Простая история

– Гром! Гром! Гром! Гр… Скандирующая волна обдала лавиной и тут же разовралась в ничто. Затянул глухой ультразвук, словно кардиомонитор умирающего, реальность дала крен – крутанулась обмякшей спиралью. Чумной Доктор падал у грязной стены. Летели купюры. Падал кто-то другой. Футболка отца кровила отверстиями. На крыше вагона темнели багровые пятна. Ветер хлестал по лицу. Деньги вываливались из кейса, полыхали в бронированном сейфе. Деньги… Опять деньги. Юля, бледная от ужаса; стерильность потолка. Оглушительный треск, черный дым. Улыбающийся Разумовский в своем кабинете. Ревущий огонь из портативного огнемета, его желтые клыки на человеческом мясе. «Хватит. Больше никто не умрет». Нужно сказать им. Нужно им крикнуть, но воздух исчез, и уже слишком поздно… – Да вон здесь прислони, – велел развязный голос, обрывая полуобморочную отключку Грома. И продолжал в той же манере: – Игорь, брат, ты че творишь?! Пацаны, замутите́ флакончик, а? Гром издал невнятный хрип. По губам и подбородку текло густое и липкое. В глазах плыла чернильная муть – «тренерское» логово Бустера, с недавних пор завешанное металлическими жалюзями, имело всего лишь одну конспирационную лампу и не пропускало уличный свет даже в лучшие питерские дни. – Жестишь шикарно, а тут… – где-то рядом Игнат прицокнул языком: значит, считал выручку. – Таки нарвался. Пацаны стоят, не втыкают; я смотрю, шо ты бревном. Да не откинулся, кричу, шо за базар. Снаружи послышалась возня. Бустер прицокнул громче прежнего – на этот раз от ленивого недовольства – но к двери все же подошел и, щелкнув штифтом замка, ответил кому-то: – Сколько? Виталик, рамсы шоль попутал? Уговор держи, кассу по-людски раздадим. – Я те сразу изложил, – продолжал он, возвращаясь к столу. – Не кипиши, Игорян, черный день, всё такое. Таки результат? Весь район в курсах, шо ты хотя мент, а в неслабый везешь. Из-за тебя убытки терпим. Банку словил, а мне что теперь? Как в глаза людям смотреть? Игорь надсадно усмехнулся. Лицо и голова тут же вспыхнули трескучей болью. – Зткнсь, пжалста… – выдал он, еле двигая зубами: слюнистая каша с железистым привкусом во рту нещадно проглатывала все звуки и буквы. Капа уже не мешала – вытащили, наверное, – однако дышать было трудно; челюсть онемела. Проклятый спазм от неожиданного смешка вонзался иглою в щеку и в мозг, но страдания были неизбежны: Бустер, несущий убытки из-за проигранного матча, выглядел бы так же нереально, как в одночасье ставший буддистом Стрелков. – Ой, ну нагнетаешь, – Игнат, судя по интонации, был глубоко погружен в добытые ставки. – Ща порешаем. Голос его периодически отдавался звенящим эхом; мир по-прежнему крутился в замедленной съемке. Игорь приоткрыл рот: хотелось побыстрее сплюнуть куда-нибудь. Затылок утопал в полумягком, кожаная обивка липла к спине. Нет, не вариант: напустить слюней на диван Бустера значило пасть еще ниже, а за сегодняшний день лимит падений был явно исчерпан. Рядом грохнула фанера – в тренерскую зашли. – Блеск, пацаны. Давай-давай, нежно, – не успел Гром сообразить, что происходит, как оказался в вертикальном положении. В уши рванул ультразвук, глаза ослепли. Запахло химозно-режущим – принесли водку остановить кровь из носа. В пальцах вяло скомкалось что-то мокрое, из дряблого месива вокруг начали проступать скулы и бицепсы. – Константиныч? Как оно? Согнув натянутую, словно на пружине, руку, Игорь прижал к губам заспиртованное полотенце. «Оно» могло быть гораздо хуже, но оказалось вполне терпимо: дешманская водка жгла рот и ноздри, врывалась эфиром под веки, плавила нижнюю десну. Дар речи был наконец возращен, и теперь предстояла экспедиция в душ. – Да все путем, Игорян, жить будешь. Паштет, братишка! – послышались мощные хлопки рукопожатий. – Славик, бывай, не теряйся! – кореша Бустера, воочию лицезревшие воскрешение майора, спешили отчаливать по домам. С грацией алкоголика Гром медленно оторвался от диванной плоскости. В глазах рябило, полумрак мешал оценивать обстановку, но, судя по звукам, Игнат снова крутил купюры. – Э-э, куда шевелишь, герой? – Рожу… вымыть, – глухо пояснил Игорь, с трудом игнорируя адскую боль во всем черепе. Первые