Нити сомнений

Страх есть беспокойство души при мысли о будущем зле, которое, вероятно, на нас обрушится. Д. Локк

      Страх ‒ это очень странное чувство. Несомненно, он свойственен каждому из нас, какими мы бы ни были, что бы нас ни окружало. Страх естественен, если у него имеется должная причина для существования. Порой, данное чувство спасает жизни и даже самих людей, которым пришлось испытать боязнь ради спасения самих себя и обретения новой жизни. Страх может сплотить, заставить проснуться или, наоборот, быстрее впасть в сон, который может создать иллюзию уклонения от суровой реальности, и тогда может стать казаться, что нет страха или нет той преграды для обретения спокойствия. Но данная эмоция неизбежна, хоть и отвратительна.       Это чувство жутко неприятно. Оно своим же существом унижает своего обладателя в миг, не давая сразу задуматься о первопричине такой реакции человеку. Страх дает почувствовать неутолимую слабость, но в некоторых случаях ‒ и силу. Бывает, что эта сила превосходит даже самого человека и позволяет ему ощутить себя по-новому, вселяя уверенность и некую надежду на счастливое будущее. Человек начинает верить в себя, окружающих людей и даже в сверхъестественные силы, даже если ему и не приходилось об этом задумываться. Страх творит чудеса, правда, конечно, если он не уничтожает человека.       Ведь это самое ощущение может просто вывести из равновесия. Оно порождает все самые сильные чувства и эмоции, которые только может испытывать человек. Сначала его охватывает оцепенение, порой притупляющее эмоции до предела, потом подступает отрицание, которое вселяет в сознание всевозможные навязчивые мысли и не дает объективно оценить ту или иную ситуацию. Затем страх приобретает свое истинное значение и помогает сделать выбор: сдаться или попытаться сделать все возможное для устранения наихудшего исхода. Но что бы ты потом ни сделал, все равно те же ощущения подгоняют твою боязнь или нарастающее волнение. Каждый по-своему воспринимает ту или иную ситуацию и реагирует на нее всем телом и душой тоже по-разному. Иногда ты даже сам не знаешь, как отнесешься к возникшему страху, пока не столкнешься с ним лицом к лицу. Придется его выслушать, понять, а потом прислушаться к себе и начать действовать так, как подсказывает тебе твое сознание, а, возможно, так, как говорит тебе беспокойное сердце. Но всегда ли надо будет делать этот самый выбор? Может, иногда стоит это жгучее чувство хотя бы немного переждать?       Каким бы ни был страх Ибрагима, он ощущал его всем телом и всеми своими мыслями. Казалось, что всем его предположениям, опасениям и другим думам так и не удастся выскочить из головы мужчины. Но они становились все тверже и тверже, приобретали все бóльшую силу и словно боролись с пашой, пытаясь всеми усилиями вытеснить его благоприятные эмоции. Но надежда, пока Ибрагим еще находится в добром здравии, не умирала и не собиралась этого делать, так как мужчина знал, что из любой ситуации возможно найти выход. Правда, если речь идет не о смерти.       Паша неторопливой поступью отправился в одну из свободных комнат дворца, которая раньше принадлежала новорожденной Мелек Султан. Ибрагим знал, куда шел, и чувствовал свою ходьбу, но в мыслях он был где-то далеко, не на земле. Мужчина словно не видел коридор, по которому направлялся к покоям. Об этом говорил его встревоженный и особенно задумчивый взгляд. В мужской груди все колотилось то жгучее беспокойство, и горечь во рту подгоняла телесное напряжение, что успело возникнуть ранее, чем Ибрагим услышал диагноз Хатидже.       Госпожу отравили. Отравили! Кто бы мог подумать, что такое вообще возможно? И почему именно ее? Паша думал только об этом и никоим образом не мог переключить свое внимание на что-нибудь другое, что-то светлое, например, на мысли, которые могут вселить ему надежду. Но все равно ничего не выходило, словно все эти раздумывания приклеились к сознанию мужчины. Они были липучи, а их толщина с каждым своим новым появлением все увеличивалась. Словно смола, эти мысли становились все более твердыми, когда выполняли свое предназначение. Но от них было не отвертеться, ведь беспокойные думы в данный момент были особенно важными для паши.       