Простая история

– И…г…р… – послышались издалека невнятные звуки, в которых с трудом можно было различить единое слово. Пустоту тишины заполнил непонятный и непривычный шум. Где-то на периферии сознания крепло острое чувство жажды. Все это было в высшей степени странно. – Игорь… – уже отчетливее повторил кто-то. Голос был как будто знакомый. Вот только чей именно? – Игорь… – попытался опять голос негромким, но призы́вным, почти умоляющим полушепотом. – Ты меня слышишь? Гром не хотел слышать. Ему казалось, что так быть не должно. Он ходил по черному бесконечному городу, плыл в его пропахшей кровью темноте и видел уродливых существ. А потом Разумовский, который вел себя как настоящий псих, умер прямо у него на глазах. И что-то пошло не так… – Игорь, пожалуйста, – голос оказался совсем близко. – Если ты здесь, со мной, сделай что-нибудь… Гром попытался. Веки были тяжелыми, словно налитыми свинцом. Под ними угадывался какой-то свет, но после непроглядного мрака он не вызывал ничего кроме отвращения. Губы не двигались, как будто склеенные вместе или даже зашитые. С трудом разлепив их, Игорь хотел что-то сказать, но вдруг обнаружил, что говорить не может. Во рту жгло, горло раздирало от сухости, словно туда насыпали раскаленного песка. Отчаянно, невыносимо хотелось пить. – Игорь! – воскликнул женский голос с очевидным и все же радостным волнением. Что-то легко коснулось его руки, потом – головы. Веки рефлекторно дернулись, приоткрывая завесу небытия, тело вдруг стало тяжелым и онемевшим. Невероятным усилием воли Гром разлепил наконец губы и прохрипел свистящим шепотом: – Во… ды. Силуэт напротив задвигался. Что-то прохладное оказалось у подбородка, чужая ладонь приподняла его голову, и он едва не захлебнулся, делая первый глоток. После второго и третьего жажда слегка отступила, однако все равно продолжала царапать и сдавливать глотку. – Слава богу! – облегченно выдохнула Юля – а это была именно она, – и осторожно сжала пальцы Игоря своей ладонью. – Ты лежал, неподвижно; мне показалось, что-то происходит, и я… – Юля умолкла, словно не зная, какие слова подобрать. Постепенно, но очень медленно ее размытая фигура начала обретать более четкие очертания: ярко-красные волосы, тонкие плечи, какое-то большое голубое пятно – наверное, кофта. На заднем плане расплывалось беловато-бежевое марево с блестящими кругами, то появлявшимися, то исчезавшими, а еще виднелось странное прямоугольное отверстие. «Окно, – наконец подсказал внутренний голос в голове у Грома. Это окно Игорю не понравилось – такие же бывают в допросных. – Ты был в отключке пять дней… А потом к тебе никого не пускали, – снова продолжала Юля, беспокойно сжимая Игореву ладонь. – Игорь..? Помнишь что-нибудь? Гром помнил. Воспоминание о брызжущей крови, темных подтеках на шее и сухих испачканных губах пульсировало в голове необыкновенно яркой и живой вспышкой. Тошнотворная растерянность заполнила разум, вцепилась в каждый нерв, дергая его как струну, и мозг начал лихорадочно соображать. Стоп, нет. До этого, еще раньше, было другое: горящие строительные леса, снопы искр и дым, Чумной Доктор, прицеливающийся из огнемета… – Где… Разумовский? – спонтанно выдал Игорь прежде, чем успел осознать, что именно хочет спросить. – Что..? – растерялась Юля, перестав поглаживать его руку своей. – Что… Причем тут он? – Чумной… Доктор, – произнес Гром вместо нормального ответа. Язык еле ворочался во рту. Кажется, он нес полный бред. – Игорь, – с настойчивой заботой повторила Юля. – Тебе нужно отдыхать. Забудь о нем. Она вновь умолкла и, кажется, принялась внимательно смотреть на Грома. Повисло молчание. Натянулось звенящей струной и вдруг лопнуло – Юля сдалась. – Хочешь сказать, что Разумовский – Чумной Доктор? – вздохнув, наконец спросила она. С заторможенной неприязнью ощущая, как двигаются под ве́ками глазные яблоки, Игорь