Нити сомнений

      Налетевший ветерок приятно колыхнул низ легкого красного платья, сидящего на стройном теле Мухсине-хатун. Юбка чуть ниже колена совсем не стесняла ноги, а выше талии эта одежда тесно прилегала к женскому телу. Просторные длинные рукава этой простой, по сравнению с намного дорогими нарядами господ, одежды почти ощутимо подрагивали, улавливая неслышный зов дуновения теплого летнего ветра среди тревожной игры розового заката.       Гостья паши находилась снаружи совсем одна, не считая безмолвных стражников, отвечающих лишь на необходимые вопросы и исполняющие неотложные приказы, и ее личного слуги ‒ Идриса-аги, который тихо и совсем незаметно, словно тень, присматривал за своей хозяйкой и порой даже забывал о существовании Мухсине и своей обязанности.       Хатун шла по чуть рыхлой земле, а далее и по ухоженной мягкой траве размеренной поступью. Неторопливо прохаживаясь по благоустроенной территории дворца, Мухсине ощущала себя первостепенной и важной персоной. Хатун передвигалась с ровной, уверенной осанкой, чуть выше обычного вытягивая свою шею, так как эта часть женского тела не совсем устраивала женщину, как ей бы хотелось. Она досконально рассматривала все, что могло быть здесь в дворцовом дворе, в котором роскошь удивительно гармонировала с безмятежными и в то же время несказанно особенными дарами природы.       Будучи почти всемерно сосредоточенной на мелких деталях, Мухсине-хатун сама не заметила, что она оглядывала все видные окрестности и вместе с этим представляла, как ко всему этому относится Ибрагим. Женщина даже не находила такие мысли чем-то странным или неуместным для нее. Ведь она ‒ всего лишь гостья Визиря, который приходится ей сводным братом. И, возможно, другом, хотя в этом хатун сомневалась.       Несмотря на то, как могла воспринимать Мухсине младшего ее на два года мужчину, женщина не имела совершенно никакого желания углубляться в светлые думы о нем. Само существование Ибрагима ее раздражало, а если хатун и думала как-то о нем в позитивном ключе, то лишь при наличии благоприятного настроя, которое случалось чаще всего в отсутствие паши. А представляя ее возвращение обратно домой, она удовлетворенно улыбалась и радовалась таким своим грезам. Конечно, паша мог стать для нее другом или хотя бы хорошим приятелем, с которым можно было бы с удовольствием поговорить по душам, или у кого была бы возможность ненавязчиво спросить дельного совета, ведь мужчина мог быть для хатун надежной и верной опорой и поводом для спокойствия в своей душе.       Но разве могла она пересечь эту черту, давно возникшую между ними? Еще в детстве они никак не могли поладить, а все попытки грека и тетушки Хафсы были тщетны, несмотря на беспрекословное взаимное доверие. Ибрагим почти во всем превосходил свою подругу, что сразу же вселило неукротимую ненависть в девичье сердце. Мухсине даже и не пыталась на него походить, так как, испытывая к сводному брату данную неприязнь, а чуть позже и пренебрежение, она не имела никаких оснований стремиться к установлению хороших отношений с Ибрагимом и даже на какое-то время забывала о нем, опять же не имея причин о нем как-либо думать.       И сейчас, когда они оба выросли, а Ибрагим добился немалых высот, Мухсине не забыла о своей зависти, которая как раз и была причиной ее презирающего отношения к сводному брату. Даже если она постарается забыть о своих чувствах и стать как-нибудь ближе к паше, хатун не сумеет этого сделать. Хоть и небольшая, но смущающая разница в возрасте убивала какие-либо симпатии и другие положительные чувства. А это различие не было возможности устранить вовсе, поэтому Мухсине и сейчас не делала попытки стать ближе к Ибрагиму. Да и она скоро уедет в Манису, хатун же не жить приехала сюда, в самом деле! И не видела Мухсине оснований хорошо относиться к паше. По крайней мере, она так думала в последнее время.       