Ибрагима сводили с ума раздумья, связанные лишь с этим и только с этим событием. Кто же мог себе позволить совершить такое злодеяние? Кому это нужно? И кого этот отравитель пытается уничтожить: Хатидже или все-таки его супруга? Паша не мог не думать об этом. Он искал в своей голове ответы на эти тугие даже для самого Ибрагима вопросы. Он пребывал в той же неизвестности, несмотря на то, что паше наконец стало ясно, что послужило причиной плохого самочувствия Хатидже.       Зачем Госпоже умирать? Ибрагим часто задумывался о смерти, но в этом случае он стал ее бояться. Паша просто не мог представить и даже подумать, что его любимая имеет возможность так рано и вовсе необратимо потерять жизнь. Ибрагим осознавал, что вероятность Госпожу вылечить достаточно велика. Но в этом мире возможно все. Умереть может кто угодно и от чего угодно. И когда угодно тоже.       Мысли наводили все то же внутреннее беспокойство, и даже тогда, когда Ибрагим приблизился к двери необходимой ему комнаты, эти думы все равно не отпускали его, словно сопровождая мужчину на протяжении всего пути к этому месту. Но вот дверь открылась ‒ и паша неспешно оказался в покоях. Дверь тут же самостоятельно захлопнулась под воздействием недавних движений мужских рук.       Одновременно с закрытием двери Ибрагим резко остановился, но не для того, чтобы осмотреть комнату, в которой теперь паша будет спать какое-то время лишь в компании полного одиночества и спокойной тишины. Рядом с кроватью находилась очень знакомая ему женская фигура, которая в этот момент убиралась, чтобы в этой комнате создать удобство. Ее умелые руки торопливо набивали мягким пухом одну из подушек, а спустя некоторое время застегивали маленькие пуговицы на одной из сторон спальной принадлежности. Мягкая улыбка на лице женщины отражала удовольствие, которое она испытывала во время этого дела и, возможно, какое-то особое предвкушение, в скором исчезновении которого хатун могла теперь не сомневаться. Завитые черные локоны почти полностью закрывали лицо женщины, касаясь с легкой щекоткой до ее длинных ресниц. Они отдавали натуральным блеском хорошо вымытых волос, тем самым притягивая чужие глаза к их обладательнице и заставляя проявить почти необузданный интерес.       Служанка торопливо присела на корточки, чтобы поднять неожиданно упавший клочок пуха, по неосторожности и, скорее, по причине сильной спешки хатун, который выскочил из подушки с одной незастегнутой пуговицей. Женщина выпустила сожалеющий и даже чуть раздражительный негромкий вздох, когда стала беспокойно рыскать глазами по полу, чтобы найти тот самый упавший пух. Хатун почему-то решила, что его необходимо непременно найти, словно ее здесь же убьют, если тот клок так и останется лежать в неизвестности. Даже одной своей рукой она полезла под кровать, чтобы нащупать крохотную ворсинку и как можно быстрее вытащить ее оттуда. Но служанка не обнаружила пух своими тактильными ощущениями, несмотря на все свои старания. Аккуратно, но вполне суетливо поднявшись твердо на ноги, она обреченно вздохнула, и еще большее сожаление отразилось в женском взгляде.       Ибрагим все это время наблюдал за хатун, словно насмехаясь над ней и пребывая в ожидании чего-то еще более забавного в поведении женщины. Но мужской взгляд был абсолютно спокоен, а его улыбка была скорее задумчивой, нежели выражающей какой-либо интерес или веселье. Но все-таки в один миг в его взоре вспыхнул едва видный таинственный огонек. Ибрагиму хотелось засмеяться и даже подначить хатун, так как ему было прекрасно видно, куда так весело отскочил пух. Но сил проявлять привычные эмоции, которые часто выходили наружу при виде этой женщины, у него в этот раз не было. Большинство его сознания захламляли мысли о случившемся с Хатидже, которые, несмотря на то, что смена обстановки смогла хоть как-то отвлечь пашу от них, все еще гуляли в его голове и так и не смогли утратить свое значение. А вспоминать болезненный вид супруги было почти ощутимой болью для мужчины, поэтому паша постарался этого не делать и наконец-таки переключить свое внимание.       ‒ Нигяр-калфа, ‒ стремительно, словно удар молнии, паша обратился к женщине, что та неудержимо вздрогнула как изнутри, так и всем своим телом, ‒ я вижу, ты что-то потеряла?       Служанка сразу же вытаращила глаза, резко столкнувшись взором с объектом своего обожания. Она встретилась с мужчиной взглядом и пожелала его не отпускать вовсе, медленно погружаясь в бездонье его карих глаз. Но не прошло и секунды, как калфа отдернула немного испуганный взор от них и уронила прямо на пол, надеясь, что Ибрагим не посчитает ее поведение странным. Нигяр выдала привычную для многих и для нее самой милую улыбку, как бы извиняясь, чтобы сгладить, возможно, сложившееся странное впечатление у паши по поводу реакции калфы. Она снова взглянула на Ибрагима несмело, но потом, моргнув, заметила в глазах Визиря некое одобрение и теперь направила на него взор, полный приветливости и внимания.       ‒ Паша, добрый вечер, ‒ не забыла поздороваться уже который раз Нигяр с мужем султанши, ‒ я… я ничего не потеряла.       ‒ А мне показалось, что да, ‒ почти с насмешкой подметил паша.       ‒ Нет, что Вы? Я просто взглянула посмотреть на всякий случай. Ведь я, когда наводила порядок, могла уронить что-нибудь, ‒ объяснила Нигяр.       Ибрагим вскинул на секунду одну бровь, а затем по привычке сложил на спине свои руки, чтобы подойти к одному из окон этой комнаты. Паша был так же задумчив и полон негодования. Это состояние почти выводило его из строя и придавало странную и совсем не свойственную мужчине слабость. Горечь в горле не давала ясно мыслить, а не думать Визирь просто не мог по причине необходимости размышлять наперед. Ситуация, только что возникшая, не давала с легкостью вздохнуть, а в висках звенело, что позволило сосредоточиться на настоящем моменте. Напряжение, сосредоточившееся практически на всем теле мужчины, все не отступало, а то жгучее отрицание до сих пор не давало ему покоя. Эту слабость и другие возникшие вместе с ней ощущения Ибрагим хотел отрицать так же, как и сам факт плохого самочувствия его жены, ведь он остро нуждался в ясности мыслей и чувств. Паше хотелось соредоточиться на животрепещущей проблеме, которая не могла не волновать Ибрагима. Ему необходимо ее решить, чтобы разобраться в источнике яда, который прямо сейчас всецело убивает Госпожу и самого Ибрагима тоже.       Паша всегда отдавал должное своей привычке сначала обращаться к своему разуму, а потом к назревшим чувствам и эмоциям. Но сейчас, когда он делает все попытки принять проблему и начать ее решать, душевные переживания отталкивают все стремления Ибрагима и пропускают вперед убивающую слабость. Именно это чувство враждует с пашой в этот момент. Он прямо сейчас борется с ней и мысленно говорит ей уйти, но отступает слабость всего лишь на несколько мелких ничтожных шагов и не намеревается отступать. Как будто именно в этой ситуации страх, негодование и ощущение некой несправедливости стали выполнять свое предназначение, словно раньше они не вырывались наружу и ждали подходящего момента. Это мужчину убивало.       Неслышно и с тяжестью вздохнув, а потом снова проделав глубокий вдох, чтобы усмирить весь негатив, пылающий в мужском теле, Ибрагим внезапно ощутил едва знакомый ему травянистый запах. Он ему был приятен и даже приносил внутреннее, хоть и в данном случае временное успокоение. Но для паши было довольно странно, что в этой комнате оказался запах свежих трав. С чего бы ему появляться здесь?       Ибрагим спокойно обернулся в сторону, противоположную рядом расположенному окну. Он обратил внимательный взгляд на Нигяр, которая до сих пор еще что-то делала с той же самой подушкой. Калфа снова застегивала пуговицы на этой постельной принадлежности и делала это особо бережно, чтобы не упустить какой-нибудь пух, норовящий, как и в прошлый раз, выскочить куда-либо, где потом он скроется, чтобы как следует над калфой поиздеваться.       