посмотрел вверх. Прямо у него над головой висел белый квадрат потолка. – Я… – Гром едва понимал, что говорит. – Он… был там… – Где? – взволнованно уточнила Юля. – На лесах… у собора? Потолок размылся в мутно белую жижу. А потом стремительно начал чернеть. – Игорь? – позвала Юля. – Игорь! – Ее голос вдруг стал глухим и очень далеким. Это было последнее, что услышал Гром, погружаясь в темноту. Во сне он бежал через поле, поросшее сухой высокой травой. Места были совсем незнакомые и все же какие-то очень узнаваемые – может, городские окраины, а может, глухие участки у железной дороги, которые так часто видишь из окна электрички. Пожухлые стебли хаотично шумели, пока Игорь продвигался вперед, навстречу сам не зная чему. Глаз бледной луны, слепой и мертвый, пристально следил за ним сквозь туман. Здесь, в ночной пустоте, он был совсем один, и в короткие мгновения передышки как никогда ощущал тщетность всех своих усилий. Во мраке двигались тени, слишком похожие друг на друга, и Гром пытался найти среди них одну, настоящую. Ответы на все его вопросы были здесь, прямо перед ним, но как только он подходил ближе, тени исчезали и очевидная истина улетучивалась – лишь для того, чтобы вновь замаячить невдалеке. Круг замыкался, снова и снова, однако Игорь уже понимал: что-то изменилось, окончательно и бесповоротно. Незаметно для него, поле сменилось полутемной комнатой. Старые панельные лампы на потолке моргали с легким дребезжанием, бросая скупую дымку света на ряды знакомых обшарпанных скамеек. Игорь медленно двинулся вперед по залу районного суда. Линолеум, наверняка уложенный прямо на паркет, тихонько заскрипел под его ботинками. Остановившись у маленькой трибуны из ДСП, Гром поднял взгляд. Чумной Доктор сидел за судейским столом. Неподвижная маска безразлично взирала на Игоря сверху вниз. – Слезай оттуда, – позвал Гром своим обыкновенно насмешливым тоном. Доктор молчал. Разумеется, он и не думал сдвинуться с места. Игорь внимательно посмотрел на него. По привычке сунул руки в карманы. Кажется, он снова был самим собой. – Ты лезешь из кожи вон, чтобы поймать каждую сволочь, – проговорил наконец Доктор, опираясь на стол согнутыми в локтях руками и складывая их вместе. – Угрожаешь, если нужно; бьешь наотмашь. Не жалеешь себя и других. Но чего стоит все это, если ты не можешь добиться правосудия? Гром продолжал разглядывать его. Следовало признать, что кое в чем Доктор был прав. Вот только под безликой и бесстрастной маской все равно скрывалась личность со своими убеждениями и эмоциями. И личность эта, как ни крути, имела свою собственную, субъективную правду. – Ну а ты? – спросил в свою очередь Игорь. – Уже добился правосудия? Работаешь за всех нас? – Я искореняю несправедливость, – глухо отчеканил Доктор. – Дай я тебе расскажу, – медленно проговорил Гром и приблизился к столу на пару шагов. Спорить с Доктором не имело смысла. Игорь вдруг осознал: он должен был соглашаться. Чтобы представить себя на месте преступника. Чтобы наконец понять: одиночество – вот его слабое место. Отсутствие достойных единомышленников. Вечный конфликт «высокой морали» одного с «низменными инстинктами» большинства. Как и всегда, ответ на самый сложный вопрос оказался невероятно простым. И почему он не догадался раньше? – Ты боишься несправедливости, – спокойно произнес Игорь. – Не можешь смириться с тем, что ее слишком много. Считаешь, что ты один против нее. Хочешь бороться и ставишь себе недостижимую цель. Бьешь мелкую шушару, ведь крупных тебе не достать. Но люди – дураки и не учатся на своих ошибках. Сегодня им страшно, завтра они найдут на тебя управу, а послезавтра начнут паразитировать снова. Выходит, не такие уж мы с тобой и разные, м? – Гром насмешливо улыбнулся. – Ты ждал, что я буду тебе помогать, – продолжал он, разглядывая неподвижную фигуру Доктора. – Потому что ты