Нити сомнений

      Хатун восседала на мягком диване в просторном зале. Ничего не доставляло женщине неудобства и какого-либо другого стеснения. Женское тело было полностью расслаблено, словно Мухсине удобно устроилась в своей постели после тяжелого дня или окунулась в теплую воду из какого-нибудь благоприятного для купания водного источника, которая бы отзывалась на обнаженной скользкой поверхности тела легкой и, возможно, очень сильной, крайне томительной щекоткой. Ведь и правда: чьи-либо нежданные голоса или неуместные прикосновения в это, казалось бы, длинное мгновение с легкостью могли вызвать у хатун яркое раздражение как изнутри, так и в некоторых частях тела этой женщины, в которых бы сильно чесалось, или бы возникли какие-то другие неприятные ощущения. Да и какие-нибудь резкие, неприятные звуки позволили бы умиротворенным на данный момент женским нервам крайне энергично поплясать.       Существует такое особенное, хотя и вполне естественное состояние организма у человека, когда он после какого-нибудь сильного всплеска негативных эмоций, например, вспышки гнева в виде чувственной искренности сказанных человеком фраз другому или в форме громкого отчаянного крика или даже чуть ли не звериного рыка полностью расслабляется и это начинает ощущаться и в сознании, и в чувствах, а последние, по идее, все еще продолжают существовать. Но это как действие какого-то особенно резкого щелчка или удара: ощущения и эмоции стремительно притупляются, как будто их нет вовсе, а сам человек вряд ли начнет думать, что ему было бы лучше уже начать что-то ощущать и действовать. А он и вправду этого не делает. Человек словно застревает в пробке, или будто какой-то прочный вакуум оберегает его от всяких эмоций и дум. Силы в это мгновение не ощущаются, словно их силой отняли, или, будто свеча, перестали гореть и светить, от бессилия или попутного потока воздуха стремительно погаснув.       Данные ощущения смогла почувствовать и Мухсине-хатун. Расслабившись, сейчас она ни о чем не думала и не собиралась этого делать. Женщина ощущала лишь мгновение настоящего и делала это каждой клеткой своего тела. Она находилась в расслаблении тоже всем своим существом, совершенно не задумываясь о собственной сидячей позе, да и вообще о теперешнем внешнем облике. Хатун сидела так, словно женское тело притягивалось к спинке дивана, а ладони Мухсине мягко лежали на поверхности удобной мебели, не полностью касаясь до нее пальцами. Ноги упирались в твердый мраморный пол и были выставлены таким образом, что другие, проходящие мимо гостьи паши, посчитали бы это невежеством. Женский взгляд был пустым, совершенно бездумным. Словно не было смысла о чем-либо вообще размышлять, она глядела в одну точку и ощущала чуть учащенное биение своего сердца, а губы хатун были даже слегка надутыми, вот насколько женщина была расслаблена. Но надолго ли?       Мухсине хоть ни о чем и не думала, но свои недавние эмоции прекрасно помнила и могла даже поведать о них кому-нибудь другому. Весь тот негатив, все то, что невидимо для других сжигало ее всю изнутри, хатун помнила и в этот бесчувственный миг. Но вспоминать о произошедшем у Мухсине не было не только сил, но и желания. Ведь без той ненависти жить хатун было бы в разы легче! И одни и те же чувства все еще пылали неугонимым огнем в сердце женщины, когда она к ним неустанно возвращалась. Хотя проделывать это все снова и снова ей совсем не хотелось, все равно хатун никоим образом не могла выбраться из той паутины, полной злых чувств, которую Мухсине своими же побуждениями и сплела. Женщина сильно хотела из нее выбраться и как можно скорее, но чего-то ей не хватало, за что можно легко зацепиться и с помощью этого самого отпустить весь тот неукротимый пыл, который, казалось, будет жить вечность.       Прошлый вечер Мухсине был насыщен почти целым контрастом чувств, малая часть которых была странна и вовсе непонятна женщине. Она в тот момент сумела себя ощутить таким образом, словно душа хатун переселилась в другую или немного измененную женскую душу. Ее мысли несли в себе светлую окраску, не имеющую ничего общего с ненавистью и даже с презрением. Будто Мухсине очутилась в вакууме, который вытесняет все-все плохое и впускает только все самое светлое и благоприятное, что может поселиться в человеческой душе.       Мухсине могла пробыть в том настрое весь вечер и, возможно, протянуть его до утра следующего дня, но злые чувства снова к ней вернулись и, похоже, необратимо. Кто знает, а, может, если бы не смех Ибрагима, то все было бы иначе? Именно тогда, когда мужчина над ней стал смеяться вновь, Мухсине позабыла прежнее спокойствие, которое, казалось бы, ничто не могло вытолкнуть. Но это случилось, и женщина не смогла и в этот раз сдержать свои чувства.       