Горькие искры любви, мерцающие сквозь сладость вечного покоя

Император полулежал на своей постели, опираясь локтем о расшитую подушку. Он сбросил с плеч свою мантию, снял украшающий его голову убор. Его волосы растрепались, едва сдерживаемые тонкой лентой, и пряди упали вниз. Его лицо было крайне бледным, и как будто еще более худым, чем обычно, а его темные глаза казались еще темнее на этом бледном фоне. — Что с Вами, Ваше Величество? Вам дурно? — спросила тревожно Куан Лу, войдя в зал и взглянув на него. — Я устал, — ответил он. — Я очень устал. Я почти смертельно устал. Но это пройдет. Куан Лу, расчеши мне волосы. — Хорошо, конечно же, Ваше Величество. — Ты моя невеста… Ты согласилась выйти за меня замуж сегодня. Ты можешь называть меня по имени. — О, Ваше Величество… — она запнулась. — Вы простите меня, если я не сразу смогу это сделать? Это слишком… странно и непривычно для меня. Я еще не могу поверить. — Конечно, я понимаю тебя. Ничего страшного… Она взяла гребень, распустила ленту на его волосах и стала медленно расчесывать их. Он откинул голову и прикрыл глаза. Она распрямила все длинные белые пряди и скрепила сзади простою заколкой. — Спасибо, Куан Лу, — сказал он, приподнялся и сел на краю постели. — Дай руку. Она протянула руку. На пальце сияло подаренное им кольцо. Он разглядывал кольцо некоторое время. Потом поднял на нее глаза, улыбнулся и посадил ее рядом с собою. — Тебе понравился праздник? — спросил он. — Да, он был совершенно прекрасен. Жаль, что Вы так устали… — Вызывать все эти души из небытия — это требует многих сил. Хорошо, что ты мне помогаешь. Я рад, что они пришли. Что они были так приветливы и так любезны. Я рад был говорить с ними. Я рад был их видеть. Вчера я сказал тебе, что ради этого можно даже умереть — а уж устать ради этого точно можно. Ты знаешь, что с самого начала я делал это все, искал это заклинание по всему миру, по всем тайным писаниям, придумывал сам и пытался проникнуть в дебри небытия — только ради одной из них, только ради матери. Но когда уже я овладел им, то захотелось увидеть всех. Кажется, мать была также этому рада. — Она была этому рада. Ее лицо светилось от счастья, когда все, даже Ваши старые враги, даже Императрица приветствовали Вас. Она готова была расточать благодать на всех. Она сказала мне, что она счастлива. Она сказала, что счастлива, кажется, больше, чем могла когда-либо ожидать от вечного покоя и безмятежной радости запредельного мира. Она даже плакала от счастья. — Правда? Она так сказала тебе? Мне она не призналась в этом, хотя я видел порыв чувства, светившийся в ее глазах. Это были слезы… Я и сам плакал, глядя на нее. Увы, при жизни мы успели посмотреть друг другу в глаза слишком недолго… Лишь в тот момент, когда она умирала у меня на руках, а императрица Ту Яо еще не совсем оправилась от ее удара для повторного нападения… То, что Ту Яо теперь улыбалась ей и пожимала ее руки, это наполняло меня не то что гордостью, а каким-то почти злорадством. Я, сын Су Ли, был последним из рода Крылаток — и так, как поклялся ее отец перед смертью, я уничтожил всех ее врагов… Он предрек тогда, что если хотя бы один останется — он отомстит. Я отомстил. Но месть пуста. Ты уничтожаешь всех — и чувствуешь лишь пустоту. Нет, вот это великолепное примирение, эта всеобщая радость, когда бывшая гонительница обнимает приветливо ту, кого раньше так ненавидела, — на пиру, устроенном ее сыном, занявшим престол, за который она так боролась… — он поднес руку ко лбу и болезненно сжал виски. — Словом, я чувствовал злорадство. Не доброе чувство. Быть может, зря. Почему она не сказала мне, что счастлива?.. — Я думаю, она не хотела Вас тревожить своим несвойственным для умерших порывом чувств. — Не хотела меня тревожить? Забавно… Вдруг подумал… Наверно я выгляжу слишком слабым — наверное даже жалким, раз все опасаются меня тревожить. Ты не хотела меня тревожить, и потому не рассказала о Цзин Ми. И она сама также не хотела меня тревожить. В итоге же я встревожился не на шутку. Но получилось удачно. Хорошо, что это была она. Все были счастливы ее видеть — все знали ее, всем она была дорога. Она украсила собою праздник. Без нее бы, быть может, он не был настолько полным. — Это правда, Ваше Величество. Благодаря ней, кажется, многие из пришедших испытали порывы чувств, не свойственные отправившимся в страну вечного блаженства… И это придало празднику полноту. Но прошу Вас, простите меня за то, что я не сказала Вам. Я, по правде, не могла поверить, что Вы ее не узнали. Я