молодец, герой. Но хватит тебя ненадолго – рано или поздно все кончится. Теперь понимаешь, что к чему? Когда некому станет лубцевать зажравшихся ублюдков, такие как я снова будут лезть вон из кожи, чтобы они понесли наказание. Доктор хранил молчание. Здесь, в этом зале суда, в этом сне, Игорь четко осознавал, что он ненастоящий. Скорлупа черной птицы треснула, и под ней наконец-то стал проступать более четкий образ живого человека. В последний раз Гром посмотрел на белую маску под черным капюшоном. Теперь он чувствовал, что готов проснуться. Стены больничной палаты, как назло, покрытые бежеватой краской, смотрелись поистине отвратительно. Впрочем, еще отвратительнее было то, что на их фоне маячил телохранитель в черном и самое главное – Стрелков, сидевший на видавшем виды стуле напротив больничной койки. Для работающего следака он выглядел слишком хорошо: классический костюм, галстук, даже запонки на манжетах – на кой черт? Он был как всегда не к месту, и Гром ощутил прилив здорового раздражения, глядя на его самодовольную рожу перед собой. – Ну, – сказал Чупа-чупса, ухмыляясь своей уродской вставной челюстью, – выкладывай. Игорь посмотрел на него в упор. Вот оно. Сейчас начнется. – Что выкладывать? – не удержался он от язвительного вопроса. Последняя встреча с Доктором закончилась для Грома серьезной черепно-мозговой травмой – и это если не считать перелома ребер, ожогов и сильных ушибов. Пять дней он фактически провел в коме, как очнулся – не помнил, да и много чего другого не помнил тоже. Врач запретил ему «любую деятельность, требующую умственных усилий», поэтому Стрелкова должны были выгнать из палаты ровно через десять минут. Если ФСБшник собирался хоть раз сделать все как надо, лучше было не хамить и не злить Игоря. – Как ты оказался у Владимирского собора пятого января после одиннадцати вечера? – улыбка мгновенно сползла с лица Чупа-чупса. То ли он и впрямь прекратил валять дурака, то ли использовал одну из своих «тактик». Игорь на мгновение прикрыл глаза – сейчас они слишком быстро уставали от света. – Возвращался домой, – сказал он наконец. – Задержался в участке, решил пройти до метро… Стрелков выдержал короткую паузу, словно обдумывая сказанное. Теперь он раздражал Игоря еще больше. – Заметил пожар, – продолжил ФСБшник за Грома, – почему не вызвал МЧС? – потребовал он жестким тоном. – Что? – апатично спросил Игорь. Воспоминания той ночи были обрывочными и хаотичными. Вот он стоит у перехода, видит огонь, а в следующий момент уже лезет куда-то вверх, цепляясь за перекладины; маска с клювом смотрит прямо на него, много огня и… ничего больше. Стрелков пренебрежительно скривился. «Зачем он вообще пришел?» – подумалось вдруг Игорю. – Речь идет об убийстве, – сказал Чупа-чупс, сверля Грома взглядом. – И ты – прямой свидетель. Сначала Игорь не понял. Мозг отказывался работать, и в голове было пусто. Иногда в этой пустоте, образовавшейся с момента первого осознанного пробуждения в больнице, возникали картины из полубредовых снов, Юля в голубой кофте, незнакомые люди в белых халатах, а еще Разумовский напару с Доктором. Однако ничего другого мутное сознание Игоря предложить не могло. – Вечером пятого января Чумной Доктор заживо сжег скандально известного митрополита, – прервал Стрелков затянувшееся молчание. В его интонациях звучала привычная надменная издевка. Игорь снова прикрыл глаза, напрягая память, и попытался восстановить четкую последовательность событий. Морозный воздух, опустевший вечерний проспект… – Видеоматериалы очевидцев подтверждают, что ты вместе с преступником был на месте убийства, – продолжал ФСБшник. Так. Дым и зарево над куполом… Что дальше? Выдохнув через нос, Гром подавил внезапный приступ головокружения и накатившую тошноту. Раньше он и не знал, что думать, оказывается, может быть настолько тяжело. – Я спрашиваю еще раз, – голос