шаги оказались тяжелыми: дверная ручка вдруг поплыла, смазываясь в тошнотворную черноту, однако затем появилась вновь. Вдогонку Бустер издал многозначительный возглас – видимо, в знак уважения и дружеской поддержки. За дверью встретил, разнося эхо, шумевший спортзал, и Гром еле-еле поплелся от этого звука прочь, позорно держась ладонью за стенку. Душем в неформальном клубе боксеров именовалась комната, некогда реально служившая душевой: кабинки без перегородок сиротливо глядели бетонными прорехами, откуда пообваливалась плитка, крючки для полотенец слегка поржавели, раковина была грязноватой и почти целой, в отличие от треснутого зеркала, зато вода в кране имелась – ее «одалживали» у павильонов Сенного рынка, что являлось причиной многолетней вражды Бустера с местными торгашами. Убрав полотенцем натекшую кровь, Гром постарался разглядеть себя в самом крупном зеркальном осколке. Левая щека была уже отечной и гематомно-темнеющей; красноватые подтеки размазались по губам и подбородку, челюсть пощелкивала от движения зубами. Нос, на первый взгляд, казался целым, но положения дел это не меняло: хочешь не хочешь, а идти в травму придется все равно. Игорь не помнил самого удара. Помнил только, что не успел его заблокировать – слишком поздно выставил защитную стойку. Ступил. Отвлекся. Во время матча. На глазах у местной банды, потеряв репутацию и деньги, которые сейчас были так нужны. Разумеется, Гром осознавал, что нельзя вечно перебиваться нелегальными выигрышами, и все же упрямо оттягивал решение этого вопроса. Стать охранником или ночным сторожем, исчезнуть со всех радаров, пока Чумной Доктор творит беспредел или, того хуже, убивает людей? Пялиться в мониторы или бродить с фонариком по складу, зная, что из-за твоей глупости преступник до сих пор на свободе? Ну уж нет. Кровавая струя опять подползла к губам. Игорь почти наощупь стер ее полотенцем. Смешно. Какой толк от него теперь? Сам дерганый, как псих, рассеянный, как полудурок. Что сейчас он, неспособный даже руки держать при себе, может реально собрать на маньяка-пиромана или Разумовского? Разумовский... Вдох застрял в горле, ребра мягко заныли. Вспомнилось уязвимо пульсирующее запястье, нелепо растрепанные волосы, теплая шея за воротом футболки. Тошнотворное скопище образов, размножившихся вдруг со скоростью вирусных клеток, уже предлагало рыжего во всех смыслах: ублюдок, темнила, двинутый мажор; умный, незаурядный, красивый. Правда была в том, что Разумовский был Доктором, и он лгал, лгал постоянно, однако в тот поганый день, прижимаясь к губам Игоря, его губы не лгали. Гром опустил полотенце на край раковины, закрыл глаза. Голова раскалывалась так, что больше не ощущалась частью организма. В груди затягивался, извиваясь, мучительно-радостный узел. Бред какой-то. Чтобы удар по лицу мгновенно отправил его в нокаут, нужно было очень постараться. Или попасть наугад в слабое место, травмированное полетом с двухэтажной высоты… И ведь именно тогда, после той идиотской драки, все полетело к чертям. Разумовский осмелел настолько, чтобы брать за руку, обниматься, открыто подкатывать. С поломанным хребтом и разбитой башкой майор Гром был уже не опасен. Оставалось изобразить влюбленность, ведь Грому – мужику, типичному менту (!), да еще и с такой шикарной девушкой, как Юля, – наверняка противно будет. Да только вот не противно по ходу. И если Разумовский этой выходкой надеялся отвести от себя подозрение, то облажался снова. Медленно сплюнув, Игорь повернул кран и поднес ладони к лицу. Вода обволакивала пальцы, остужала горячую кожу. Облажался, как же. Смешно. Ладно Разумовский, но чем он сам думал в тот момент?! Чем он сейчас думает? Из зеркального скола на Игоря взирало существо, больше напоминающее ночной кошмар, нежели реального человека. Мир вибрировал и мутился, творилось что-то неадекватное. Дорога назад, в тренерскую, почему-то оказалась длиннее прежнего, и в конечном итоге, тяжело наваливаясь на дверь, Гром ощутил всю бессмысленность водных процедур. – Шо, кайфовые у нас источники? – живо поинтересовался Игнат из-за стола. Хитроумно добытое водоснабжение являлось предметом его особой гордости и поныне