Мухсине все еще находилась на территории дворца. Женщине спустя недолгий миг, кажущийся для нее легким мучением, совсем наскучило проводить время на воздухе при отсутствии кого-нибудь, кто мог бы составить для хатун компанию.       Мухсине хотела было развернуться обратно, чтобы вернуться в свою комнату, но вдруг встретила она невольно своим взглядом прямо у своих ног интересные цветы с сиреневыми лепестками, которые заставили медленно опуститься хатун на землю и сесть на корточки. Она присела рядом с этими цветами для того, чтобы опробовать своим обонянием их аромат, а зрением ‒ их внешний облик, видимый образ.       Оказавшись прямо на земле, Мухсине почти соприкасалась с цветами, что ей не составило какого-либо особого труда наклониться к ним. Чуть приблизив свое лицо к этим дарам флоры, хатун мягко коснулась кончиком носа до их лепестков сиреневого цвета и в первый раз вдохнула запах растения. Она ощутила терпкий аромат, который поначалу хатун показался странным и даже в какой-то степени не свойственным обычным цветкам. Но одной этой пробы не хватило женщине, чтобы уловить их истинный запах. Мухсине хотелось почувствовать что-то особенное, то, что ей сумеет надолго запомниться. Она желала ощутить то, что может привести к полной гармонии и умиротворению, несмотря на то, что в жизни женщины все и так полностью хватало.       И поэтому хатун сделала еще один вдох, но в этот раз более глубокий и усердный. Запах цветов оставался все таким же терпким, но чем больше Мухсине его вдыхала, тем больше он раскрывался. Как бы ни было поначалу, этот аромат был насыщен сразу несколькими запахами, многие из которых были хатун не знакомы, к сожалению. Но древесное благоухание, подпитанное сухими пряностями, и слабый ландышевый аромат позволили по-своему понять Мухсине язык этих чудесных дарований флоры.       Эти цветы говорили женщине о гармонии. Какая-то чистота и невинность присутствовала в нотках этого особенного запаха, что данное благоухание сразу напомнило о детстве. Оно напомнило о времени и также о том состоянии, когда не приходится притворяться перед кем-либо, чтобы понравиться или наоборот закрыться от внешнего мира и быть спокойным внешне, чтобы скрыть свои чувства, которые нет желания показывать. Запах приносил успокоение Мухсине. Как внешне, так и внутренне.       Хатун поняла: это спокойствие. Мухсине в один миг ощутила его на себе. Вот оно ‒ внешнее умиротворение. И у этого цветка такой же безмятежный, совсем не настроенный на вражду, мирный вид, который, вероятно, присутствует и в его невидимой душе. Растение ‒ оно живое, но мы никогда не узнаем точно, что его стесняет и беспокоит. Ведь оно не умеет говорить. Кто знает, может этому растению необходима вода или больше солнечных лучей, а, может быть, темная, тихая ночь, которая даст ему побыть наконец наедине. Но цветы этого не скажут. Только своим внешним видом, в тот момент, когда они уже завянут, кто-нибудь да поручится помочь обрести им выздоровление и даже новую жизнь, если данное мучение для цветов ‒ сплошное мучение. А равнодушные внимания не обратят.       Мухсине глубоко закопалась в своих думах о цветке, его значении и себе. Но эта иллюзия вовсе не помешала ей узнать почти нежданное ржание лошади и выталкивающее тишину громыхание колес роскошной четырехколесной повозки. Женщина даже поняла, кто это мог приехать. Но в этот раз Мухсине не испытывала от этого привычное раздражение. Поэтому, когда хатун в раздумьях осматривала эти загадочные и безумно интересные этим цветы, она не испугалась негромких, размеренных шагов, исходящих от уверенной вальяжной походки мужчины. И даже его мгновенного присутствия здесь, в дворцовом дворе.       ‒ Здравствуй, Мухсине! ‒ по обыкновению воскликнул Ибрагим. ‒ Как у тебя дела? Ничего не стесняет?       Хатун ответила не сразу. Мухсине уже давно привыкла отвечать сводному брату резкими фразами, но что-то новое, возникшее в ее скрытой от большинства душе, побудило ее спокойно ответить паше:       ‒ Добрый вечер, брат. У меня все как обычно, хорошо.       