Стрелкова зазвучал с особенно неприятной резкостью. – Почему не вызвал МЧС? Несмотря на давящую боль где-то внутри черепной коробки, Игорь снова и снова напрягал мозговые извилины. Что дальше..? Темное крупное пятно в языках пламени… Да. Кроме Доктора на строительных лесах был еще один человек. Игорь пытался его спасти. – Я должен был… – проговорил Гром, чувствуя, как неприятно пересохло во рту, – ему помочь. Приоткрыв глаза, он обнаружил, что ФСБшник чуть наклонился вперед, оперся локтями на свои колени и пристально разглядывает его. – Кому? – ухмыльнулся Стрелков. – Доктору? В этот момент Гром искренне пожалел, что не может встать и треснуть эту мразь штативом для капельницы. – Нет, – просто сказал Игорь, игнорируя навязчивые и абсолютно бессмысленные позывы к насилию. Чем чаще возникала короткими вспышками злость – тем сильнее раскалывалась от боли голова. – Ладно, – согласился Чупа-чупс, очевидно, вспоминая, что они не в допросной. – А теперь сначала, – потребовал он с угрожающей властностью. Гром постарался сосредоточиться. Он перевел взгляд на белый потолок, где не было видно раздражающего оскала, черных пиджаков, потрепанного стула и его собственной, беспомощно лежащей на одеяле руки. И постепенно, собирая память по разорванным фрагментам, изложил все что помнил. Когда ФСБшник спросил про внешность Доктора, Игорь вдруг осознал, что не может описать одежду и маску преступника даже в общих чертах. Как от свидетеля толку сейчас от него не было никакого. Некоторое время в палате царила относительная тишина, нарушаемая только приглушенными звуками больницы. Гром очень хотел узнать что-нибудь еще, задать хотя бы один важный вопрос, однако мозг упрямо отказывался выдавать нечто осмысленное. В дверь легонько, но весьма настойчиво постучали. Стрелков обернулся, смерил Игоря долгим неприязненным взглядом и неохотно встал, собираясь на выход. – Доктор… – вдруг произнес Игорь хрипловатым голосом. Снова хотелось пить, телохранитель вместе со Стрелковым начали расплываться черными пятнами на светлом фоне. – Он… ушел? ФСБшник молчал. – Да, – наконец сказал он непривычно сухим и равнодушным тоном. И с этими словами вышел из палаты. От посетителей нет отбоя – так выражался лечащий врач Игоря. Он был сильно недоволен визитом Федора Ивановича и Димы, каким-то чудом выпросившим аудиенцию через несколько дней после Стрелкова. Учитывая, что ни тот, ни другой даже не приходились Грому родственниками, Прокопенко наверняка был вынужден поднять все свои связи. Разглядывая мрачное и в то же время по-отечески доброе лицо полковника, Игорь подумал о том, что до сих пор не знает, каким же образом к нему умудрялась попадать Юля, которая приходила уже два раза. – Ты мне вот что скажи… – с расстановкой произнес Федор Иванович, впервые нарушивший усталое молчание. – Сколько, по-твоему, твоя жизнь сто́ит? В его голосе Игорю почудилась какая-то неимоверная тяжесть – другими словами описать эту интонацию было просто невозможно. Разумеется, Гром не раз слышал от полковника что-то подобное в иных формулировках, однако этот конкретный вопрос застал его врасплох: сейчас Федор Иванович требовал честного ответа. А значит, ответа, который ему очень сильно не понравится. Игорь втянул носом воздух. В палате пахло лекарствами и спиртом. Из белой четырехстенной коробки было некуда деться – как некуда было деться и от ответственности перед человеком, заменившим ему погибшего отца. Гром понимал, что наделал каких-то глупостей, вот только не ощущал ничего кроме непроходящего раздражения. – Не знаю, Федор Иванович, – ответил он все еще хрипловатым голосом, глядя на полковника и стоявшего за ним Диму, который совершенно неожиданно и как-то некстати улыбнулся. Гром попытался улыбнуться ему в ответ. Вышло наверняка криво и неискренне. – Не знаешь… – медленно проговорил Прокопенко, не спуская с Игоря