последующие дни Гермиона горько проклинала тот факт, что у женщин оно наступает раньше, чем у мальчиков.       В начале семестра Гермиона попросила маму рассказать ей о пубертатном периоде с медицинской точки зрения, и в библиотеке Хогвартса ей удалось найти эту тему. Но кроме того, что Гермиона выучила несколько полезных заклинаний, таких как противозачаточные и смазывающие чары, она узнала, что долгосрочная магия, имеющая дело непосредственно с более тонкими механизмами тела живого организма, как правило, запрещена. И что до сих пор никому не удалось разработать заклинание, которое могло бы остановить или ослабить действие гормонов.       Попутно Гермиона была очень возмущена тем, что никто не рассказал ей о чарах, уменьшающих боли, вызванные менструальным потоком. Узнав, что это было общеизвестно среди ведьм, и что все остальные полагали, что она тоже знает об этом, Гермиона стала лишь вишенкой на вершине и без того несладкого пирога.       Несмотря ни на что, причина, по которой такие заклинания были запрещены, была связана с тем случаем, когда Локхарт исчез кости в руке Гарри на втором курсе. Ведь если гексы, чары и заклинания Трансфигурации, временно воздействующие на живые организмы, были обычным делом, то настоящие целительные заклинания и долгосрочные ритуалы, способные навсегда изменить тело человека, зачастую несли в себе огромный риск при неправильном применении. Незначительные исцеляющие чары обычно были пределом того, что большинство ведьм и волшебников могли сделать, не вызвав ничего подобного казусу Локхарта.       — Судя по твоему виду, дорогая, похоже, что ты пыталась уйти в себя, чтобы успокоиться. Это довольно подозрительно, когда речь идет о мальчике, который ничего для тебя не значит, — Эмма сузила глаза, глядя на свою дочь. — Хм… Если я не ошибаюсь в своих догадках, это, вероятно, означает, что здесь замешан другой очаровательный молодой человек. Например, некий мальчик с, ну, не знаю, блестящими зелеными глазами и копной лохматых черных волос?       Гермиона подняла голову и в шоке уставилась на свою мать, пораженная тем, что ее так легко провели.       — Как ты догадалась об этом так быстро? Я никому об этом не говорила! И никто другой мне тоже ничего об этом не говорил.       Эмма снова тихонько рассмеялась и покачала головой.       — Это потому, что я твоя мать, дорогая. А также потому, что я гораздо более опытна в таких делах, чем ты.       Затем пожилая женщина наклонилась поближе и ткнула свою дочь в бок, где было щекотно, заставив Гермиону подпрыгнуть.       — Кроме того, — сказала Эмма с плохо скрываемым весельем. — то, как ты смотрела на него, когда мы забирали тебя с платформы несколько недель назад, было верным признаком. Я и раньше слышала, что можно делать коровьи глаза, но никогда не видела этого, пока не увидела выражение, ожившее на твоем лице.       Гермиона застонала. Неужели она действительно была настолько очевидна? Она была так уверена, что никто не знает о чувствах, которые она испытывает к своему лучшему другу. Даже Джинни, которая следила за Гарри как ястреб, или Лаванда, которая, казалось, всегда знала, когда в Хогвартсе появлялась новая пара, не смогли разгадать ее.       Эмма взволнованно похлопала Гермиону по руке и подсела ближе к кровати.       — Теперь расскажи мне все о нем. Ты уже говорила с ним об этом? Держала его за руки? Или целовалась с ним? Я знаю его только как милого мальчика, с которым ты общаешься, а не как возможного парня, и мне нужны все сочные подробности!       Застонав в очередной раз и удивляясь, как ее вообще втянули в этот разговор, Гермиона начала говорить. Сначала медленно. Постоянные прерывания со стороны матери в виде вопросов и радостных визгов нарушали темп Гермионы.       