Мухсине до сих пор вглядывалась в сиреневые цветки, которые от заката розового цвета принимали чуть более темную окраску, чем это было бы при свете дня. Женщина, казалось, разглядывала не их, а скрытую от всех душу. Будто только гостья паши знала, что чувствует данное растение, и слышала шелестящий зов, который наряду с тихим порывом кратковременного ветра просил помощи у людей, о них задумывающихся.       Ибрагим, видя эту картину перед собой,никак не мог понять, почему Мухсине не просит его уйти. И что ее так заинтересовал простой цветок, растущий у него во дворе? Именно это и решил паша спросить прямо у своей подруги.       ‒ Сестра, тебе так сильно понравился цветок? Ты даже не просишь меня отсюда уйти.       Хатун, все еще не желая бросать привычку дерзить с этим греком, пробурчала:       ‒ Это неважно.       Визирь вопросительно взглянул на Мухсине и, решив, что не стоит трогать хатун, пока она такая тихая, что было до сих пор удивительно для Ибрагима, в медленном темпе зашагал к беседке. В его руках было его любимое произведение Данте в твердой обложке, которое и послужило причиной для того, чтобы посидеть на свежем воздухе при красивом закате. Паша любил искусство и этот бескрайний мир, но вечернюю зарю ‒ особенно. Это небесное явление по-своему одухотворяло Ибрагима, давало какое-то особенное чувство свободы и даже собственной важности. Он ощущал себя единственным и самым главным в этом мире. И чувство во время заката было неповторимым: оно не омрачало сознание всякими лишними мыслями. Полная сосредоточенность на книге и текущем моменте охватила Ибрагима.       Паша в последнее время уловил понимание важности полного уединения с самим собой. Он стал в этом нуждаться, несмотря на то, что в то же время его тянет и к своей семье. Но во всей этой суете Ибрагим почти забыл о себе, как личности. Ведь если не думаешь о себе, то придется сложнее осуществлять свои стремления. Их нужно еще и понимать.       Визирь в который раз читал книгу итальянского писателя и все с таким же удовольствием. Сколько бы Ибрагим не читал «Божественную комедию», он всегда находил в ней что-то новое. Новые детали, образы и мысли возникали в голове грека при каждом ее прочтении. Эту книгу паша воспринимал как потустороннюю бездну, в которую он с каждым разом все глубже проникал всем своим сознанием и душой. И неудивительно: это произведение и есть о том загробном мире, в которое в общем-то и попадает человек, умирая.       Произведение было не только некой иллюзией Ибрагима, но и частью его души. Эта «комедия» приходилась ему своеобразным спутником по жизни. Она по-своему указывала путь и напоминала Визирю о неизбежности смерти, а также о том, что может привести его к ней. И поэтому Ибрагим довольно часто задумывался о смысле жизни, о своем месте в этом огромном мире и самом бытии.       «Божественная комедия» для него ‒ настоящая кладезь знаний о человеческих грехах, помыслах людей и том или ином месте человека здесь, на Земле. Каждая строчка поэмы приносила осмысление своих действий. И поэтому Ибрагим не мог не ценить и не восхвалять данную книгу, которая давно стала его любимой и, вероятно, не перестанет ею быть. Иначе, понимал ли он собственное место в этой вселенной?       Прочитал Ибрагим совсем немного страниц, но прочитать больше ему не удалось. К беседке вдруг неожиданно приблизилась сводная сестра мужчины. Она взглянула на Ибрагима, а потом на книгу в его руках. В ее глазах не было прежнего презрения, а в одной ее руке был один маленький лепесток сиреневого цвета, видно, от того цветка, чей аромат она так старательно и долго изучала. Женские худые пальцы сжимали листок и одновременно гладили его, впитывая в себя легкое благоухание понравившегося Мухсине растения.       