В тот момент Мухсине сосредоточила всю свою злость к Ибрагиму в предупреждающем ненавистном взгляде и слегка пугающем поведении, ни капельки не задумываясь о том, что подумают о ней другие. Хатун намеревалась сказать мужчине все-все, что накопилось в ее душе, но это его гостье не удалось. Ровно в то мгновение, когда Мухсине собиралась сказать свое первое обижающее слово, ей сумела помешать любимая подчиненная двух супругов. Но вот только в этот недлинный миг женщина стала ощущать все более резкий порыв назревших слез и поэтому ровно до того момента, когда Ибрагим повернулся к Мухсине, чтобы продолжить разговор, хатун сбежала. Всем показалось, что она исчезла, но это произошло лишь в их поле зрения, так как женщина успела вовремя спрятаться за одной из стен супружеского дворца. Мухсине, быстро спрятавшись от всех людей, под воздействием морального бессилия опустилась на рыхлую землю и дала волю тихим слезам. Женщине хотелось громко-громко закричать, разорвать себя на куски, в конце концов, но Мухсине старалась не поддаваться своим желаниям, чтобы никто не смог посчитать ее слабой. Каждый человек имеет возможность и право ослабеть на какое-то время, ведь никто не вечен в своем терпении и положительном настрое, но хатун никоим образом не могла себе этого позволить. Мухсине ясно понимала, откуда у нее вспыхивает данное ощущение. Ведь все зло, направленное на Ибрагима, отнимает у женщины много сил.       Когда Мухсине точно убедилась в том, что паша отправился во дворец именно к Хатидже, хатун не стала медлить и отправилась к себе в комнату, успевая по пути сорваться на ни в чем не виновную калфу. Мухсине смотрела на Нигяр, словно на своего врага, к которому она питает злые чувства. И эта злость была обращена даже не на Ибрагима, а, прежде всего, на саму себя.       Та злость, что разрывала в клочья сознание и сердце женщины, сумела обрести бóльшую силу и накрыть невидимой пеленой страданий Мухсине. Хатун осталась в своей комнате наедине с отчаянными слезами и самой собой, мысленно унижающей и Ибрагима, и себя. Конечно, в женских думах крутились заранее приготовленные фразы, предназначенные для искреннего разговора с греком, часть которых вырывалась наружу даже шептанием хатун, хотя ей до сих пор хотелось закричать уже какую минуту от все более вырывающегося чувственного всплеска. Мухсине злилась и на себя из-за того, что ей было крайне неприятно ощущать злые чувства: они оказывали на женщину ту давящую силу, которая каждый раз заставляет взрываться все более жгучим пеплом и не дает порой нормально вздохнуть. Казалось бы, вся эта ненависть шла от Мухсине осознанно и уж точно не была наигранной. Но эти эмоции, все неустанно повторящиеся без конца, были липучи уже настолько, что самой гостье грека они стали казаться неприятными. Мухсине уже не хотелось их как-то проявлять, и тогда, когда всплеск острых эмоций утратил своё значение и прекратился, она легла на постель, словно погрузившись в забытье, и сразу же уснула.       Хатун не видела ни единого сна за прошедшую ночь, несмотря на то, что тот день был насыщен эмоциями и впечатлениями. Мухсине чувствовала себя выжатой, словно губка, а когда поднялась с кровати, не смогла ощутить ни единой силы о чем-либо думать и что-то вообще делать. Передвигалась хатун не спеша, а к проходящим мимо людям относилась совершенно равнодушно. Но все, что ее окружало, она замечала и даже не забывала поздороваться с султаншей, несмотря на то, что Хатидже хатун не особо-то нравилась.       Сидя в данный момент на диване, Мухсине до сих пор не думала ни о чем и никуда не спешила. Планов у женщины тоже не было, даже простого выхода на улицу не было в ее мыслях. Казалось, что Мухсине будет вечно сидеть так, но женщина резко ощутила и даже чуть-чуть услышала освежающий зов ветра, который заставил ее не очень заметно шелохнуться и посмотреть вдумчиво перед собой. Она увидела открытую дверь, которая впустила в зал служанку Нигяр, видно, по каким-то важным делам. Мухсине сразу взглянула на калфу, но не сорвала взгляда, как это бывало раньше. Во взоре гостьи Ибрагима было полное спокойствие и даже какой-то новый интерес, который на мгновение смутил служанку, заставив ее с недоумением посмотреть на хатун в дальнем углу зала. Но потом Нигяр отправилась на второй этаж дворца, в то время как Мухсине-хатун резко остановилась заинтересованным взглядом на виде, что оставило ей на обозрение одно из больших окон зала.       В окне было все прекрасно видно, чтобы понять точно, какая погода ожидает встречи с людьми, проводящими свое время на воздухе в этот день. Такие же зеленые деревья и трава напоминали о существовании теплого лета, но в этот день солнце не светило с такой же радостью, как это было на протяжении почти трех месяцев любимого большинством людей времени года. Огромное светило в это мгновение уже не дарило свои золотистые пальцы излучаемого света и больше не позволяло им горячо дотронуться до османских земель. Солнечные лучи лишь чуточку касались до окрестностей Стамбула и вовсе пропускали видные и невидные уголки и щели, которые могли встретиться им на обыденном пути. Ясный свет всего-то заливал землю необходимыми лучами солнца, которые все же сумели оставить прежнее летнее тепло августа и позволили с таким же удобством и далее проживать здесь османам. Всего одна главная мысль возникает при увиденном – пришла ранняя осень.       