думала, Вы зачем-то специально скрываете это. Вы правда не узнали ее? — Да, Куан Лу. Я правда ее не узнал. — Вы любили ее когда-то! Вы говорили, что живете лишь для нее… — Да, это верно, я правда ее любил. — Вы разлюбили ее?.. — Я… да… я больше ее не люблю. Я разлюбил ее. И теперь могу просто радоваться тому, что она так мила и прекрасна, и что она пришла и наполнила яркостью наш праздник… — Как это… удивительно… — Удивительно? Почему же? Хотя, впрочем, это на самом деле удивительно. Я прочел как-то в одной тайной книге, что бессмертные, раз полюбив, никогда уже не могут разлюбить. Это непреложный закон. Как нелепо. Почему это тайное знание? Почему никто из нас не догадывался об этом? Мы ждали перемен в чувствах, надеялись, что кто-то, кто не любит нас, нас полюбит, надеялись, что можно что-то переменить в себе… Но это непреложный закон. Только смертные способны полюбить и разлюбить, потому что их любовь слишком часто бывает заблуждением и обманом. Мы же видим сразу суть — и силою судьбы избираем навеки того, кому принадлежит наше сердце… Жестокая судьба, если это чувство не взаимно… — Это действительно так? Да, я чувствовала всегда, что это так… Но тогда как же… Как же Вам удалось разлюбить — если Вы действительно разлюбили? — Куан Лу, ты ведь знаешь меня давно. Скажи, похож ли я на других? — Нет, Вы сильно отличаетесь от других, Ваше Величество! — Я менялся за то время, как ты знаешь меня? — О да, мне казалось, что Вы не раз менялись. Изменялся и Ваш характер, и Ваши решения… — А другие менялись? — Если и менялись немного, то совсем не так заметно, как Вы. А скорее не менялись вовсе, лишь отчетливей проявляли себя. — Значит, я могу то, чего не могут другие небожители… Он встал и прошелся по залу. Потом обернулся и вновь взглянул на Куан Лу словно бы с тайной гордостью. — Я способен измениться — и я изменился. И я разлюбил ее. Настолько, что даже забыл ее лицо. Куан Лу смотрела на него. Но на лице ее не было радости, а вновь лишь тревога и страдание. — Это печалит тебя, Куан Лу? Почему это тебя печалит? — спросил он. — Это немного пугает меня — то, что Вы можете так измениться… — Ты боишься, я вдруг стану таким, что перестану вызывать у тебя желание сделать для меня все, что угодно? — Нет. Я этого не боюсь, это невозможно. Но все же мне почему-то страшно. — А вот смертные, чьи жизни коротки, как мимолетный сон, вовсе не страшатся своих непрерывных изменений. Они готовы обещать друг другу и вечную любовь, и давать священные клятвы, даже зная о том, что все может измениться в следующее мгновение. Какая божественная готовность… — Ваше Величество, я готова поклясться Вам, что мои чувства к Вам не изменятся никогда. Но я не смертная — и значит это правда… Они не изменятся. Он улыбнулся ей. — Спасибо тебе, Куан Лу… — произнес он. Потом замолчал, прошел до дверей зала и взглянул на небо. — Наступила ночь. Все гости давно разошлись. Пора зажигать в небе звезды… — Вы слишком устали сегодня, Ваше Величество. Мне кажется, небеса сегодня смогут пережить одну беззвездную ночь… — Скажи, — продолжил он, словно не слушая. — Что ты думаешь делать с этими искрами, которых тебе подарили сегодня так много?.. — О, они так прекрасны… Они прекрасны. И притом, они таят в себе столько силы — что Вы показали столь наглядно, вернув Цзин Ми при помощи одной из них цветное зрение. И каждая из них так особенна и напоминает о том, кто ее подарил. Взяв этот кусочек света в руки, словно чувствуешь его присутствие. — Так они все разные? — О да. Я чувствую их различие. — Чью же, в таком случае, ты пожертвовала ради зрения Цзин Ми? — Ах, ее матери конечно, Цзи Фень. — Цзи Фень! Это, должно быть, была самая сильная искра из всех. А я удивился, насколько все быстро случилось. Конечно, такая мощь! Думаю, теперь Цзин Ми будет различать цвета даже лучше, чем прежде, и видеть мир куда более насыщенным. Хорошее вознаграждение за тысячу лет серой тусклости… Неудивительно, что она выглядела столь пораженной и поглощенной этим новым видением… Ты сделала ей большой подарок, Куан Лу! — Я рада, если это так! — Не хочешь ли ты еще пару этих искр пожертвовать ночному небу? Превратить их в звезды — чтоб горели в память о сегодняшнем дне? — Ваше Величество, это было бы прекрасно, это было бы великое счастье! — Куан Лу, ведь сегодня ты стала моей невестой. Мы назначили дату свадьбы. Я хочу, чтобы память об этом была написана на небесах. — О да, я тоже этого хочу! — Пойдем же тогда, пойдем же зажигать звезды, — сказал он и увлек ее в ночное пространство за собою.