Паша задавал немые вопросы своим взором, когда увидел сиреневый лепесток в женской руке и саму хатун, с интересом рассматривающего обложку книги и самого мужчину. Немного поразмыслив над увиденным, Визирь продолжил чтение самой книги и был уже совсем увлеченным ею, но Мухсине вдруг резко спросила:       ‒ Что это? Что ты читаешь?       Мужчина медленно оторвался от чтения и снова посмотрел на хатун, которая, столкнувшись с ним взглядом, быстро переключила свое внимание на лепесток в ее ладони. Ибрагим почти загадочно улыбнулся, потом его улыбка стала просто доброжелательной, и паша, бережно закрыв книгу, взглянул на нее, словно на великий дар, преподнесенный мужчине самим автором замечательного произведения.       ‒ Это, Мухсине, моя любимая книга и очень известная. Сказать тебе название?       ‒ Да, конечно! Конечно, скажи! ‒ вдруг воскликнула хатун, словно маленький ребенок просит сказку на ночь, и вернула взгляд обратно на Ибрагима и на его книгу.       Паша не мог не рассмеяться от такого тонкого голоска подруги, которая говорила таким образом крайне редко. Мужской смех заставил пасть духом Мухсине, и она будто внезапно забыла о недавнем хорошем настроении и приятном умиротворении ее душевного состояния. Хатун со всей искренностью желала провалиться под землю, с ненавистью прокручивая в своих мыслях недавно сказанные с совершенно несвойственной для женщины интонацией слова. Да это же смешно! Как она может так говорить? Она же уже давно взрослая! И не стоит ей вспоминать о беззаботных временах.       Скрепя сердце хатун так и жаждала что-нибудь да ответить оскорбляющее, но выпалила лишь то, что пришло первое на ум:       ‒ Хватит смеяться, Ибрагим! Я тебе какой-то забавный анекдот рассказала, что ли? Или я глупая, по-твоему?       Мухсине даже топнула ногой, настолько она злилась на него. С прежней ненавистью, до сих пор горящей в ее сердце, она смотрела ему в глаза. Все ее существо пылало невидимым, но сильно ощутимым огнем, который, по мнению хатун, нельзя было увидеть и понять кому-либо другому. Хатун желала как можно скорее приблизиться к греку и задушить его собственными руками, чтобы он никогда не смел ее злить больше в этой жизни. Чтобы никогда не смотрел ей в глаза, чтобы не сказал ни единого слова, которое могло бы хоть как-то относиться к ней, чтобы не шалил ее нервы своим громким раскатистым смехом, чтобы не ставил неверное ударение на ее имени, чтобы ни одну секунду не находился рядом, ‒ вот что хотела больше всего Мухсине на этом свете. И поэтому она, чувствуя, как к ее глазам стремительно подступают непрошенные слезы, с замиранием сердца приблизилась к Ибрагиму, чтобы высказать все свои чувства прямо ему в глаза. Потому что другого случая ждать смысла нет.       Ибрагим смотрел на гостью с почти абсолютным непониманием, чуть вылупив глаза ей навстречу. Мухсине чутка задрала шею, чтобы паша не смел видеть ее глаза, которые едва становились мокрыми, чтобы он не видел ее слабости и боялся свою сводную сестру.       Ибрагим медленно поднялся и подошел к Мухсине ближе, все еще вопросительно смотря в ее глаза. Несмотря на то, что хатун всем своим существом желала мигом отвернуться от Ибрагима, она не срывала с него предупреждающего взгляда и не сдвигалась с места, хотя его близость была женщине вовсе неприятна.       ‒ Мухсине? Может, скажешь, что произошло? Я как-то обидел тебя?       Хатун заметно сглотнула всю подступающую горечь в горле и резко вздохнула, пытаясь сосредоточиться на том, чтобы сказать все четко, ясно и так, чтобы вскоре этот грек не смел к ней приближаться больше. Сердце гостьи паши стремительно билось о ребра, позволяя возникнуть ощущению, что трепет в ее груди слышен повсюду и всем. Хатун часто моргала, пытаясь усмирить льющийся поток слезной реки, который, возможно, сможет все ей испортить. Все женское тело пребывало в неутомимом напряжении, как физически, так и в душевном плане.       