проницательного взгляда. И замолчал на несколько бесконечных мгновений. Дима за его спиной неловко переступил с ноги на ногу и поправил очки. В соседней палате хлопнула дверь. – Ладно, товарищ майор, – произнес Федор Иванович с ощутимой жесткостью. – Подумай хорошенько. Мы с тобой еще поговорим. А теперь вот что: как ты себя чувствуешь? – Пока жив, – усмехнулся Игорь. Больше ничего он сказать не мог, поэтому вынужден был слушать истории про жизнь за пределами больницы. Периодически от него требовали комментариев или ответов, которые он давал с некоторой неохотой; иногда ему казалось, что слов слишком много, что речь становится бессмысленной, реальность ускользает и вот-вот, прямо на его глазах, начнет рассеиваться как дым. Но каждый раз, когда это странное, новое чувство иллюзорности усиливалось, что-то резко возвращало Игоря в ясное сознание, как будто выталкивая на поверхность из-под толщи воды. Гром не знал точно, сколько времени прошло, когда Федор Иванович наконец попрощался и направился к выходу из палаты. А вот Дима, все это время стоявший позади него, остался. – Я на пару слов, – сказал он, присаживаясь на освободившийся стул и провожая взглядом полковника. Заглянувшая внутрь медсестра недовольно хмыкнула, однако входить не стала и вернулась обратно в коридор. – Рад тебя видеть, – снова улыбнулся Дима, когда они остались вдвоем. – Взаимно, – согласился Игорь. И сразу же перешел к делу – время посещения стремительно подходило к концу: – Новое видео Доктора. Мне нужно его посмотреть. Вместо ответа Дима лишь покачал головой. – Нет, – выдал он в конечном итоге. – Знаешь что? Федор Иванович прав. Все это зашло слишком далеко. Игорь скептически усмехнулся. «И ты туда же?» – подумал он, глядя на выражавшее непоколебимую уверенность лицо Димы, и за неимением лучших вариантов потребовал: – Тогда рассказывай. Дима поправил очки и раздраженно выдохнул – совсем как Игорь когда-то, еще в начале их знакомства. Гром подавил резко возникшее желание выругаться. И принялся сверлить Диму испытывающим взглядом. – В общем, Доктор сжег человека, – осторожно начал Дима. – Митрополита Владимирского собора, из-за которого был скандал насчет передачи Исаакиевского церкви – ну помнишь, наверное? Игорь кивнул. – В тот вечер он задержался в соборе, – продолжал Дима. – Доктор подкараулил его у входа в колокольню, вырубил, а потом затащил наверх. Привязал к лесам – ну, мелкой цепью, не веревкой, – и поджег из портативного огнемета. А дальше заснял на видео. Говорил про развращенность властью и «набожных пиявок». Покончив с митрополитом, Доктор собрался вниз, но тут появился ты. Пока у вас с ним были разборки, собрались свидетели, вызвали МЧС и, разумеется, засняли все на телефоны. В том числе твое падение. Дима многозначительно замолчал и поглядел на Игоря с явным неодобрением. Впрочем, это не возымело никакого эффекта. – А Доктор что? – спросил Гром с некоторой злостью. – Просто слез и ушел? – Просто слез и ушел, – подтвердил Дима. – Свидетели пропустили его, Игорь. Говорят, растерялись, но я думаю – врут: люди с ним согласны. Его поддерживают. Они оба замолчали, словно обдумывая сложившуюся ситуацию. – Ты говорил Юле про Разумовского, – совершенно неожиданно выдал Дима серьезным тоном. – Что? – не понял Игорь. – Сказал: «Он был там», – голос Димы звучал тихо и в то же время зловеще уверенно. – Это ведь он Чумной Доктор? Но почему Стрелков не знает? – Ты бредишь? – Игорь поморщился, скептически разглядывая собеседника. – Не помню такого. – Серьезно? – усомнился Дима с недоверчивой холодностью. – Серьезно, – отрезал Гром. Он действительно не помнил. Помнил, что Юля была здесь и держала его за руку. Но все остальное как будто стерлось из памяти, а в следующий свой визит она и словом не обмолвилась про Доктора с Разумовским. – Ладно, мне пора, – сказал Дима и встал, подхватывая