Однако после нескольких минут такого поведения Гермиона, в конце концов, достигла своего предела. Она бросила взгляд на женщину, которая вела себя совсем не по возрасту, и выражение лица которой сейчас напоминало выражение ребенка, которого заперли на шоколадной фабрике.       — Как я и говорила, мама, — раздраженно пробурчала Гермиона. — Да, я действительно считаю, что у Гарри стройный зад. И мне нравятся его волосы, и его широкие плечи, и то, как красиво смотрятся его зеленые глаза при любом освещении, и все остальное в его теле, что я могу увидеть или потрогать. Но ни одна из этих вещей не является причиной, почему он мне нравится!       — Тогда в чем же причина? Потому что, судя по всему, ты уже говоришь о нем как о блюде, — сказала Эмма горловым тоном, которого Гермиона никогда раньше не слышала от этой женщины. — Я удивлена, что ты еще не попыталась его съесть, если он хоть наполовину так привлекателен для тебя, как кажется на первый взгляд.       Гермиона посмотрела на мать и подумала о том, чтобы остановиться на этом. Это было бы очень обидно, если бы пожилая женщина подтолкнула ее, когда Гермиона просила не делать этого.       Но после нескольких секунд раздумий Гермиона решила продолжить разговор. Потому что, хотя она действительно чувствовала раздражение на свою мать, Гермиона также чувствовала благодарность. Говорить о своих чувствах с кем-то другим, как сейчас, было… приятно. Наконец-то она смогла выкинуть все это из головы и рассказать о своих чувствах кому-то, кто не осудит ее за то, что она чувствует то, что чувствует.       Гермиона рассказала матери все. Она рассказала о том, как сильно сжалось ее сердце, когда Гарри, рискуя жизнью, спас ее от тролля на первом курсе Хогвартса. О том, каким он был добрым и храбрым, хотя часто думал, что он не такой. И что бы ни случилось, Гарри всегда старался поступать правильно. Даже если это означало, что вся школа его ненавидела или обзывала.       Ее мать уже слышала часть этих историй; Гермиона написала об инциденте с троллем на следующий же день, и невозможно было скрыть то, что произошло из-за василиска. Не так часто они с родителями писали друг другу. Но Гермиона рассказывала об этом только в письмах, и даже ее собственное исчерпывающее письмо не могло вместить всех деталей.       Пока она говорила, Гермиона думала о том, как похожи ее слова на те, что озвучила Джинни во время аналогичного разговора в библиотеке Хогвартса. Восхищение рыжеволосой девушки их общим любовным интересом было точно таким же, как и у Гермионы. И уже не в первый раз Гермиона задумалась, не было ли ошибкой не говорить Джинни о своем влечении к Гарри. Ведь хотя Гермиона и не солгала, она все же упустила правду.       Она сказала об этом своей матери и была удивлена реакцией женщины.       Эмма застонала и плюхнулась на кровать, закрыв глаза рукой.       — Опять проклятие Грейнджер! — она драматично вздохнула и взмахнула другой рукой в воздухе. — То, о чём ты говоришь, похоже на то, что произошло с твоим отцом и мной, когда мы впервые встретились на старших курсах.       Гермиона навострила уши: она не раз слышала историю о том, как встретились ее родители, но никто из них никогда не упоминал о любовном треугольнике.       Но, прежде чем она смогла продолжить эту тему, ее мать отмахнулась от нее.       — Мы можем поговорить о старой истории позже, дорогая. Это долгая история, наполненная большим количеством секса и драмы. А пока расскажи мне побольше об этой Джинни и о том, почему она заинтересовалась Гарри. Тогда я смогу помочь тебе придумать, как показать ему, почему ты — лучший выбор!       — Но, но… нет! Это не то, чего я хочу, — сказала Гермиона, качая головой.       — Не то? — Впервые с начала обсуждения на лице Эммы Грейнджер появилось выражение замешательства.       Гермиона сглотнула. Вот он. Момент истины и настоящая причина, почему она до сих пор никому не говорила о своих чувствах.       — Потому что… ну… что если… что если я действительно не хочу, чтобы это случилось? — тихо сказала Гермиона, — Что если вместо этого я хочу третий вариант?       Это был самый главный вопрос, когда речь зашла о ее чувствах к лучшему другу. Секрет, которым она ни с кем не делилась, и настоящая причина, по которой Гермиона чувствовала себя виноватой в том, что не поговорила с Джинни об их общем влечении к Гарри.       Но этот момент, с матерью, показался ей возможностью наконец-то высказаться. Поэтому самым робким голосом, который она использовала еще до того, как попала в Хогвартс и узнала свое место в мире, Гермиона озвучила желание, которое похоронила глубоко внутри себя.       — Что, если по какой-то причине я буду не против, если он… если Гарри будет встречаться с нами обоими? Одновременно. И с нашего обоюдного согласия.       Мать Гермионы медленно села прямо. Пожилая женщина подняла руки и мягко положила их на плечи дочери, пристально глядя ей в глаза.       — Гермиона, милая. Я знаю, что мы уже говорили о сексе и о том, что ты должна делать, когда чувствуешь влечение к кому-то, поэтому у меня к тебе очень важный вопрос. И мне нужно, чтобы ты была абсолютно честна со мной в этом вопросе.       Гермиона кивнула головой.       — Конечно, мама.       В воздухе повисла пауза. Затем Эмма Грейнджер произнесла свой вопрос со всей грацией слона, исполняющего балет.       — Ты лесбиянка? Или бисексуалка? Потому что если это так, то я совершенно не против! Мы с твоим отцом будем любить тебя, несмотря ни на что.       У Гермионы отвисла челюсть. Она мотала головой из стороны в сторону в ответ на шквал вопросов матери.       — Нет! Не то чтобы в этом было что-то плохое, но, ох, конечно нет! То есть, хотя я и нахожу других девушек, чисто эстетически, красивыми, особенно если я вижу их… ах! То есть, нет, я не считаю девушек привлекательными именно в этом смысле!       Эмма пожала плечами и позволила своим рукам упасть с плеч Гермионы.       — Ну что ж. Я действительно на мгновение понадеялась, но, думаю, ты не унаследовала это от своего отца или меня.       — Ты — что?       То, что ее мать беззаботно сообщила о таком огромном откровении, окончательно добило ее. И без того слабый мозг Гермионы, перегруженный учебой и откровениями с матерью, полностью отключился, и она уставилась на женщину в недоумении.       Но вместо того, чтобы более подробно рассказать об огромной бомбе, которую она только что бросила, женщина просто снова отмахнулась от шока Гермионы и не стала обращать на него внимания.       — Как я уже говорила, дорогая, мы сидим здесь, чтобы поговорить о тебе, а не обо мне или твоем отце. Я расскажу тебе все о своем прошлом — и о прошлом твоего отца тоже — в другой раз, но сейчас я хотела бы услышать больше о тебе. Я просто хочу, чтобы ты знала, что все, что ты мне расскажешь, не будет шоком, и что я буду поддерживать твою личную жизнь, как бы ты ни решила ее продолжать.       Чувствуя себя так, словно весь ее мир только что перевернулся с ног на голову — ведь никогда за миллион лет Гермиона не ожидала такого откровения из уст своей матери — Гермиона тупо кивнула в знак согласия. Какая-то ее часть недоумевала, куда подевалась вся эта информация, когда ее родители сели и заговорили на эту тему после первого года обучения в Хогвартсе, а другая часть пыталась записать информацию для будущего анализа, как только ее мозг найдет способ перезагрузиться.       С положительной стороны, гигантское откровение Гермионы, из-за которого она переживала весь прошлый год, уже не казалось таким страшным. Ведь если и её мать, и её отец, очевидно, испытывали влечение к представителям одного и противоположного пола и нашли способ наладить отношения на протяжении почти двадцати лет брака… это как-то заставляло её собственную проблему казаться мелкой по сравнению с этим.       