Все мысли, все необходимые ясные фразы и всевозможные оскорбления в сторону ненавистного ей мужчины в один миг собрались в одну большую кучу и разом перемешались, что вселило в глаза хатун легкую неуверенность. Мухсине не могла собрать слова в цельные предложения и даже начинала опасаться своего поражения. Но она не собиралась сдаваться и резко шагнула навстречу Ибрагиму так близко, что чуть было не столкнулась с ним грудью и головой. Мухсине испугалась такого стремительного сокращения расстояния и поэтому сделала неторопливый шаг назад, на миг отвернувшись от паши. Снова обращая на него взгляд, хатун уже порывалась начать говорить самые искренние слова в ее жизни. Ибрагим мотнул головой, давая Мухсине позволение начать объяснение ее совершенно непонятного поведения.       ‒ Добрый вечер, Паша Хазретлери, ‒ вдруг позвала Нигяр Ибрагима рядом с беседкой. ‒ Простите меня, я могу подойти позже.       Паша сразу обернулся и выдал легкую улыбку, встретив взором милую служанку. Он повернулся лицом прямо к ней и обратился к Нигяр:       ‒ Здравствуй, Нигяр. Что-то случилось? С госпожой, надеюсь, все хорошо?       ‒ Все хорошо, только Госпожа ждет Вас в зале. Она звала Вас, сказала, что ей нужно с Вами поговорить, Паша Хазретлери.       Ибрагим немного прищурил глаза, как будто что-то серьезно обдумывая, а затем сказал калфе:       ‒ Я скоро приду. Так и передай ей.       Нигяр мило улыбнулась снова, учтиво поклонившись паше. Калфа направилась к двери, чтобы зайти обратно во дворец, а Ибрагим повернулся в левую сторону, чтобы наконец-таки выяснить отношения со сводной сестрой. Но, как это часто случается, Мухсине здесь не оказалось. Паша оглядел вокруг себя, надеясь, что он увидит хатун, но и этого не произошло. Думая, что женщина, должно быть, потом и не вспомнит свое поведение, Ибрагим отправился в зал к Хатидже. Паша даже успел забыть о Мухсине, так как ему все не терпелось узнать, о чем хотела поговорить с ним его супруга.       А в это время Нигяр, направляясь ко входу во дворец, вдруг резко остановила свою поступь и обратила внимание на гостью паши. Мухсине выскочила с другой стороны территории дворцового двора и испуганно взглянула на служанку, а, ясно убедившись в том, что это именно Нигяр, хатун неторопливо также отправилась к главной двери.       Калфа какое-то время успела понаблюдать за ней, пока Мухсине не коснулась резким вопрошающим взглядом рабыни. Было видно, что гостья Ибрагима еле-еле сдерживала свои слезы, так как говорить о чем-либо было ей трудно.       ‒ Что смотришь на меня так, прислуга? ‒ на одном дыхании спросила Мухсине, встав почти вплотную с Нигяр.       ‒ Простите меня, Мухсине-хатун, но… но я просто посмотрела на Вас, и больше ничего, ‒ ответила калфа, слегка отклоняясь от женщины, которая почти нависала над служанкой.       ‒ И не вздумай больше… больше так… так делать. С глаз моих вон, калфа! Не мешай мне идти!       ‒ Мухсине-хатун, куда Вы идете? У Вас все в порядке, надеюсь? ‒ поинтересовалась с искренним участием калфа.       ‒ Я иду к себе в комнату. Да и какое тебе дело до меня вообще? ‒ и с этими словами Мухсине резко толкнула Нигяр и так сильно, что та чуть не упала на землю, и быстро отправилась к главной двери.

***

      Быстрой поступью, словно опаздывая на важную встречу с европейскими послами, Ибрагим очутился во дворце. Торопливыми шагами он направлялся прямо к залу, не имея терпения узнать, что же все-таки так важно его супруге. Какая же тема для разговора с ним так озаботила Хатидже? И почему именно в зале? Ведь животрепещущий разговор гораздо удобнее провести у них в спальне, нежели там, где присутствуют слуги, которые всегда сужали личное пространство двух влюбленных своим присутствием.       Словно ходячие мертвецы, несколько одобревшие и неимоверно послушные во всем, слуги пропустили Великого Визиря в уже давно обыденный для него просторный дворцовый зал, где ароматические свечи из воска уже вовсю издавали приятный отрывистый треск, создавая домашний уют и душевное спокойствие.       