сползающую с плеча сумку. – Поправляйся. Еще увидимся! – Он коротко махнул рукой на прощание. «Превосходно», – подумал Игорь, когда дверь в палату закрылась за Димой. Кажется, за время его «вынужденного коматозного отсутствия» окружающий мир окончательно съехал с катушек. Бледный свет ламп и серовато-белая мгла за окном нагоняли тоску. Игорь уже давно потерял счет времени: проходившие чередом дни смешивались в монотонное, бесконечно тянущееся ожидание. Несмотря на относительно нормальное, по мнению Грома, самочувствие, ему почти ничего не разрешали. Тишина и абсолютная скука изводили гораздо эффективнее любой бюрократии. От вида давящих стен, нависающего потолка и перил больничной койки тошнило. Все тело ощущалось чужим и воспринималось скорее как отбитый кусок мяса, нежели нормальный человеческий организм. Майор Гром перестал существовать – вместо него теперь был Игорь Константинович «из десятой», который лежал в постели, подобно бревну, пока Чумной Доктор терял последние остатки страха перед законом, а закон ему это позволял. Вынужденное бездействие – вот что злило Игоря больше всего. Со слов лечащего врача Гром знал, что еще легко отделался: упав с немалой высоты, он мог бы переломать себе позвоночник и не очнуться вообще никогда, однако ему повезло. А раз так, следовало разумно использовать везение и вернуться к расследованию как можно скорее. Но, как назло, голова работала плохо, медсестры ругались и пресекали все попытки «перенапрягаться», и поэтому долгие часы напролет Игорь бессмысленно разглядывал снежные хлопья за окном или пребывал в бессознательной полудреме, которую изредка нарушали просачивающиеся в палату признаки жизни. На этот раз из полудремы его вывело непонятное, почти фантомное ощущение тяжести и тепла – кто-то держал его за запястье. В мыслях пронеслось предупреждающее «Странно», и уже через мгновение болезненную сонливость как рукой сняло. Глаза рефлекторно открылись. Игорь хрипло и коротко выдохнул, пытаясь сориентироваться в пространстве. – Привет… – сказал знакомый голос откуда-то сбоку. Игорь сфокусировал взгляд на силуэте справа. Около его кровати, на неизменном потрепанном стуле, сидел Разумовский собственной персоной. Среди пастельно блеклых красок палаты он выглядел броским пятном черно-сиреневого спортивного одеяния и рыжих волос. Сначала Игорь даже не удивился. Эмоций не было никаких – теперь так всегда бывало при пробуждении. Медленно и молча Гром посмотрел на свою руку, а затем перевел вопросительный взгляд на Разумовского. Однако тот, похоже, и не думал его отпускать. – Привет, – выдал Игорь все еще хриплым голосом и слегка повернул голову, указывая на маленькую бутылку воды на прикроватной тумбочке. Разумовский понял. Дал попить, поставил бутылку назад, а потом вернул руку на прежнее место. Игорь опять внимательно посмотрел на него. И вот тут, наконец, безразличная пустота внутри сменилась удивлением. В отличие от реальных событий, дебильный сон про смерть Разумовского буквально врезался в память. Гром хорошо помнил мелкие, наиболее пугающие детали и тянущее чувство острой безысходности, которое испытал от того, что не сумел его спасти. – Я думал, ты… – сказал Разумовский, улыбнувшись как-то слабо и почти виновато. – Я думал, ты тоже, – ответил Игорь, не уточняя, что именно «тоже». Впрочем, они, кажется, поняли друг друга без слов. – Игорь, я… – начал Разумовский, отводя взгляд и беспокойно сжимая пальцы свободной ладони. И замолчал, словно подыскивая нужные слова. Гром тоже молчал, рассматривая лицо Разумовского, на которое падала теперь подстриженная челка. Похоже, сейчас Игорь первый раз в жизни был действительно рад его видеть. – Это моя вина, – наконец произнес Разумовский с расстановкой. – Если бы не я, он бы не… – Погоди, погоди, – остановил его Гром, рефлекторно двигая рукой. – Ты знал? Во взгляде Разумовского