По твердым движениям женских рук Ибрагим понял, что калфа собирается как следует взбить подушку и вернуть ее на место. Так и случилось: словно для себя одной, она заканчивала готовить спальное место Ибрагима, с одобрением и довольно улыбаясь. Паша заметил в это столь короткое мгновение, что, несмотря на скромные и ограниченные во многом наряды для служанок и такие же прически, улыбка Нигяр всегда украшала и делала ее настоящей женщиной. Смотреть на нее было всегда приятно, и даже без той милой улыбки служанка была по-своему симпатична для Ибрагима. Калфа всегда радовала его глаз и не приносила в дворцовую обстановку суеты и какого-либо раздражения.       Но что не могло не озадачивать Ибрагима при каждой встрече с этой хатун, так это ощущение, что эта женщина что-то от него тщательно скрывает. Или будто в ней есть какая-то загадка, и Ибрагиму который раз хотелось ее разузнать. Хотя он сам не понимал, зачем ему это нужно. Да и в самом деле, почему-то именно к ней так тянется маленькая Мелек, словно и его дочь знает тот самый секрет Нигяр. Или, может, это просто обычная привязанность двух людей? При всем том, что могло лишний раз доказать обычную преданность ответственной служанки к семье Великого Визиря, Ибрагим порой находил ее поведение несвойственным обычным рабыням и даже чуть странным. Неужели она и вправду такая особенная и неповторимая?       Оторвавшись от подушки и в целом спального места паши, хатун повернулась к Ибрагиму и ухватила своим взором его внимающий и задумчивый взгляд. Паша, когда увидел, что калфа закончила свои убирания, вспомнил, что хотел только что спросить у Нигяр.       ‒ Нигяр-калфа, что это за запах? ‒ задал вопрос паша и снова вдохнул то свежее травяное благоухание, которое, как ему показалось, шло прямо из его постели. ‒ Никак не пойму.       Калфа улыбнулась снова, когда услышала данные возражения паши. Она покосилась взглядом на подушку, которой только что занималась. Ибрагим тоже на нее посмотрел, поглядывая на Нигяр в непонимании.       ‒ Паша, ‒ начала объяснять Нигяр, ‒ это запах свежих целебных трав. Одну из них я положила в эту подушку.       ‒ Это я и без тебя понял. Но кто тебе позволил это делать? И зачем? ‒ негромко вспылил мужчина.       Ведь и правда: для чего это делать без всякого позволения? Кто вообще это делает? Этого никак не мог понять Ибрагим.       ‒ Паша, простите меня, но эти травы и правда лечебные. Позвольте мне объяснить Вам.       ‒ Ну, хорошо. Говори.       ‒ Я понимаю, как Вы сильно переживаете за Госпожу. Я подумала, что Вам не стоит так тревожиться, и поэтому решила помочь. Эти травы приносят только пользу. Когда Вы ляжете спать на эту подушку, то Вы легко уснете, а утром к Вам прибудет много сил, и переживать будете меньше. Да и дышать станет легче. Прошу, паша, не гневайтесь. Я же хотела как лучше.       Мужчина мгновенно блеснул взглядом, словно какое-то нежданное озарение ударило в его голову. Будто внезапная мысль поразила его разум и не хотела отпускать. Да так, собственно, оно и было.       Пока Ибрагим находился в раздумьях, служанка чувствовала волнение. Оно обуздало почти все существо хатун и стало нарастать, обретая все большее могущество. Данное беспокойство успело дотронуться до затаенных уголков женского сердца и проникнуть в сознание калфы. Напряжение отозвалось едва ощутимой сдавленностью в животе и образовало новые липкие навязчивые мысли. Сердце в груди почти замерло и чуть было не задрожало в тревоге, когда Нигяр испустила взволнованный вздох, который в то же время более-менее успокаивал женщину.       