То, что увидела Мухсине в окне, ее и не удивило, и не оставило никакого особого удовлетворения. Хатун делать было вовсе нечего здесь во дворце, поэтому, несмотря на то, что смотреть в окно желания особого у неё не было, она все равно уставилась чуть увлеченным взглядом в него, надеясь увидеть перед собой хоть что-нибудь интересное.       В один миг оконный вид немного изменился: длинные ветви нескольких высоких деревьев стали покачиваться, а потом и вовсе отклонились в сторону, словно норовились поникнуть к земле. Это произошло под воздействием резкого потока ветра. Каждому было бы ясно, что это всего лишь простое взаимодействие явлений природы, но Мухсине увидела не просто колыхание листьев, а нечто другое, что не смогла бы и сама объяснить. Словно на каком-то собственном языке деревья говорили с хатун, при всем при том, что она совершенно ничего не понимала из их движений. Для женщины это было абсолютной тайной, и это осознание внезапно оживило ее сознание. Что-то говорили ей ветви деревьев, и это осмысление несомненно было странным.       Любой бы другой на месте гостьи Великого Визиря сочел бы такие мысли вместе с обычным поведением деревьев пустяком и вовсе странным наваждением, но от Мухсине все не отскакивала мысль, что то, что она увидела, нельзя ей оставить без внимания. Словно эти деревья, да и вся природа хочет что-то сказать женщине, будто она обязана чего-то случайно коснуться и сразу это схватить, унеся вместе с собой и не смея отпускать из своих рук. Мысль эта не отпускала Мухсине и даже не собиралась отступать.       Хатун хотела было снова засомневаться в правильности своего нового познания, но первый зов природы, с которым она смогла встретиться сегодня, все еще звучал во внутреннем слухе женщины. Свист ветра, который прибыл во дворец вместе с Нигяр-калфой всего несколько мгновений назад, запомнился Мухсине ненавязчивым и в то же время загадочным приветствием. Она запомнила его неосознанно, ни разу не понимая, почему осознание хатун так отчетливо схватилось за простой воздушный порыв.       В легкой тревоге осознавая значимость первого порыва ветра и все возвращаясь к прежнему оконному виду, так же виднеющемуся из зала дворца, Мухсине поднялась неторопливо с дивана. Женщина вставать совсем не собиралась, но сидеть вечность на одном месте ей было в тягость, поэтому она спокойно зашагала по залу, как и прежде не беря в голову ни единой цели и какой-нибудь внимающей думы, которые могли бы дать женщине возможность принять решение или отвергнуть какую-то непристойную мысль. Хотя одно познание все не переставало толкаться в женской голове.

***

      Крошечные капли пота стекали по женской коже. Они создавали яркое раздражение, которое с каждым осознанием все росло и могло в любое мгновение вытолкнуть прочь все терпение, которое могло быть у Нигяр. Служанка чувствовала себя сильно вымотанной после очередной работы, которую несомненно обязаны выполнять дворцовые слуги. Давно привычная женщине усталость отзывалась в её теле умеренно давящей тяжестью в плечах и шее, побуждая женщину проявить желание скорее отдохнуть и совсем не зря и ни к чему плохому вовсе. Время отдыха этой калфы как раз вступило в свои права, и теперь Нигяр уж точно могла забыть всецело о всем насущном и побыть наедине.       Но, словно на зло самой себе или же во благо столь драгоценного времени, она совершенно не желала в этот момент отдыхать. Стремительный порыв продолжать что-либо делать почти крепко обуздал хатун и не дал дотронуться даже ладонями своей постели. Такое бывает у людей, когда им приходится делать что-либо не очень важное, в то время как они бы предпочли заняться чем-то другим, более потребным человеческому организму. Возникает странный поток желаний и стремлений, который приходит крайне редко и который можно пересчитать на пальцах. Его трудно контролировать, если, конечно, не сумеет отвлечь человека что-то новое, что-то другое важное, из-за чего приходится просто забыть о прежних желаниях и поддаться обстоятельствам жизни.       Но в случае Нигяр не присутствовало рядом никаких отвлекающих факторов. Даже в образе лишних навязчивых мыслей, ничто не могло прервать ее порыв убраться в своем шкафу и заодно взглянуть, что же там накопилось у женщины за последние годы.       