требовало безмолвных похвал. Нетвердые ноги предательски доставили Игоря к дивану. – Ай, дела, – Бустер качнул головой. – Ай, Игорян. Плакали-рыдали капиталы твои, – он драматично развел блестящие от перстней руки. Трескнув, мигнула лампа. Что там рыдало еще? Ах да, ставки… – Но ты ж меня знаешь, – продолжал Игнат с явной благосклонностью. – Большое сердце, болит за всех пацанов моих! Намутил я тут чутка. – Он выбрал среди зеленых свертков самый тонкий и, присвистнув, щедрым жестом забросил его на диван. Деньги шлепнулись рядом. Рот Игоря по привычке сделал усмешку, но тут губу накрыло длинным кровоподтеком. Пальцы устремились к водке за компрессом; мозг с трудом проконтролировал их действия. – Удружил, – наконец прогнусавил Гром из-под полотенца. Игнат весело хмыкнул. – Че как вообще? До хаты доправишь? Доправит он, конечно, куда денется. Сначала в неотложку на Вознесенском, а потом… Стоп. Домой нельзя. Только не в таком виде, ведь дома Юля. – Нельзя в хату, – внезапно выдохнул Гром. И тут же пожалел об этом: кто за язык тянул? Мимика Бустера живо отреагировала картинным удивлением: глаза распахнулись, брови поднялись. – Да ты че? Совсем прижало? Игорь молча смотрел на него. Для блага разговора, и особенно подмоченной громовской репутации, срочно требовалась шутка, однако кровь продолжала течь, нос оставался разбитым, в травме собиралась очередь, Юля была в квартире, Разумовский просто был, и когнитивных функций на остроумие внезапно стало не хватать. Бустер, подозрительно забывший про ставки, ждал ответа. Шутка не выдавливалась. «Ну что? – спросил внутренний голос с ехидством Стрелкова. – Получил по морде и стал совсем конченый?» Но пока спутанное сознание Грома зависало над внезапной дилеммой, вопрос уже решился сам собою. – Ай встрял, брат, – Игнат вдруг заметно повеселел. – Красава! А я думаю-ломаю, че печальный такой. Как зовут? Понятнее не стало. Одинокое «чего?» невпопад мелькнуло в Игоревом мозгу, и губы, за неимением иных вариантов, повторили синхронно: – Чего? – Ой, не гони! – вальяжно поднявшись, Бустер дошел до дивана и плюхнулся на другом его конце. – Тыщу лет корешимся. Всё тут вот, сечешь? С видом знатока он махнул ладонью перед лицом: – Втрескался пацан, ай-яй! Игорь замер. На полувдохе, словно к месту прирос. Липкий, позорно детский страх стукнулся в грудной клетке. – Ты ниче не попутал, а? – вяло контратаковал он наконец. Игнат, непоколебимый в своей правоте, только ухмыльнулся на это. – Мужик! – Бустер залихватски хлопнул по кожаному покрытию. – Колись: фея у тебя? – и продолжал тут же: – Как брат брату? М? Слова его лопнули пустыми звуками, сливаясь в огромный пузырь «ВТРЕСКАЛСЯ». Грому вдруг захотелось окунуться в ледяную прорубь. Остаться в ней до тех пор, пока вся воспаленная, сумасшедшая дурь не смоется вместе с горячечным жаром. До тех пор, пока все не вернется на круги своя, и пока мир не встанет на место, и пока он сам не будет снова простым и понятным. – Да иди ты, – прохрипел в конце концов Игорь, затыкая нос полотенцем. Несправедливо обиженная, взволнованная и рассерженная «фея» действительно у него была. Но то, что Игнат имел в виду под «втрескался», происходило вовсе не из-за Юли. – Завел пластину, – Бустер между тем ухмылялся и качал головой с наигранным расстройством. – Изи, выдыхай! Не ценишь ты другана, Константиныч, ой не ценишь! Он встал и двинулся назад к тренерскому престолу. Цифровой дисплей, венчавший стенку напротив, мигнул понижением курса валют, напоминая о вероломстве судьбы. – Учти, шо следующую вписку не застолблю – мутный ты, потрачено, – Игнат махнул рукой и, проигнорировав Грома, потащившегося надеть футболку, в очередной раз прицокнул. – Я ж знаю, что те позарез, что бортанули тебя из-за лысого на понтах, – он вдумчиво постучал костяшками по дереву, как бы выказывая дружескую поддержку. Игорь, который уже сосредоточился на тактической операции под названием «одеться и не измазаться в крови», не отвечал. Рукава натянулись без особых заминок, но узковатый ворот подвел, и багровая капля, хищно сползшая вниз, теперь украшала грудь уродливым пятном. На очереди были джинсы, доставленные корешами Игната из