Очутившись в зале, паша ступил на исходную точку его будущей ходьбы и продолжил свой путь, направляясь прямо к дивану в полной уверенности, что там ждет его жена.       ‒ Госпожа! ‒ поприветствовал Ибрагим султаншу, но внезапно опешил и плавно приостановил свой торопливый шаг, так как на диване никого не оказалось.       Мужчина, пребывающий в нежданном невразумении, медленно мотнул головой. Но странное наваждение не исчезло, так как то, что увидел паша, было и в самом деле наяву. Ибрагим в легком беспокойстве забегал глазами по всему залу, но ни одной души не было здесь. Визирь был явно растерян, а недоумение, смешанное с неопределенным беспокойством, начало постепенно охватывать мужской разум, многократно хватая за сердце паши и побуждая поселить в нем тревогу.       Но Ибрагим вовремя успел отключить свои эмоции и начать думать головой. Паша начал осознавать, что, должно быть, Хатидже сама покинула зал и направилась в супружескую спальню. Конечно, мужчина имел представление о том, что может случиться всякое. Но Госпожи всего лишь нет там, где она ждала мужа.       Ибрагим знал, что, скорее всего, он зря так переживает. Но какая-то странная тревога некоторое время назад поселилась в груди мужчины и никак не хотела вырваться наружу. Словно что-то его ожидает и зовет. Но что это может быть?       Ибрагим, все еще находясь в мучительном ожидании, подобно яду проникающему сквозь недры всего его существа, поспешил наверх и не смел останавливаться ни на миг. Шагая по мраморным ступенькам, ведущим к его любимой, Визирь в один момент встретил среди своих мыслей одно предположение, которое показалось Ибрагиму вполне вероятным и точно вытекающим из недавних событий, произошедших этим вечером. Он начал думать, что все его странное беспокойство и непонятное исчезновение Хатидже каким-то образом связаны с Мухсине-хатун. Ведь совсем недавно она выглядела так, словно женщина ‒ самый злейший враг паши. Будто она готова сделать все, что угодно для того, чтобы за что-то отомстить Ибрагиму. Ненависть, что бушевала в женском взгляде, была ясна и понятна мужчине, и поэтому он уже начал бояться, что Мухсине может причинить какой-либо вред супруге Ибрагима.       Бросив ту мысль прочь, далеко за пределы дворца на Ипподроме, мужчина слетел с последней ступени и мигом бросился к покоям, чтобы убедиться в том, что с Хатидже все в порядке.       Паша буквально влетел в спальню супругов и сразу встретился взглядом с Хатидже, чуть с ней не столкнувшись лбами. Ибрагим на всякий раз дернул головой, так как уже стал бояться, что ему это мерещится. Но точно убедившись в данном ему видении, резко вздохнул от облегчения.       ‒ Госпожа! ‒ воскликнул Ибрагим, здороваясь со своей женой, и несдержанно улыбнулся. Он понял: все позади. И нечего было волноваться.       ‒ Ибрагим! Ты здесь! ‒ с отрадой чуть вскрикнула и супруга паши, лучезарно улыбаясь.       Паша видел в радостном взгляде жены все более сильное рвение ему навстречу и поэтому сделал пару шагов, чтобы приблизиться к ней и осуществить желание Хатидже. Мужчина хотел было бережно взять по обыкновению нежные ладони любимой и поцеловать, как он делал это всегда при встрече, но Хатидже неожиданно опередила его и крепко-крепко обняла Ибрагима, вырвав из своих уст отрадный смешок, который она и не собиралась сдерживать. Паша тоже заключил в теплые объятья свою супругу, мягко поцеловав в женскую шею и задержав на секунду там губы. Чутка отстранившись от султанши, Ибрагим прикоснулся крепкими ладонями к двум предплечьям женских худых рук и с нежностью взглянул Госпоже в глаза.       ‒ Госпожа. Я так рад, что с Вами все в порядке. Ваше отсутствие меня напугало, ‒ поделился паша с супругой.       ‒ Мне в один момент стало плохо, поэтому меня и не было в зале, ‒ объяснила Хатидже, все еще лучисто улыбаясь.       ‒ Плохо? Из-за чего, моя Госпожа?       ‒ Ради этого я тебя и позвала, Ибрагим.       