В этом шкафу были не только какие-то ткани, украшения и другие личные вещи калфы. Да, этих вещей было гораздо больше, и именно они представляли шкаф Нигяр, словно гардероб. Но только на самых верхних полках и в глубине других, захламленных различными вещами, лежала разная всячина, до которой у Нигяр в прежние годы просто не доходили руки.       Служанка стала рыться в своем шкафу и поэтому, все еще подчиняясь неустанному порыву убираться в своей комнате, заприметила огромные и весьма противные пыльные клочья у самых дальних стенок мебели. Аккуратно убирая все свои вещи с полок, чтобы наконец вытереть в шкафу пыль, у одной из дальних стенок Нигяр вдруг совершенно случайно заметила пополам сложенный чистый лист бумаги. Он успел вызвать сомнения и несомненный интерес: что же делает бумага на ее полках? Ведь не для этого предназначен данный шкаф! Недолго думая, калфа сразу же схватила неизвестный ей лист бумаги. Все это время она предполагала, что этот кусок дерева не окажется ей надобным и в скором времени полетит в пламя огня или куда-то еще, куда Нигяр сможет деть данный мусор, но эти мысли сразу оступились и утратили свое значение вовсе в тот миг, когда служанка развернула лист бумаги и осознала, что это калфа должна в первую очередь как следует рассмотреть, прежде она выбросит и больше никогда не увидит.       На этом слегка помятом листе бумаги был изображен женский портрет. Данное изображение было знакомо Нигяр, и нет сомнений, что это было именно так. На бумаге была нарисована симпатичная женщина, которая напоминала калфе какую-то знакомую особу из ее жизненного опыта. Но на этом сравнении Нигяр не заостряла особое внимание, так как это было калфе в данный момент не столь важно, как уборка в собственной комнате.       Но все-таки калфа не могла вырвать этот красивый рисунок из своих рук. На женском лице внезапно появилась задумчивая легкая улыбка, когда Нигяр успела который раз воспроизвести в своих мыслях давний побег с перепугавшимися Госпожами и внезапное знакомство с Идрисом-агой. Те два события произошли почти одновременно, а, точнее, у Нигяр сейчас возникло такое ощущение, так как это все произошло настолько быстро, что тогда калфа не успевала следить за внутренним счетом времени. Но в женскую голову в то мгновение приплелась мысль, что жизнь просто непредсказуема. Ведь каждый раз приходится пребывать в почти полной неизвестности, вне зависимости того, какая у тебя жизнь и какой ты человек. Никогда не знаешь, что ждет тебя завтра, и какие люди ждут с тобой встречи, кого ждать будешь и ты. Казалось бы, истина эта ясна, но одновременно и невыносимо сложна, так как человеческая жизнь удивительно многогранна, и никогда ты не узнаешь, когда и каким образом она оборвется. Даже если человек решит вдруг покончить со своей жизнью раз и навсегда, все равно никогда он точно не узнает, случится ли это в самом деле, или же он передумает или окажется спасенным кем-то близким или просто добрым человеком.       Нигяр прекрасно помнила, как сильно она была расстроена из-за разлада с Хюррем Султан. Вспоминать об этом служанке не хотелось вообще, но не помнить она не могла, так как от той пусть и кратковременной грусти сумел ненавязчиво отвлечь именно Идрис-ага. Именно он заставил калфу на какое-то время ее отвлечь от всех печалей и горестей, даже не помогая Нигяр с устранением разлада двух женщин. Слуга просто подошел к ней и поинтересовался причиной грусти, ссылаясь на то, что ему неприятно видеть Нигяр плачущей. Это и удивило тогда служанку, так как он еще и на «Вы» обращался к ней, чего не было у хатун никогда в жизни. Это было настолько странно и непривычно, что Нигяр успела разом позабыть о причине своей грусти и о ней самой. Тогда калфа была искренне рада Идрису в своих мыслях и очень благодарна. Таких людей, как он, Нигяр еще не встречала и хотела бы встретить снова, так как к рабам крайне редко относятся именно так, если такое отношение вообще бывает в жизни.       Калфа всегда мечтала встретить кого-нибудь такого учтивого и со всем добром относящегося к ней мужчину, как Идрис. Нет, женщина бы ни в коем случае не хотела бы чувствовать себя выше по статусу и при этом ожидать от других уважения и почтения. Конечно, Нигяр бы хотела обычной человеческой учтивости, которую испытывают люди, безмерно любящие друг друга и испытывающие вместе с этим глубокое доверие и привязанность. Но служанка хотела бы и быть для кого-то просто другом, чтобы, несмотря ни на что, поддержать, поговорить, помочь с советом. Ей бы просто хотелось почувствовать живую легкость души, при которой женщина бы порхала и чувствовала себя ни рабыней, ни кем-то еще, а именно Нигяр. Чтобы просто звали ее по имени и ценили, как последнее сокровище. Калфа мечтает об этом и до сих пор. Но суждено ли ее мечте когда-нибудь сбыться, если Нигяр самим Аллахом послано быть рабыней, слугой Османской династии?       