раздевалки вместе с остальными вещами. Пока Игорь, сев на диван, снимал шорты и возился со штанами, оливковая честь футболки оказалась запятнана дважды, и пришлось снова вытирать лицо. – Не кипишуй, – воодушевлял Бустер в своей расслабленно-гопницкой манере. – Амурные тяги раскинешь, порешаешь и делай сразу к нам! Гром почти завидовал ему: легко раскинуть и порешать, когда голова не трещит от ударов и мыслей одновременно. Физическое измождение тянуло прилечь на мягкие кожаные подушки, однако делать было нечего – кое-как заткнув ноздри кусками ваты, он тяжело поднялся и достал смартфон. На абстракции экрана выползло три пропущенных, и так ясно от кого. Привалившись к стене, Игорь набрал Юлю; каждый гудок ощущался загнанным в череп гвоздем. Когда она, тоже усталая, заговорила что-то про «где-ты-поздно-жду-опять», ничего лучше, чем «Разпил нос, я ф траму», ответить не получилось. Повернувшись к Бустеру, Гром вяло осознал, что не помнит финала разговора: осталось только давящее, грызущее изнутри раскаяние. – Отчаливаешь? – веселый Игнат, освободивший стол для новых денег, уже готовился к следующей игре. После безумного матча с внезапным исходом часть зрителей серьезно обанкротилась и, приуныв, разбрелась по домам, однако зал потихоньку наполнялся свежими лицами, жаждущими ставок и мордобоя. – Мхм, – согласился Игорь. Вата в носу держалась плохо, полотенце давно стало грязной тряпкой, так что следующие двадцать минут были потрачены на второе посещение ванной, с бонусами в виде головокружения, изнуряющей слабости и долбящих шумов. Под конец, кое-как напялив куртку, Гром вытерпел прощальный хлопок по плечу, получил фирменное наставление не теряться и был великодушно отпущен через запасной выход. В промозглом холоде улиц дышалось легче, чем обычно, размокшая грязь глотала подошвы и выпускала их с хлюпающим чавканьем, пока он медленно шел задворками Сенного рынка, скрываясь от полубандитских взглядов. Фонари на Садовой впервые в жизни казались слепящими: они размывали силуэты пьянчуг и запоздалых подростков, косившихся на Грома с хихиканьем, и отравляли округу своей психованной желтизной. У металлических дверей травмпункта было темно и скользко, но внутри таилась подстава гораздо бо́льшая – крутая двухпролетная лестница на второй этаж. Взбираясь по ней, Игорь невпопад вспоминал учебные тренировки, потом вспоминал архивную работу, роясь по карманам в поисках паспорта, однако после регистратуры ностальгия кончилась и осталось только бесконечное ожидание. Осмотр и последующий рентген, напротив, заняли чуть больше четверти от сидения перед кабинетом. – Повезло, череп целый, – констатировал травматолог, покрутив черный листок снимка. – И отпустил на все четыре с диагнозом «ушиб». Спустя десять минут, накачанный обезболом, с тампонами от кровотечения и рекомендацией МРТ/КТ, Игорь уже спускался к выходу. Время было, можно сказать, детское – всего лишь полвторого ночи, – дом находился в относительно пешей доступности, и Гром пошел бы, если бы измученная голова не трещала, как полено под тесаком. Поколебавшись несколько мгновений, он все же сдался и, скрепя сердце, пожертвовал четыре сотки за финальный марш-бросок на такси. Восхождение к последнему этажу стало очередным испытанием, но в конце концов истертые ступени кончились у финишной площадки. Юля открыла сразу же после звонка. Судя по ее спортивному костюму и горящему в комнате свету, она и не думала ложиться. – Боже… Что случилось? Игорь оперся плечом на дверной косяк – нужно было развязать ботинки. – Нос… разбил. Дальше все шло по известному сценарию: безапелляционная помощь, медленное хождение туда-сюда по квартире, попытки хоть что-то выяснить, вопросы без ответов, вымученное недовольство, стаканы воды и укладывание спать. Погружаясь в состояние, больше похожее на анабиоз, Гром чувствовал себя застывшим в парадоксально легкой невесомости. Утро началось с неприятного инцидента, а именно с обнаружения Юлей в кармане джинсов свертка купюр. Игорь в это время пил чай на кухне – или, во всяком случае, пытался его пить, глотая теплую воду крошечными порциями – и едва не поперхнулся, когда предъявленная улика шлепнулась перед