Сделав успокаивающий вдох в попытке вернуть мозг к некоторому уровню функциональности, Гермиона сделала прыжок веры и рассказала матери о том, почему она возражала против попытки монополизировать привязанность Гарри.       Ее мать сначала была в шоке, но довольно быстро вернулась в нужное русло и помогла Гермионе все обсудить. И оказалось, что у женщины было много советов на эту тему. Слова, которые Гермиона запомнила и решила использовать в качестве основы для того, чтобы в будущем сделать свой собственный шаг к Гарри.       Даже если самая странная часть всей этой ситуации, которая довела ее многоопытную мать до слез смеха, заключалась в том, что Гермиона должна была каким-то образом убедить Гарри, что встречаться по обоюдному согласию с несколькими девушками одновременно — это нормально.       Это была отсталая идея. И она не нашла бы большого признания ни в маггловском, ни в магическом мире. Но если немного повезет — и приложить массу усилий, — Гермиона была уверена, что сможет убедить Гарри попробовать. Потому что, хотя больше половины Хогвартса могли быть заинтересованы в свиданиях с Гарри Поттером, а многие девушки были сексуальнее или красивее ее, у Гермионы было два огромных преимущества перед всеми ними.       Несколько часов спустя Гермиона со слезами на глазах — но счастливая — вернулась к учебе. Она должна была выяснить, что стоит за Игрой смерти. Даже если на изучение языков и чтение материала, который дал ей Дамблдор, уйдет двадцать лет, она все равно добьется своего!       Но, возможно, не менее важно и то, что Гермиона воспользуется этим годом, чтобы наконец-то добиться расположения зеленоглазого мальчика своей мечты. Ей надоело ждать и скрывать свои чувства. И если все пойдет по плану, который она уже начала вырисовывать в своем воображении, то Гермиона будет не единственной, кто обретет счастье в его объятиях.       Хотя небольшое предупреждение матери по этому поводу не давало ей покоя. Если Гермиона и Джинни согласятся делить Гарри, им нужно быть осторожными, чтобы какая-нибудь сволочь не подумала, что они тоже могут влезть в это дело и попытаться увести Гарри.       Далеко-далеко, в теплой Коста-Рике, буйная толпа волшебников и ведьм заполнила скромный стадион. С потолка спускались баннеры с лицами и фигурами серьезных молодых людей, которые двигались так, как это делают фотографии мира волшебников. В центре стадиона, где, по идее, должны были проводиться спортивные соревнования, трое из изображенных на знаменах молодых людей сжимали свои жезлы и стояли перед тремя возвышающимися подиумами.       — Узрите, дамы и господа, вашего Международного чемпиона по дуэли среди молодежи 1994 года! — воскликнул громкий голос. Толпа ведьм и волшебников завыла и закричала, пока диктор продолжал говорить. — Чемпион этого года не должен быть сюрпризом. В конце концов, она великолепна и очаровательна, и последние два года подряд занимала первое место в рейтинге дуэлянтов! А теперь поприветствуйте единственную! Неповторимую! Флёр Делакур!       Улыбаясь, молодая женщина взмахнула рукой, и толпа пришла в восторг от ее представления. Мужчины и женщины выкрикивали ее имя, некоторых пришлось сдерживать охране стадиона, когда они пытались ворваться на сцену. Не обращая внимания на их выходки, она одним грациозным шагом ступила на чемпионский подиум, победно подняв свою палочку.       Но пока международная толпа волшебников и ведьм продолжала ликовать и скандировать ее имя, Флер обнаружила, что мысли ее уже далеко. Эта сцена была лишь одной из многих в ее жизни и представляла собой лишь маленький шаг на ее будущем пути к успеху. На горизонте маячил более крупный и престижный этап.       Ослепительная улыбка Флер сверкала под яркими лучами прожекторов, когда она представляла себе свою грядущую славу в Англии. Титул чемпиона Трех Волшебников будет принадлежать ей, и никто не сможет встать на ее пути.