Служанка не могла никак надеяться на то, чтобы сбылись все ее заветные желания, но разве она не имеет право на простую дружбу с кем-то? Или даже на простые приятные отношения, где могли бы быть доверие и человеческое уважение? На это Нигяр вполне имеет право, но будет ли у нее время на это? Ведь Идрис-ага совсем рядом. Он единственный, кто для нее может стать преданным другом, не считая маленькой Мелек. С ней у Нигяр любовь вместе с глубокой привязанностью, а с Идрисом она могла бы спокойно общаться и быть в полной уверенности, что будет всегда тот, кто поддержит и поймет, защитит и убережет. Нужно же использовать шанс, который у служанки так быстро появился! Только не было бы поздно, ведь калфе до сих пор неизвестно, через сколько дней гостья паши отправится к себе в Манису обратно...       Вспомнив и о Мухсине, и о ее слуге, Нигяр не смогла не встрепенуться, когда она в первый раз за последнее время вдумчиво взглянула перед собой, и поэтому застопорилась. Чуть нервная улыбка подскочила на женском лице, и, словно насильно ее притянули за веревку, Нигяр осталась стоять на своем месте. Словно статуя, она застыла в единственной позе, выдающей странное удивление. Возможно, если бы служанка увидела себя такой в отражении зеркала напротив, она бы мгновенно постыдилась себя и стала ужасаться своей мимике снова и снова, но то, что Нигяр только-только осознала, было в разы важнее, чем что-либо другое в это мгновение.       Калфа раньше совсем не задумывалась о том, кто именно был изображен на этой картине, но именно в этот миг ее осенило: это же Мухсине! Та самая гостья, что приехала к Ибрагиму из Манисы! И как Нигяр раньше не задумывалась об этом? Значит, это сам Идрис так искусно изобразил свою хозяйку. Неужели эта женщина сама захотела увидеть свой портрет и попросила у своего слуги ее нарисовать, но, увидев результат, отдала обратно? Или, может, Идрис сам исподтишка, пока никто не видит, пожелал нарисовать хатун из-за своей страсти к рисованию или даже из-за страсти к красоте или, возможно, женщинам? Нигяр вдруг всжелалось найти ответы на все эти вопросы и не только эти как можно скорее, а лучше у самого Идриса-аги. Ведь кто, если не она, сможет узнать этого интересного молодого человека, раз они уже знакомы друг с другом?

***

      Стройные женские ноги спокойно, совсем никуда не спеша, перемещались по теплой земле и несли женщину, одетую в давно привычное ей красное платье. Платье было легким, поэтому из-за редких, но очень резких порывов ветра оно чуть ли не подымалось и не оголяло хатун недостойным образом, но Мухсине каждый раз ловко успевала схватить низ не в меру игривого платья. Женщина бы уже сотни раз сходила к себе в комнату, чтобы выбрать себе другой наряд для вечерних прогулок, но предчувствие каждый раз ее останавливало. Оно всем своим существом создавало все время невидимые преграды для возвращения во дворец. Мухсине долгие годы не доверяла своей интуиции из принципа, что разум никогда в жизни не подведет, ведь он не основывается на эмоциях, без которых как раз и жилось бы легче людям. Но сегодня гостья паши ощутила внезапно вспыхнувшее желание послушать свое сердце, которое было тем самым сокровенным, что хатун вряд ли когда-то раскроет кому-нибудь в этой жизни.       Женщина за все время своего существования давно привыкла разговаривать с другими людьми лишь по существу. Она отвечала чаще всего лишь на те вопросы, на которые можно было бы найти ответ, который не выдаст никакого секрета Мухсине или даже просто чего-нибудь личного. Просто хатун всегда так было удобно, ведь если ты ни с кем ничем не делишься, то это значит, что, скорее всего, никто ничего про тебя не узнает и не будет думать о тебе как-то по-своему. И это вдобавок не станет известно кому-то еще. В этом и вся прелесть скрытности: о тебе будут знать лишь только как о человеке, простом существе, облаченном в ту или иную одежду, которая мало что говорит о тебе самом. Не придется ни с кем ни о чем вечно договариваться и вообще говорить лишнего. Это же полный комфорт! Тебя никто не трогает, ты никого не трогаешь. Никто не вторгнется во что-нибудь твое лишнее и сокровенное, что может быть в твоей душе, и ты не будешь от кого-либо зависеть. Ты живешь сам, сам решаешь, как тебе жить, и не знаешь преград, которые могут создать тебе твои теперешние и будущие близкие.       Но возможно ли одиночество оставить с собою рядом навсегда? Разве можно всю жизнь ни на кого не полагаться? Неужто человек всю жизнь влюбляется? Может, кому-то это не суждено вовсе? Ведь как бы человек ни старался, он все равно будет сталкиваться с разными людьми на своем пути и связываться с ними нитями, которые вряд ли распутаешь и оторвешь от себя. А что тогда точно возможно? Разве одиночество не имеет место быть?       