ним на стол. – Игорь, – Юля угрожающе замерла в позе районного следователя, – ты ничего не хочешь рассказать мне? Гром осторожно поднял на нее взгляд. Заткнутый нос серьезно ограничивал его речевые навыки. Посреди затянувшегося молчания Юля вздохнула и скрестила руки на груди. – Я звоню Федору Ивановичу. – Не надо, – медленно просипел Гром с тональностью Дарт Вейдера. Будь ситуация менее напряженной, он, может, и рассказал бы давно про Игната и про то, что для сохранения связей изредка в матчах участвует, но после январского происшествия это стало абсолютно невозможным. – Я уже не понимаю, что происходит, – опустившись на соседний табурет, Юля покачала головой. – Ты как будто с катушек слетел. Ищешь лишний повод нарваться, творишь какую-то дичь, на людей едва не бросаешься. Моих денег на все хватает – ты не согласен; окей, проехали. Но зачем в бои без правил вписываться? Почему не устроиться на работу? Ты же дома на стенки лезть готов. Во всех ее словах было нестерпимо много очевидной правды: возьми, Игорь, и подумай как следует; прекрати тупить, прекрати усложнять, сделай выбор, сделай хоть что-нибудь наконец. От того, что ты прожигаешь глазами дырки в украденных материалах дела, от того, что ты лезешь куда ни попадя, правосудие не свершится. И, может быть, от того, что ты вцепился в Разумовского мертвой хваткой, оба Доктора действуют осторожно и, не обращая реального внимания на Стрелкова, все еще не прокололись на собственной гениальности. Гром бессильно потер лоб рукою. В носу сейчас же откликнулась ноющая боль. Хорошо. Хорошо! К Бустеру он не только ради денег пошел. Тогда, пару недель назад или больше, после безумного разговора в башне и свинского опоздания в ресторан, что-то сделалось с его организмом. Безымянное «что-то» распирало грудную клетку и запускало сердце, как таймер; оно давило и рвалось, гнало вперед и удерживало на месте, оно вытягивало на губах невольную ухмылку и заставляло сжимать лицо ладонями. Виноватый, свирепый и удивительно беспокойный, Игорь с трудом загладил вину перед Юлей, посмотрел очередные новости про нулевой прогресс Чупа-чупса и попытался вновь заняться убийством, но выходило в буквальном смысле хреново. Единственное совершенное им открытие заключалось в том, что Кинштейн напоминала ему Исаеву – такая же высокомерная блондинка лет сорока с провальным бизнесом, загубленным из-за собственной жадности. Обе жертвы казались Грому похожими и внешне: формой ли глаз, носа или губ, сказать было трудно, однако нечто общее у них явно прослеживалось. Пялясь на фото одной и второй битый час, Игорь пытался сосредоточиться, но мозг будто нарочно подсовывал мысли совсем о другом человеке, и тогда безымянное что-то в груди начинало колотиться, звенеть в ушах мимолетным головокружением, сжиматься в комок и разрываться осколками, заставляя вставать и лихорадочно мерить шагами комнату. Что-то гнало то в ванну, то в кухню, иногда на лестницу и во двор; оно злило и смешило одновременно собственной ничтожностью и нелепостью; оно завладевало всем без разбору и крушило формальную логику вдребезги. Гром не спал и толком не ел, по словам Юли. Ему надоела шаверма. Изо дня в день минуты тащились, словно бурлаки на известной картине Репина, а потом вдруг неслись, будто время решило играть с Громом блиц, не спросив его согласия. Встававшее по утрам солнце, терпеливо размывавшее снег удлиненными лучами, изводило его весенним теплом. В отчаянных попытках вернуть самоконтроль он исходил весь город вдоль и поперек. Пресловутая башня «Вместе» приводила его в спонтанное бешенство, сменяющееся беспокойством и гадким стыдом. Без разбору ступая в рыхлые, поржавевшие глыбы льда и антрацитовое болото луж, Игорь чувствовал, как потеют от волнения замерзшие ладони в карманах. Нечто в грудной клетке разрасталось, качая по венам вскипавшую кровь, и тогда Грому хотелось драться, лишь бы только вытравить, выбить из себя эту чертову дрянь, название которой он дать не умел – а точнее, не хотел. В один из таких дней ноги сами принесли его к Игнату, но Юля об этом, естественно, не догадывалась. И позволить ей догадаться было нельзя. – Игорь? – напротив мелькнуло