Всего одна мысль бродила обеспокоенно в сознании хатун. Не посчитает ли Ибрагим ее мелкую заботу чем-то лишним и вовсе непотребным? Что ей ждать от него в ответ? Нигяр не желала услышать похвалу или какие-либо слова благодарности. Напротив ‒ ей больше хотелось, чтобы паша просто промолчал и, возможно, понимающе кивнул. Пусть безмолвие станет знаком его согласия и отсутствия каких-либо возражений, тогда ей будет больше нечего волноваться, и она сможет отпустить прежнее беспокойство, а далее и просто забыть этот случай. Хотя, на самом деле, Нигяр все мелочи, хоть как-то связанные с пашой, почти ясно помнила и порой видела их продолжение в своих ярких снах…       Женщина едва вздрогнула, когда Ибрагим обошел противоположную ей сторону кровати и неторопливо приблизился к Нигяр. Он глядел на нее, будто видел служанку в первый раз, что еще больше напугало хатун. Нигяр начало казаться, что это какое-то странное наваждение. Но в тот миг, когда губы Ибрагима расплылись в легкой одобрительной улыбке, калфа и вправду начала думать, что ей тот взгляд просто показался. Неслышно вздохнув от облегчения, хатун внимательно смотрела на Ибрагима и намеревалась закрыть глаза, чтобы он больше так на нее не смотрел, ведь его улыбка, его взгляд и вообще его сам внешний облик почти сводили с ума. Но Нигяр каждый раз было особенно приятно видеть этого мужчину рядом с собой, каким бы ни был тот или иной разговор.       Она всегда ощущала неосознанное и неизбывное стремление находиться с Визирем как можно ближе и как можно дольше, хотя это было не в ее власти уж точно. Все то же неусмиримое беспокойство постепенно назревало или вовсе пылало в груди женщины, но в последние годы два Нигяр чувствовала удовлетворение, находясь с пашой рядом, по сравнению с более ранними их случайными встречами. Ведь раньше она хоть и чуточку, но все-таки боялась присутствия мужчины и так волновалась, что хотела в то же мгновение провалиться под землю. Но теперь все иначе. Находясь с Ибрагимом рядом и даже просто замечая его перед собой, что происходит у нее каждый день, калфа ценит каждый момент, проведенный хоть чуточку в присутствии паши и чувствует искреннее желание продлить это мгновение. Как, например, прямо сейчас.       Ибрагим с довольством смотрел на лицо Нигяр и словно не желал отпускать его ни на миг из своего поля зрения. В это мгновение мужчина видел внимающий и вопрошающий взгляд калфы, а понимал его он по-своему, хотя еще видел в этом какую-то особую тайну, которая, видно, никогда не станет ему ведомой. На один миг паша опустил свой зоркий взгляд в то место, куда особенно любят заглядывать обладатели мужского пола при первой встрече с той или иной женщиной, а потом опять посмотрел в ее внимательные глаза, которые показались Ибрагиму крайне сосредоточенными на нем.       Паша был полон простодушного восхищения, и это отражалось в его слегка задумчивом взгляде. Сдержать улыбку благодарности, обращенную к служанке, Ибрагим просто не мог. Забота калфы сильно порадовала мужчину и даже удивила. Она была нежданной, и ее проявление было настолько быстрой, что паша не мог представить, как Нигяр успела об этом догадаться, как сумела так быстро понять состояние Ибрагима и принять меры. Никто больше, кроме нее, и только она одна по своей же инициативе позаботилась о Великом Визире. Словно одна Нигяр знает и чувствует все радости и печали Ибрагима, будто ей известно о мужчине все, может, даже что-то такое, что ему самому неведомо. Вот она сама взяла и побеспокоилась о паше, сделала все то, что необходимо и даже больше. Это и поразило Ибрагима: Нигяр сама волнуется о состоянии паши, как физическом, так и моральном. Но с чего бы ей так тревожиться? Неужели это тоже входит в ее ежедневные обязанности? Или служанка ко всем так добра?       Мужчина, резко моргнув, медленно кивнул калфе в знак одобрения. Сделав глубокий вдох, паша сказал ей:       ‒ Спасибо.       Нигяр смущенно, но так же приветливо и мило улыбнулась в ответ, неслышно вздохнув от облегчения. Единственное слово одобрения дало хатун ясно понять, что Ибрагим оценил ее заботу и приложенные для этого старания. Ей была приятна такая благодарность, а еле заметный огонек в мужском взгляде ласкал женщину и чуточку даже смущал.       