Мужчина потупил свой взгляд, сосредоточенный на произвольной точке внешнего взора. Паша не смог увидеть связи разговора с плохим самочувствием жены, но кивнул Госпоже в ответ, чтобы начать наконец этот разговор.       ‒ Сегодня такое произошло… Ладно, слушай.       Хатидже улыбалась с неведомой Ибрагиму загадкой, поэтому паша слушал супругу внимательно и не отрывал с нее взгляда.       ‒ Сегодня, как встала с постели, ранним утром, я почувствовала резкую боль в голове. Потом была сильная-сильная слабость в ногах, темнело перед глазами, а затем я потеряла сознание.       ‒ А что в этом такого радостного? Или я чего-то не знаю?       ‒ Дело в том, Ибрагим, что в моем животе еще один наш ребенок! ‒ воскликнула Хатидже.       Госпожа сразу залилась громким безудержным смехом, видя, как ее муж сильно-сильно рад и тоже готов вот-вот рассмеяться. Но вдруг султанша ощутила на своей талии теплые ладони мужчины, а потом и его мягкий поцелуй на еще несуществующем животе с ребенком. Ибрагим поднялся и уже хотел было поцеловать в губы свою любимую, но остановился.       Паша обратил особенно пристальное внимание на сильное изменение окраски лица Хатидже. Оно уже не было ангельским, как раньше, и вовсе не похоже на прежнее. Светлый лик изящной Госпожи вдруг стал совсем невыразительным и даже безжизненным. Кожа лица Хатидже стремительно побледнела и даже ее светлая выразительная улыбка не приносила прежней радости и счастья. Ибрагим бегал по лицу Госпожи непонимающим обеспокоенным взглядом. Все его мысли сразу затупились, так как сам образ его жены привел в замешательство. Горечь во рту подгоняла невразумение Ибрагима и не давала с легкостью вздохнуть.       Паша ощутил еще большее волнение, когда обнаружил эту странную бледность на всем теле Хатидже, а не только на ее лице. Ибрагим глядел на любимую с головы до пят, но практически мертвая окраска женской кожи все не сходила. Хатидже в это время с непониманием смотрела на своего мужа и так же лучезарно улыбалась.       ‒ Ибрагим? Что с тобой?       Паша резко остановился взглядом на женском лице и, выдохнув всевозможные опасения, спросил:       ‒ Что с тобой происходит, Хатидже? Ты же вся бледная!       ‒ Я? Бледная? Что ты такое говоришь, Ибрагим? Не может…       ‒ Я своими глазами это вижу, Хатидже. Признавайся. Ты что-то не то съела?       ‒ Иб-ибрагим. Как я могу тебе это объяснить, если я сама не знаю, почему я, по-твоему, бледная?       ‒ Нет, не может быть… ‒ говорил себе под нос Ибрагим, чуть отвернувшись от Хатидже.       Через секунду две мужчина снова взглянул ей в глаза и сказал:       ‒ Я позову главного лекаря, Хатидже. Это же не может быть как-то связано с твоей беременностью!       Хатидже с возникшей тревогой в груди несмело кивнула Ибрагиму, но вдруг внезапно Госпожа почувствовала жуткую боль в средней области живота. Она резко положила руку на то место, где возникло болезненное давление. Хатидже успокоилась на один миг, когда боль исчезла, но потом она вспыхнула снова, и Госпожа уже не могла себя сдерживать и выпустила из уст громкий протяжный крик:       ‒ А-а-а-ай! А-а-а-а-а-а!       Ибрагим бережно приобнял Хатидже, в то время как ему хотелось резко встряхнуть супругу, чтобы она замолчала. Ее крики с жгучей болью терзали душу мужчины, и, возможно, даже сильнее, чем Госпожу.       Хатидже все кричала и даже будто не замечала присутствия здесь ее мужа. В один миг женщина резко опустилась на пол, хватаясь за болезненное место своими ослабшими ладонями. Хатидже уже не кричала, но шумно дышала, даже не пытаясь как-нибудь терпеть эти жуткие мучения. Ибрагим присел рядом с ней и, на всякий случай стараясь ее не дотрагиваться, попытался успокоить, хотя так и норовился сказать что-то невнятное и даже закричать:       ‒ Хатидже! Послушай, Хатидже. Скоро придет лекарь, мы узнаем, что с тобой, и тебе станет легче. Хватит унывать.       ‒ Уйди-и-и-и! Я умира-аю! ‒ не собиралась даже слушать султанша своего любимого.