что-то, возвращая Грома назад, в реальность квартирной кухни. – Ты меня вообще слушаешь? – Да, – прогнусавил Игорь. Юля для верности опять махнула рукой у него перед лицом. – Ну слава богу, – объявила она с невеселой усмешкой. – Ты объяснишь мне сегодня хоть что-нибудь? – Разбил нос. В заброшке у Сенного. На боксерском матче. Хотел заработать. Воцарилась предсказуемая тишина: чай остывал, деньги лежали на столе, Юлин взгляд красноречиво подтверждал громовскую безнадежность. Игорь ощущал себя деградирующим подростком. Никто из присутствующих на кухне не знал, что со всем этим делать. Кончился разговор, как всегда, безрезультатно – с той только разницей, что Юля хотя бы не осталась обиженной. Скептически вздохнув напоследок и пожав плечами, она бросила взгляд на свои мультяшно-шпионские часы, сообщила про очередную встречу и ушла собираться. Гром так и остался сидеть перед чашкой, пока хлопнувшая дверь вместе с запоздалым «Пока!» не вывели его из отупляющей прострации. Думать, в привычном смысле этого слова, сейчас было не над чем, в поле зрения имелось только два варианта действий: закончить с питьем или посчитать утешительный приз. Выбрав второе, Игорь распрямился и подтянул к себе игнатовский сверток: одна, две, три, четыре… Сквозь параллельный шквал бессвязных мыслей прорывались не то мерзкие ремарки, не то гложущее противоречие, не то мучительное смирение. Выигранного полтоса при разумной экономии хватит еще на месяц. А дальше? Кое-как сложив купюры, Гром бросил их на клеенчатую скатерть. Дальше останется только одно – учиться быть «нормальным». Ушибленный нос заживал со скоростью полудохлой улитки: целыми сутками внутри него гнездилась тупая боль наряду с лекарственной жижей, и всего лишь на третий день мучений Игорь уже едва мог их терпеть. Вообще-то он не собирался лечиться – хирург свое дело сделал, а дальше как-нибудь само, – но тут вмешалась Юля, доходчиво объяснившая, что без МРТ, аптечных капель и похода в поликлинику не обойтись никак. Теперь, вплоть до конца недели, будни Грома состояли из номерков, очередей, периодической вражды с бабками и бессловесных дуэлей с гардеробщицей. В процессе здравоохранительной чехарды он с досадой обнаружил, что март давно кончился, уступив место апрелю, и что вся оставшаяся в мозгу информация сводится к «познавательным» фактам вроде «электрофорез еще существует» и «Називин не только от насморка». Усугублялось все это полубезумным состоянием, не отпускавшим Игоря даже после злополучного нокаута. Сидя на холодном металлическом стуле у процедурной, он изо всех сил боролся с самим собой каждую агонизирующую минуту. Почему в тот день Разумовский, издевавшийся над ним столь легко и непринужденно, не хотел смотреть ему в глаза? Боялся ли он признать, что теперь все стало всерьез? Ведь он боялся. И Гром боялся тоже. Ошалелая мысль о том, что их одинаково сильно тянет друг к другу, давила на мозг, как воспаленная опухоль. Бред! Чушь собачья! Он любит Юлю! Он любит… Игорь с остервенением прижимал руки к лицу, давил пальцами на щеки, игнорируя собственные ощущения и вообще все вокруг, а затем слышалось властное «Проходите!» и медсестра в белом халате призывала его в кабинет, чтобы исполнить ежедневный ритуал физиотерапии. В понедельник он, наконец, решил, что процедуры его достали. Осмотрев нос в Юлином зеркале с подсветкой и обнаружив лишь пару фиолетовых пятен, Гром утвердил правомочность своего решения и взялся настроить сломанный телескоп, мирно покоившийся в недрах комнаты. Продержался Игорь ровно три часа: отрегулировать оптику самостоятельно не получилось, и поскольку больше чинить и убирать в квартире было решительно нечего, смирился с участью пациента. На обратном пути из поликлиники ему вздумалось позвонить Федору Ивановичу – вдруг удастся выяснить что-то насчет Кинштейн? – однако полковник был занят. Из Москвы собиралась нагрянуть внеплановая проверка, весь участок суетился, закрывая хвосты и дописывая недостающие бумажки, да и Стрелков со своим недорасследованием прибавлял лишних хлопот. Раньше Игорь посмеялся бы над лысым и мысленно поддержал бы коллег; теперь же, глядя на застрявшие в пробке машины, он с ненавистью