Хруст мягкой травы раздался под небольшим каблуком черных женских туфель. Движение ног мгновенно остановилось. Обувь женщины сразу вцепилась в зелень, сохранившую немного влаги от недавно прошедшего дождика. В воздухе царила давно желанная свежесть. Мухсине целиком и не без особенного блаженства, которое бывает крайне редко, когда вовсе не планируешь его испытать, вдохнула приятный влажный воздух. В Стамбул, казалось бы, уже пришла осень, но воздух оставался все таким же летним и теплым. Но новое время года не собиралось отступать. Оно уже здесь. Оно здесь, с османскими жителями, которым еще предстоит увидеть эту самую осень и принять все ее дары и удары тоже, если на то будет воля Всевышнего.       Мухсине не переставала вдыхать всю ясность воздуха, в котором содержались все прелести уже уходящего лета и только наступавшей осени. Она пыталась ухватить своим обонянием все самое ценное, что можно было только забрать в свою душу. Словно боялась что-то упустить, что-то потерять там, в далеком прошлом, женщина усиленно глотала истоками своего сознания все действительно прошедшее: отвергнутых людей, ушедшие воспоминания и даже саму себя, ту потерянную Мухсине, которая, казалось, еще совсем недавно была той маленькой девочкой, которая не знала, каким именно является этот бескрайний мир. Она тогда еще не знала, что ей ожидать, куда ползти, а потом и идти. Куда бежать в дальнейшем, она тоже не знала, но смогла лишь одно ясно понять: она никогда и ни за что в своей жизни не сбежит от самой себя. Она не в силах покинуть свою душу, с чем ее стройное тело так неразрывно связано, как и у всех, в общем-то, людей. Мухсине не могла смириться с тем, что когда-нибудь ей просто придется или даже захочется отдать часть своей души кому-то другому, с кем надо будет связаться узами теплых чувств, возможно, даже наигранных. От осознания этого факта хатун ощутила ясную и почти горькую тоску. До этого момента ей еще ни разу не приходилось ощущать такое. Женщина не совсем знала, под чем понимают жуткую душевную боль, но такой она и являлась для Мухсине в эти тихие минуты.       И в самом деле ничто не могло создать шум. Даже шороха нельзя было услышать, что было крайне необычайно. Никто не покидал дворец, и даже громадные стражники ни разу не шелохнулись. Мухсине была несомненно рада тому, что никто еще так и не успел стеснить ее компанию с самой собой. И поэтому именно она одна, несмотря на абсолютную тишину, могла слышать постукивание своего завороженного сердца и порой шумное дыхание от довольства. В одно мгновение хатун даже показалось, что кто-нибудь да зайдет в ее поле зрения, словно на зло ей, и четко услышит трепет в женской груди и даже наслаждение воздухом, с полной свободой впускаемым в легкие женщины, но, к неимоверному удивлению Мухсине, этого не случилось. Женщина норовила пустить из своих уст несдержанный вздох от восхищения, но вместо этого просто улыбнулась. Улыбка хатун была искренней и такой свободной, что растягивать свои губы для выражения чуть неосознанной душевной легкости больше не приходилось.       Все, что она совершала своим телом, разумом и сердцем, не несло какого-то особого смысла. Все, что Мухсине делала, шло лишь от нее. Она отчетливо видела окружающую окрестность своим зрением, но в это мгновение для хатун словно ничего не существовало. Она была наедине. Она была одна, совершенно одна. Мухсине вдруг захотелось от этого осознания крайне громко и несдержанно расхихикаться, но этого себе она не смогла позволить. Тишина, что в благоговении окружала женщину, была для нее настоящим подарком Всевышнего, истинной ценностью мира, окружающего в данный момент лишь Мухсине и только ее, словно никого больше в этой вселенной нет и не будет. Хатун ясно понимала, что это лишь иллюзия, которая построена лишь этим коротким мгновением, но она почти не задумывалась над этим. Ведь какой смысл задумываться о том, что вскоре может просто исчезнуть? Разве мгновения настоящего счастья достойны какого-либо осмысления? Если только осознания самого этого мига, не иначе. Но это так важно – прочувствовать, ощутить всем своим существом эти прекрасные минуты, даже секунды да и просто милисекунды прекрасного. Таких моментов крайне мало в нашей жизни. Неужели мы должны тратить время на поиск смысла, если именно в счастье состоит этот смысл? Именно в счастье – смысл, а в осмыслении и есть та красота, то прекрасное, что мы ищем всю жизнь. Оказывается, что в этой красоте, то есть, в истинном счастье, состоит самая настоящая ценность, которая никогда не заменит тех дорогих бриллиантов, которыми мы так сильно дорожим и храним в крепких и не совсем крепких шкатулках, чтобы, не дай Боже, не потерять. Так и есть: человеческое сердце – это настоящая шкатулка и куда крепче, чем простая коробочка для хранения.       