отразилась странная смесь укоризны и недоверия. – Нет, – сказал он, – не знал, но… – Разумовский опять замолк и устало провел ладонью по лицу. А потом вновь заговорил, но уже с какой-то скрытой надломленностью в голосе: – Видео с вашей дракой разлетелись по сети меньше чем за час. Я смотрел. Все. – Разумовский повернулся к окну, и его острый профиль четко выделился на фоне унылых бежевых стен. Пальцы его руки, необыкновенно теплые, словно ощупывали запястье Игоря, слегка двигаясь и проводя подушечками по коже. Это было… странно, но едва ли неприятно, поэтому Гром решил подождать, что будет дальше. – И как? – поинтересовался Игорь с беззлобной усмешкой. – Как? – переспросил Разумовский, достаточно резко поворачивая голову. На мгновение Грому почудилось, что на его бледных скулах выступил слабый румянец негодования. – Он почти убил тебя, – продолжал Разумовский. – Что еще можно ска… – Так причем здесь ты? – вернулся Игорь к интересовавшему его вопросу. Разумовский осекся, вскинул брови и шумно выдохнул. – Я активно выступаю против такого насилия, – аккуратно и убедительно проговорил он, однако настолько поверхностный аргумент просто не мог убеждать. И это наверняка было ему известно. – Чушь, – сразу же возразил Гром. Разумовский темнил. Как всегда чего-то не договаривал. И, видимо, параноил не хуже завсегдатая психоневрологического диспансера. А еще, судя по его собственным словам, буквально напророчил убийство. Чумной Доктор действительно «зашел слишком далеко» – методика запугивания и относительно мирного возмездия была намного менее радикальной, чем настоящее аутодафе. Но почему так внезапно? Самым очевидным и удобным решением казалось объяснить все конкретным замыслом преступника или попыткой сильнее запугать потенциальных жертв, но с Доктором, как показывал опыт, «очевидно» не бывало. Да и к тому же у Игоря не было доступа к новым материалам дела. Вот если бы все посмотреть… – Видео, – произнес Гром уверенно, – можешь показать мне видео? Разумовский улыбнулся – короткой, скептической улыбкой. – Тебе же нельзя, – сказал он, однако Игорь услышал в его словах и интонации совсем другое: «Тебе не надо». – Знаю, для тебя это дело принципа, но ты ведь отстранен, – Разумовский посмотрел на Игоря испытующе – как будто искал подтверждения или ответа. Или согласия. – Кто-то провоцирует общество. Провоцирует всех нас, и особенно – тебя. Ждет, что ты потеряешь бдительность… Он замолчал ненадолго. Пальцы его снова беспокойно задвигались на запястье Грома. – Ты не задумываясь рискуешь своей жизнью. Но что если на кону будет не твоя жизнь, а жизни близких тебе людей? – сказал Разумовский, не отводя открытого, сосредоточенного взгляда. Однако едва ли он угрожал. Он просил. Как и все остальные, он просил Игоря отказаться. И, надо сказать, выбрал для такого случая весьма сильный довод – вот только все это выглядело как хорошо продуманный план. А Гром не собирался быть пешкой в чужой игре. «За кого же ты меня принимаешь?» – подумал он, и губы его сами собой растянулись в усмешке. Разумовский, неотрывно следивший за его лицом, ничего не сказал, а только нахмурился и снова сжал Игорево запястье. Наверное, если бы кто-нибудь узнал, что самый богатый и самый красивый программист Петербурга сидел и держал за руку крамольного майора полиции, Доктору пришлось бы сжечь еще троих, чтобы вернуть себе былую славу на страницах прессы. – Как ты вообще сюда пролез? – спросил Гром, внезапно меняя тему. Разумовский забавно вскинул брови от удивления, однако уже через секунду снова нахмурился. Он молча качнул головой, явно не настроенный шутить, начал выразительное «Игорь...» И тут, разумеется, в дверь постучали. Гром разочарованно выдохнул. Разумовский медленно разжал ладонь, отпуская его, и нехотя встал. Как-то скомканно попрощавшись, направился к выходу; впрочем, у самого порога