подумал о справедливости, раздавленной весом административного беззакония. К четвергу, а может, и раньше, Гром уже потерял счет времени. Фингалы на лице потихоньку растворялись, меняя цвет с багряно-синего на желтый, Юля подозревала неладное и для поднятия духа вытаскивала гулять, тревожное нечто, пульсирующее в ребрах, как будто затихло под мрачной тяжестью рутины. Думать о преступлениях, искать логические связи между уликами или пытаться заняться делами из прошлой жизни не было абсолютно никакого смысла. Никто не объявлялся. Ничего не происходило. По ночам спалось плохо: несмотря на скопившуюся от долгой бессонницы усталость, Игорь пребывал в блаженной отключке всего пару-тройку часов, а дальше с трудом пытался унять внутреннее напряжение. Иногда приходилось вставать и укладываться на диван, чтобы не будить Юлю своей возней, иногда – залипать у окна или на кухне. В одну из таких ночей Гром не выдержал: схватив первую попавшуюся одежду, собрался бесшумно и вскоре обнаружил себя на улице, шагающим через темноту сквозной подворотни. Солнце еще не встало, дремлющий город стыл в тяжелом гранитном уборе, сырой асфальт блестел от ночного дождя. Было темно, холодно и тихо, Игорь двигался сквозь родное питерское уныние, подняв повыше воротник куртки. Замерзнув до посинения, он очутился в круглосуточной забегаловке, где долго крутил в ладонях бумажный стакан кофе и слушал обрывки сонного радио. Только когда восточный продавец за прилавком участливо поинтересовался, все ли нормально, до Грома дошло, что он опять творит какую-то дичь. Звонок от Юли подействовал на него еще более отрезвляюще: объяснить ей, зачем сбегать из дома в потемках, оказалось нереально, хотя Игорь честно пытался. После неудачного разговора сидеть на одном месте было невмоготу, и он снова очутился на улице – подсохшей и с редкими пешеходами. Рассеянно глянув на экран смартфона, Игорь узнал, что сегодня суббота, а прямо сейчас – десять тридцать утра. Как минимум до полудня он наматывал зигзаги по Адмиралтейскому району, где-то между Сенной, Мариинкой и Техноложкой. Заходил в пару торговых центров неизвестно зачем, а потом все-таки вышел к набережной. Рваные тучи, заслонявшие солнце нападками, теперь разошлись, северный ветер утих ненадолго. Потеплело. Гром уселся на парапет неподалеку от спуска к воде. Металлически синяя Нева вздымала обрезки волн, чайки уносились, расправив паруса-крылья, и возвращались вновь, изредка дрейфовали запоздалые огрызки льдин. Долго пробуждавшийся от зимы Питер выглядел усталым: в его огромном теле сновали туда-сюда крошечные люди, изо дня в день подтачивая трехсотлетний камень. Подобное состояние было знакомо Игорю до ужаса, с той только разницей, что внутри его головы сновали, проделав в мозгу сотни ходов, повторяющиеся мысли. Когда простая история стала сложной? Как он вообще умудрился увязнуть в этой бесконечной петле? Система мироустройства, так тщательно выстраиваемая на протяжении многих лет, не просто разваливалась; она раскололась надвое – до и после Чумного Доктора, и даже оба этих куска они с Разумовским делили напополам. Разумовский отнял у Игоря половину обыденной жизни – Игорь отнял половину у него. В их общей, разделённой действительности не могло раздвоиться только воплощение правосудия, хотя, если уж сходить с ума дальше, если признать гипотезу Рубинштейна о том, что они похожи между собой, идея справедливости все равно останется одна на двоих. Очнуться от раздумий Грома заставил холод, легко пробиравшийся в джинсы прямиком из гранита. Нехотя распрямившись, Игорь поплелся вдоль брусчатой дорожки. Ну и лезет же на ум всякая галиматья, чем дальше, тем хуже. У перехода к Медному всаднику его затормозил поток экскурсантов: неповоротливая масса спортивно-рыночных курток толкалась на одном месте ровно до тех пор, пока зеленый не сменился красным и не пришлось ждать следующие полторы минуты. Туристический сезон был уже открыт, а это значило, что пора готовиться к борьбе за свободное пространство от Восстания до са́мой Петроги. Не имея ни малейшего желания начинать ее прямо сейчас, Гром свернул на вечно пустовавшую улицу между Конституционным судом и