И именно сердце, именно оно побудило Мухсине резко, словно ошеломленную, сорваться с места и подбежать к тому самому дару флоры, который еще вчера принес хатун то самое спокойствие и душевную легкость, которое она так выпрашивала у Всевышнего и спустя короткое мгновение, вдохнув необычайный цветочный аромат, получила то, что так давно хотела. Ноги буквально скользили по чуть влажной траве, несмотря на то, что теперь женщина шла спокойным шагом. Мухсине казалось, что она вот-вот взлетит, только так хатун могла ощущать свою ходьбу. Порыв души – вот что это было на самом деле. Когда ты не задумываешься о своих движениях и думах, ты делаешь именно то, что просит твое живое сердце. Ты поддаешься его зову и подчиняешься, как последний примерный слуга. Ты не замечаешь ничего вокруг, пока кто-нибудь не устремит на тебя вдумчивый взгляд и не посмотрит на тебя, как на сумасшедшего. Тебе могут что-нибудь сказать эдакое, что заставит тебя остановиться и разочароваться в себе, и ты запомнишь свое прежнее поведение с едким позором и ярким сожалением. Настоящая удача – когда никто не заметит тебя и не поведает об увиденном кому-нибудь другому.       Мухсине неспешно приблизилась к тому самому месту. Вот они – те самые сиреневые пятна, ненадолго впустившие в женщину особую душевную гармонию, которая отзывалась в ней тихим и необычайным трепетом в груди, но в то же время и непривычным спокойствием, которое бывает лишь в те моменты, когда тебе совершенно не о чем думать. Это было необыкновенным чудом. Но есть ли возможность сделать так, чтобы то реальное волшебство опять осуществилось? Или хотя бы снова...       Женское сердце почти замерло от восхищения, которое хатун испытывала в данное мгновение. Казалось, что это чувство никак не уместится рядом с возникшим трепетом в груди. Оно было таким широким, что казалось, что это ощущение вот-вот раздуется и лопнет, но оно все еще существовало. Среди всей этой тишины данный миг Мухсине казался просто невероятным и нереальным даже для нее самой, и даже это познание казалось чем-то необъяснимым для женщины. Словно прекрасный сон хатун снился. Но все это было действительно наяву.       Мухсине с тем же волнующим трепетом присела на корточки и, начиная ощущать, что все чувства внутри нее обостряются и вот-вот подходят к тому, чтобы вспыхнуть ослепительным огненным жаром, резко вдохнула терпкий аромат цветка. Он был настолько знакомым, что Мухсине ощутила прежний момент вновь и даже успела подумать, что прямо в этот миг Ибрагим подъедет сюда и приблизится к своей сводной сестре с привычными дружескими приветствиями. Но и этого не случилось. Хатун осмотрела вокруг себя и убедилась в этом. Неужели это не дежавю, а новый, неповторимый миг?       Мухсине разом ощутила прежнее спокойствие. То самое умиротворение, что заставило недавно женщину встретить мир в другом ключе, снова отозвалось хрупкой пеленой, невидимым образом оболакивая все существо хатун. Но что это, в самом деле: лишь видимость, или это в действительности так? Неужели простой аромат цветка способен внушить определенное чувство человеку? Если нет, тогда что это?       Она мягко коснулась пальцем до одного из лепестков этого чудесного растения. Мухсине словно благодарила его этим бережным прикосновением. Крошечный шершавый лист сиреневого цвета слегка наклонялся вниз, к зеленым росткам цветка, словно шепча что-то важное. Какая-то невиданная тайна хранилась в этом растении, название которого гостья Ибрагима тоже не знала. Но, похоже, этот прелестный дар флоры знает что-то, что может понадобиться Мухсине в будущем. Что-то, что могло бы позволить ей заново жить, вынырнуть из одинокого моря и выпрыгнуть на гладь настоящего. Хатун все время жила, не зная забот и преград, но какая-то часть совсем не израненной женской души была сломлена или даже просто застопорилась на месте. Такое ощущение у Мухсине было всегда.       Гладить, вероятно, уже совсем измученный крошечный лепесток хатун надоело. Она неторопливо отдернула свой указательный палец от него и уложила ладони на теплую землю с немного влажной травой, начиная ее бережно поглаживать. Мухсине таким образом разговаривала с дарами Аллаха и уповала на их длительное и крепкое сохранение.       Раньше эта женщина почти не придавала значение тому, что вскоре погибнет и не принесет спасения. Но именно сейчас, когда Мухсине сумела открыть новую для себя истину и помочь себе, хатун смогла оказаться ближе к природе. Это познание для женщины было невероятным и сейчас, но соприкосновение с живым и тихим позволило ей в это поверить. Это могло быть бы чудом, но это происходило в действительности. Невидимое волшебство творилось наяву, и именно оно позволило Мухсине ощутить невесомое счастье.       Легкая мечтательная улыбка не сходила с лица женщины, и в этот миг послышался громкий, почти оглушающий абсолютную тишину стук колес. Мухсине поняла сразу: это прибыл четырехколесный экипаж вместе с лошадкой. Хатун почти не задумывалась о том, кто мог приехать в ранний вечер сегодня. Да, догадка была, и она, как и в прошлый раз, совсем не пугала. Так же Мухсине вдыхала терпкий аромат цветка с неизвестным ей названием, но спустя миг отцепила свое обоняние от него, так как захотела теперь просто полюбоваться этим невероятно действенным растением.       