***

      Хатидже лежала в супружеской постели, а Ибрагим, чувствуя, как его нервы вот-вот разгораются и все сильнее, все же старался не терять самообладания и ждал. Он ждал окончательных слов лекаря по поводу состояния супруги, которое не могло никого не беспокоить. Мужское тело пребывало в особом напряжении, ни одна мышца не могла полностью расслабиться. Даже мысли Ибрагима были слишком навязчивы и тревожны, несмотря на то, что паша старался не думать ни о чем плохом. В это время паша не глядел на Госпожу, чтобы не стеснять, да и смотреть на нее не особо хотелось.       Женское тело выглядело почти безжизненным, а сама султанша даже не звала Ибрагима, так как была сосредоточена в этот, казалось, долгий миг лишь только на себе. Все ее мысли крутились только вокруг ее физического состояния, и Хатидже даже посмела думать, что умирает. Сердце ее сильно колотилось, несмотря на то, о чем она думала или что ощущала. Боль в животе была такой же резкой и сильной, а дышать женщине было немного труднее, чем обычно, что не дало никак расслабиться.       Лекарь вдруг неожиданно повернулся к Госпоже, до этого отвернувшийся в думах о плохом самочувствии султанши. Он с жалостью взглянул на женщину, а потом, словно со всеми мольбами извиняясь, на Ибрагима, который под действием взгляда лекаря внутренне вздрогнул, так как теперь паша находился в еще большей неизвестности.       Мужчина, который совсем недавно обследовал Хатидже Султан, негромко откашлялся и обреченно вздохнул. Госпожа не обратила на это никакого своего внимания, так как всю ее занимали лишь собственные грезы. Ибрагим в это время чуть нервно вздохнул и с особой внимательностью уставился на лекаря, сгорая внутри от болезненного ожидания.       ‒ Так что там с ней? ‒ не имея уже сил терпеть, резко спросил Ибрагим. ‒ Из-за чего Госпожа в таком состоянии?       Несмело взглянув на пашу, эфенди снова вздохнул, но уже для того, чтобы спокойно, как ни в чем ни бывало, сообщить причину плохого самочувствия женщины.       ‒ Паша Хазретлери, Ваша супруга серьезно отравлена.       Огромный ком подскочил к горлу Ибрагима. Терпкая и убивающая любое спокойствие горечь не дала сразу сказать хоть одно слово. Паша чуть шумно вздохнул, с тревогой прокручивая у себя в голове слова, только что сказанные лекарем.       Хатидже вздрогнула, услышав слова, связанные с ней. В женской груди колотилось все то же неусмиримое беспокойство, а дышать стало труднее. Султанша суетливо бегала взглядом сначала по эфенди, потом по Ибрагиму, а затем перед собой. Женщина никак не верила сказанному лекарем и поэтому сказала:       ‒ Скажите правду. Не может такого быть. Меня некому отравлять!       ‒ Госпожа, не надо кричать. Вам может стать хуже, ‒ спокойно попросил Ибрагим, хотя хотел уже сорваться и кого-то ударить.       ‒ А ты не смей подходи-и-ить ко мне! Меня же отравили! Так вы говорите? ‒ совсем взбесилась женщина.       Ибрагим послушался свою жену и отошел от нее, хотя почувствовал себя униженным и слабым. Паша неторопливо приблизился к лекарю и стал спрашивать:       ‒ Скажите мне. Чем она отравлена? В еде яда точно не было.       ‒ К сожалению, паша, Госпожа была отравлена, когда касалась какой-то вещи. Это отрава из-за контакта с кожей. Мне известно, что она отравлена одним опасным растением, но как я понял, что-то еще было в том яде, что заставило ее сильно кашлять. Видно, паша, кого-то хотели уничтожить. А, может, и Вас.       ‒ Прошу Вас. Скажите мне, сможем ли мы Госпожу вылечить? ‒ этот вопрос Ибрагиму дался особенно трудно.       ‒ Это возможно. Конечно, если она будет принимать все лекарства, перестанет нервничать и не беременна.       ‒ Но она мне только что сказала, что беременна. Получится ли нам в этом случае ее спасти?       Обреченно выдохнув, лекарь ответил:       ‒ Скорее всего. Возможно, будет выкидыш, если начнутся осложнения.       Паша нервно сглотнул слюну и неслышно вздохнул, чувствуя, как его сердце начинает пылать стремительным огнем.       ‒ И еще одна просьба, паша: этот яд заразен, поэтому Вам не стоит находиться с Госпожой рядом. Лучше найти другую комнату, пока она болеет.       ‒ Хорошо, я понял, ‒ почти раздраженно сказал Ибрагим и поспешно покинул комнату, чувствуя, как внутри него все взрывается и кипит.       Остановившись у двери в супружескую спальню, паша шумно и нервно вздохнул. Он пытался совладать со всеми плохими мыслями и обрести надежду. Эта ситуация ему стала ясна, но от этого паше стало только больнее, и все мучительнее переносилась назревшая горечь во рту.       Внезапно паша почувствовал резкий озноб, растекшийся по всему его позвоночнику и мгновенно покрывший всю кожу. Разум постигло жгучее отрицание, которое назревало все более липкие неприятные мысли. И в сознание Ибрагима вонзился пронзительный страх, который был так долго не свойственен ему, правой руке государя.