Президентской библиотекой. От быстрых шагов галиматья утихала, и в глубине души Игорь надеялся, что скоро она исчезнет совсем. К вечеру небо опять заволокло мглой – капризная погода особо не церемонилась с желаниями петербуржцев. Серые облака сцепились в плоскую тучу, лужи брызгались круглой рябью, острые капли стучали косыми рядами по людям, автомобилям и крышам. Второй раз позвонила Юля – Игорь, намокший и замерзший уже достаточно, обещал вернуться минут через сорок. У турникетов в метро была давка, вагоны ломились от пассажиров и прели, как садовые теплицы. Пахло мокрой одеждой и собачьей шерстью. Вновь оказавшись на свежем воздухе, Гром не стал запихиваться в душный парник автобуса и отправился домой пешком. Волосы липли к голове, капли стекали по щекам и за воротник. Дождь понемногу заканчивался, вода играла ноктюрн Маяковского на флейте водостоков. Скрываясь от желтоглазых фонарей, Игорь свернул в темную подворотню. Внутренний двор по обыкновению был тих и безлюден. Мелкая, дымная морось клубилась в свете фар – какой-то идиот припарковался у самой арки, где и так было не протолкнуться. Раздраженно обогнув черную машину, Гром прошел к древнему, обшарпанному подъезду без козырька. У дверей стоял курильщик в темной толстовке, очевидно, вышедший подымить в ночь. Игорь полез было в карман за ключами, но тут незнакомец решительно преградил ему дорогу. Табаком не пахло. Откинув с лица капюшон, перед ним предстал Сергей Разумовский собственной персоной. В первое мгновение они оба застыли – немые, растерянные, словно обожглись друг о друга. Тусклая лампа с потрескиванием лила им на головы свой свет, не подозревая о том, что сейчас творится прямо перед ней. Гром тяжело сглотнул. Сердце отчаянно вздрогнуло, безумие ударило в голову – стои́т караулит у парадной, как ни в чем не бывало! Не помня себя Игорь схватил Разумовского за ворот, прижимая к грязной стене. – Какого хера?.. Удар был легкий, но ощутимый. Разумовский вцепился в запястья держащих его рук. – Соскучился, – передразнил он: нелепо, совершенно без насмешки. От него пахло теплым, остро-пьянящим и очень знакомым. В густой сырости смешивался горячий, разделенный надвое выдох. Гром не мог пошевелиться. Внезапная слабость сковала все тело. Асфальт падал под ногами, мир сузился. Разумовский медленно разглядывал его лицо. Сквозь кокон черной толстовки вырывалась едва заметная, иллюзорная дрожь, ударяясь Игорю прямо в ребра. – …проиграл? – вдруг спросил Разумовский мягким, надломленным голосом. Игорь не ответил. Голова шла кругом. Речь шла о синяках на щеке. Словно в трансе он наклонился ближе, едва не касаясь чужого лба. Стало тесно, душно; вязко и жарко. – …проиграл. Разумовский прикрыл глаза. – Врешь, – прошептал он. А в следующую секунду они уже целовались – горячо, влажно, настойчиво. Губами к губам, открываясь и двигаясь торопливо, плавно скользя языками, прерывисто разделяясь, глотая вдохи, толкаясь вновь. Лицом к лицу. Сердцем к сердцу. Игорь не помнил, как оторвался от него. Когда он пришел в себя, Разумовский все еще был невероятно близко: покрасневший рот приоткрыт, взгляд блестящий и какой-то совершенно отчаянный. Разжав ослабевшие пальцы, Гром отступил назад. Разумовский подался вперед, будто стена толкнула его. Сморгнул, уставился вниз, запустил руку в растрепанные волосы. Он пытался сказать что-нибудь, но не мог, а только дышал тяжело и давил ладонью на лоб. Мучительное ожидание обрушивалось на них обоих: оно спускалось и лезло со всех сторон, каждым звуком, молчанием, отблеском, тенью, складкой одежды, упавшей каплей. Разумовский не выдержал первым: сорвался на быстрый шаг, исчезая в темном провале вечера. Было ошеломляюще легко. Хлопнула дверца машины, завелся мотор. Колеса зашелестели по мокрому тротуару, свет фар исчез, а Игорь все стоял, и стоял, и стоял, будто к месту прирос. Наконец он вытянул из кармана ключи. Лоб горел, его лихорадило. Дверь открылась с пиликаньем. Переставляя свои длинные ноги с одной ступени на другую, он двигался, как робот – медленно, почти бессознательно. На середине лестницы что-то заклинило в нем. До него дошло. Чумной Доктор только что сломал Игоря Грома надвое.