Глядеть на Ибрагима калфа не могла вечно, да и сам мужчина, одобрительно кивнув напоследок, отвернулся от Нигяр и двинулся размеренными шагами к тому же окну, у которого стоял ранее. Он снова погрузился в свои думы, вдыхая легкий травяной запах, исходящий из его постели. Этот запах приносил все большее успокоение, а мысли Ибрагима стали упорядочиваться, что впустило в легкие мужчины резкое облегчение, которого он даже и не ждал. Мысли стали более проясняться, а одна из них пробралась наружу и вспыхнула ярким светом, который отозвался в паше тем самым прозрением, который он так ждал и в котором узнал сильно необходимую ему надежду. Ибрагим понял: на самом деле есть выход. Просто ему нужно немного дольше подумать об этом, чтобы докопаться до самой истины.       Нигяр хотела было попрощаться с пашой, чтобы уйти, но Ибрагим сумел ее остановить, когда резко повернулся в ее сторону, и обратился к женщине:       ‒ Нигяр-калфа, что тебе известно о состоянии Хатидже Султан?       Калфа сразу же поникла, услышав, в каком резком тоне Ибрагим спрашивает ее об этом. Но она сразу ответила на заданный вопрос:       ‒ Как мне известно, паша, Госпожа до сих пор в том же состоянии. С тех пор, как мы все узнали, никаких перемен не последовало.       ‒ А кто за ней сейчас следит? Госпожа в той комнате не одна? ‒ забеспокоился паша, что было видно лишь в его напряженном взгляде.       ‒ Не беспокойтесь, с ней там лекарь и две служанки. Но если хотите, то я могу пойти помочь.       ‒ Нет, не стоит, ‒ отрезал Ибрагим, заметив, что Нигяр чуть вздрогнула при такой его резкой интонации. ‒ Пока не надо.       ‒ Тогда позвольте мне пойти к себе, Паша Хазретлери, ‒ попросила Нигяр у Визиря, будучи уверенной в том, что она сразу же услышит разрешение служанке уйти.       ‒ Нет, останься здесь, Нигяр, ‒ повелел паша. ‒ Ты нужна мне здесь.       Паша неторопливо приблизился к калфе, в то время как та успела сотню раз перепугаться лишь от последней его фразы. Нигяр привыкла замечать какой-то тайный подтекст в словах Ибрагима, но в этот раз тревога калфы была в сотни раз острее. Паша приблизился почти вплотную, что заставило Нигяр слегка отшатнуться назад и отвести взгляд в сторону, только ожидая и гадая, для чего она так необходима мужчине в этом месте. Служанка нервно сглотнула слюну, и ее сердце бросилось вперед и задрожало, заставив хатун почти с тяжестью дышать.       Ибрагим сделал еще шаг ей навстречу, и тогда Нигяр не смогла сойти с места, хотя все ее существо так и норовило отойти хотя бы чуточку назад, чтобы не чувствовать всю тяжесть и волнение, которое испытывала рабыня в данное мгновение. Все те секунды, во время которых паша неспешно подходил к служанке, Нигяр воспринимала как целую вечность, а властные мужские шаги казались ей крайне медленными и даже наподобие вовсе приостановленных.       Паша сделал глубокий вдох, словно ему было тяжело дышать, и строгим, властным тоном спросил Нигяр:       ‒ Нигяр-калфа, ты же знаешь, что Госпожу отравили, верно?       ‒ Д-да, паша, ‒ стала отвечать служанка, пока еще не осмеливаясь посмотреть мужчине прямо в глаза, ‒ это я знаю. Но… но зачем Вы это спрашиваете?       Калфа в этот миг желала больше всего на свете скорее отвертеться от этого разговора, так как он вводил ее в такое напряжение, какое Нигяр не испытывала ранее. Неужели она так боится Ибрагима? Все же уже давно прошло!       ‒ Я это спрашиваю для того, Нигяр, чтобы задать тебе вопрос. Кого ты подозреваешь в этом отравлении?       Женщина словно не видела и не слышала Визиря, так как даже не стала думать о своем ответе на этот вопрос. Она так же не смотрела на Ибрагима, и Нигяр стало казаться, что вот-вот улетит тайфуном от такого напряженного момента. В женской груди билась та же неутомимая дрожь, а горечь к горлу начинала только-только подступать, но паша, прекрасно видя, что Нигяр своим молчанием уклоняется от этого разговора, резким и почти неприятным движением крепкой руки схватил подбородок женщины и поднял голову наверх таким образом, чтобы калфа смотрела прямо в его глаза и говорила с мужчиной, совсем не отрывая своего беспокойного взгляда. Ибрагим всячески не желал разговаривать с этой женщиной, если она не будет его видеть и смущаться его близкого присутствия. Паше было важно, чтобы Нигяр поговорила с ним с глазу на глаз, чтобы она высказала все, что думает об этой ситуации и этим самым помогла Ибрагиму.       