остановился, развернулся, как будто передумав, – и в два шага оказался у кровати. С некоторым волнением Разумовский оглянулся на дверь. И вдруг плавно наклонился прямо к самому лицу Игоря. От неожиданности Грома словно горячей волной обдало. – Это не Чумной Доктор, – прошептал Разумовский. Его теплые губы едва не коснулись Игоревой щеки. – Это не он. А потом быстро выпрямился и вышел из палаты. Коридор был пуст. «Сейчас – или никогда», – решил Игорь, уверенно ступая через порог на истоптанный линолеум. Для верности еще раз оглядевшись по сторонам, он осторожным шагом направился вправо, однако тут за поворотом, около поста дежурной медсестры, послышались голоса. Гром остановился, прислушался: двое, мужчина и женщина, явно больничный персонал. Придется дождаться, пока они уйдут. Нетерпеливо поджав губы и сунув руки в карманы, Игорь встал у бежевой стены. Про сегодняшний осмотр ему неоднократно сообщали еще утром. Гром понятия не имел, кто на этот раз собирается изучать состояние его здоровья, – и намеревался использовать «счастливое неведение» в своих интересах. Задумка была предельно простая: выйти из палаты, добраться до лестницы и спуститься на какой-нибудь подходящий этаж. Предыдущие вылазки обычно заканчивались на середине коридора, но теперь у Игоря имелся козырь в рукаве: он мог сказать, что идет на прием. И самое главное, ему могли поверить. Голоса стихли, сменившись приглушенным стуком обуви. Как назло, торопливые шаги зазвучали именно в правом крыле коридора – то есть в ближайшем к Игорю. Быстро сориентировавшись, Гром направился влево. Если он не хотел, чтобы его засекли, нужно было спешить. Звук шагов между тем становился громче, а острая боль в сломанных ребрах – все сильнее. До поворота оставалось всего ничего, поэтому Игорь, мысленно подбодрив себя, быстро преодолел оставшиеся пару метров. И едва не врезался в медсестру Катю, неожиданно появившуюся из кабинета за углом. Ошеломленный, Гром отступил назад и замер в немом ступоре. – Игорь Константинович, вы куда собрались? – спросила ничуть не растерявшаяся Катя угрожающе ласковым голосом. Несмотря на свою миниатюрную комплекцию, она легко умела приструнить даже самого буйного пациента. Игорю, явно не готовому к такой встрече, потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы очухаться. – К врачу, – сказал он наконец, глядя медсестре прямо в глаза со всей уверенностью, на какую сейчас был способен. На Катю этот взгляд, разумеется, не подействовал совершенно. – Идите в палату, – велела она и, когда Гром не сдвинулся с места, взяла его за локоть и развернула в противоположную от выхода сторону. – Но у меня… – все еще уверенно возразил Игорь, лелея твердое намерение выиграть этот поединок. Впрочем, на самом деле он уже понимал: сопротивление бесполезно. – Идите в палату, – железным тоном повторила Катя. Ее тонкая, но твердая рука настойчиво продолжала давить на локоть, и Грому ничего не оставалось кроме как подчиниться. Так, вместе, они прошли до «одиннадцатой». Катя открыла дверь, строго взглянула на «проблемного пациента», который в свою очередь уже несколько раз с досадой оглядывался на коридор. – Прошу, – грозно пригласила она, и, неохотно послушавшись, Игорь все-таки зашел. Внутри, однако, его ждал сюрприз. У окна, заложив руки за спину в типично властном жесте, стоял человек. Тихий, но весьма явный звук открывающейся двери заставил его плавно обернуться, и Гром остановился в некотором замешательстве, рассматривая незнакомца: элегантный серый костюм с накинутым поверх халатом, умеренно стильные очки, аккуратно уложенные темные волосы, подстриженная бородка. – Здравствуйте, Игорь Константинович, – произнес человек профессионально ровным, почти успокаивающим тоном. – Вам, конечно же, напоминали о моем визите. Вениамин Самуилович Рубинштейн. И он протянул Игорю ладонь для приветствия.