Калфа не могла не испугаться такого резкого столкновения их взглядов и поэтому почувствовала сильную горечь во рту, которая, казалось, уже отступила. Нигяр начала думать, что это Всевышний так издевается над ней из-за ее неправильной любви к женатому мужчине, что это все не просто так. Но спустя короткое, но такое мучительное для служанки мгновение Ибрагим быстро выронил из ладони ее подбородок и снова сложил свои руки на спине.       Нетерпеливо вздохнув, Ибрагим продолжил:       ‒ Отвечай, Нигяр. Я жду твоего слова.       Калфа неслышно выдохнула от неожиданно возникшего облегчения, так как теперь расстояние между ними было несколько больше, чем это было раньше. Теперь оно не так пугало и не наводило всякие тревожные мысли в женское сознание. И поэтому Нигяр все-таки ответила паше, чтобы поскорее отвязаться и уйти к себе:       ‒ Паша, я лично не знаю, кто мог отравить Госпожу, но… но я могу сказать, кого подозреваю.       ‒ Я вот как раз и жду твоего мнения, калфа! ‒ почти закричал Ибрагим, уже не имея ни капли терпения и сил слушать подводящие ответы Нигяр.       Служанка заметно вздрогнула, в эту же секунду уведя испуганный взгляд в сторону, а потом посмотрела на Визиря снова и продолжила:       ‒ Паша, я подозреваю… Хюррем Султан. Только ее. Больше мне некого подозревать.       Ибрагим поразмыслил над словами Нигяр, ясно вспомнив, что и он тоже подумал о вине рыжеволосой, когда узнал об отравлении. Ведь этот яд, исходивший от какой-то вещи, мог отравить Хатидже по ошибке вместо ее супруга.       ‒ Больше никто не вызывает у тебя сомнения?       ‒ Нет, никто больше, паша.       Немного поразмыслив, Ибрагим сказал:       ‒ Ладно, можешь идти к себе. От меня тоже можно заразиться.       Нигяр по обыкновению почтительно поклонилась паше и повернулась к двери, но тут же остановилась. У калфы вдруг возникло ощущение, что она Ибрагиму что-то недосказала или вовсе соврала. Но когда в сознании женщины вспыхнули два воспоминания, порой наводящие в калфе тревогу, Нигяр поняла, что она еще может сказать паше и даже обязана, чтобы спасти ему и Госпоже жизнь.       ‒ Паша Хазретлери, ‒ начала говорить Нигяр, неторопливо повернувшись к мужчине, ‒ простите, но у меня еще есть подозрение, кто это мог сделать.       ‒ Говори, Нигяр-калфа, ‒ позволил Ибрагим, обратив на служанку особо внимательный взгляд.       ‒ Я, конечно, не могу точно быть в этом уверена. Но, возможно, это все как-то связано с синьором Гритти, что часто навещал Ваш дворец.       ‒ Альвизе Гритти? Ты понимаешь, что говоришь, Нигяр? Откуда у тебя такие подозрения? ‒ был удивлен паша и чуть даже не взбесился.       ‒ Паша, у меня еще вчера, когда приехала Ваша гостья, Мухсине-хатун, возникли сомнения на счет этого господина. Когда я зашла в Вашу спальню, я смогла встретить там синьора, хотя он не должен был появляться в тех покоях. А еще, когда Вы уехали со своей семьей в охотничий домик, Гритти приходил сюда, чтобы забрать какую-то вещь с Вашего стола. Я его, разумеется, по Вашему приказу не впустила сюда и предложила принести ту вещь. Но он отказался и сказал, что придет к Вам в другой раз. Мне кажется, что это все как-то связано с болезнью Хатидже Султан, паша.       Паша уставился взглядом в стену и стал пребывать в почти терпком ужасе, когда в который раз осознавал слова служанки. Он не считал ее предположения нелогичными, но и не мог поверить в это. Ибрагим всегда надеялся на Альвизе, хотя и понимал, что венецианцу не стоит всецело доверять. Но зачем ему это понадобилось? Неужели советнику государя и вправду потребовалась скорая смерть Ибрагима, того человека, который сумел подарить ему исполнение давней мечты и блестящее будущее?       Пашу одолевала куча сомнений и опасений, куча волнующих и неприятных мыслей, а страх за жизнь Хатидже и свою соответственно только усилился, и казалось, что это кошмар Ибрагиму снится, и нет никакой отравы, все здоровы, никто не собирается в скором времени умирать. Но несмотря на всевозможные плохие эмоции, только убивающие своим воздействием мужчину, паша все же принял решение, как будет хитро и правильно поступить в этом случае.