Мухсине просто смотрела на цветок и сидела уже не на корточках, а полностью на твердой, немного грязной земле. Женщине было немного неприятно сидеть таким образом, но в этот момент любое удобство было не так уж и важно. Хатун вглядывалась все эти минуты в очертания этого интересного растения, которое за столь короткое время успело стать женщине совсем родным. Черты этого цветка отзывались в хатун легким замиранием в её груди, и этот момент Мухсине захотелось продлить на столько, сколько это вообще возможно. Именно такие мгновения настоящего счастья стоят того, чтобы жить по-настоящему.       Знакомые ровные мужские шаги послышались Мухсине, но и они ее не испугали. И совсем не по причине того, что полюбившийся дар флоры сумел отвлечь женщину от всего неожиданного. Напротив – она прекрасно слышала и понимала ходьбу того человека, но ни разу не испугалась и не вспомнила о прежней ненависти к нему. Ведь такое поведение совсем не стоит того, чтобы испортить хорошее настроение женщины. Положительный настрой позволил бы ей порхать во время спокойной ходьбы или легкого бега, но Мухсине даже не шелохнулась. Ей этого просто не хотелось.       Мужские шаги становились все громче и отчетливее, что означало его наступающую близость со сводной сестрой. Осознав это и обратив внимание на образ Визиря из своего внутреннего взора, хатун осторожно повернула голову и из любопытства посмотрела в сторону, где виднелся ненавистный ей грек. Мухсине, к своему удивлению, даже стала надеяться на то, что мужчина повернется в сторону хатун и поздоровается с нею, но он даже не обернулся.       Мухсине была полна удивления и сожаления, что в последнее время хатун не имела возможности чувствовать так остро. Она ощутила в этот момент себя почти оскорбленной и униженной. Почему же он не поздоровался с хатун? Это же его гостья! Может, просто-напросто не заметил?       Хотя женщина в этом не нуждалась так стремительно, но Мухсине все же поддалась своему порыву и, мгновенно поднявшись с грязной земли, не совсем громко воскликнула:       – Ибрагим!       Паша сразу же обернулся в сторону, откуда так неожиданно прозвучало его имя. На его лице мгновенно вспыхнула легкая и чуть удивленная улыбка, когда Ибрагим узнал владелицу столь нежданного голоса. Мужчина вопросительно дернул головой, глядя на сводную сестру, но ясно поняв, что Мухсине зовет его к себе, он неторопливым шагом приблизился к хатун и, пребывая в не совсем видном удивлении, обратился к ней:       – Добрый вечер, сестра! Как ты? Ты меня звала?       Женский взгляд нес в себе умиротворенное спокойствие, не отражающее какого-либо отторжения от невозмутимой мужской близости. Столкнувшись с внимающим взором паши, взгляд хатун обрел новый приветливый отблеск, а от какого-то возникшего странного телесного напряжения Мухсине неслышно вздохнула, словно готовясь к ответу на вопрос грека. И в самом деле она отозвалась, не имея терпения узнать лишь то одно, из-за чего женщина и позвала сводного брата:       – Да, я тебя звала, Ибрагим. Почему ты со мной не поздоровался тогда? Я что, тебе больше не сестра, хоть и сводная?       Паша не переставал улыбаться еще и от того, в каком тоне спрашивала его Мухсине. Та же интонация присутствовала у женщины в разговоре с ним. Похоже, она навсегда так и останется в хатун, но от Ибрагима никак не сходило ощущение, что ее вопросы звучат крайне придирчиво и строго, словно Мухсине его расспрашивает. Прямо как Султан! Что за женщины стали здесь вообще появляться? Неужели все так будут ему дерзить и приказывать?       – Не поздоровался? – был искренне удивлен Ибрагим.       – Да, так и есть! Ты не поздоровался со мной. Я что, чужой тебе стала? – почти как султанша ответила хатун.       – Что ты, Мухсине? Ты как была для меня сестрой, так ей и останешься, – добродушно, но немного устало возразил мужчина. – Только мне не ясно, почему я должен с тобой всегда здороваться. Я же не видел тебя.       – А кто тебе сказал, что у тебя нет такой обязанности? Я же твоя гостья. Я правильно говорю? – стала продолжать выяснение отношений с Ибрагимом женщина.       Паша, несмотря на то, что у Мухсине были нахмурены брови от своей сердитости на него, и в этот раз не смог удержаться от привычного раскатистого смеха. Он не смог удержаться. Весь ее серьезный вид, надменный взор и высокомерные, порой оскорбляющие грека речи каждый раз Ибрагима неустаннно веселили. Мухсине ни разу не говорила своему сводному брату ничего смешного, но своим поведением вместе со средоточенным выражением лица приводили мужчину в недоумение, которое практически всегда отзывалось в паше лишь несдержанным веселым смехом.       Женщина на протяжении целой минуты глядела на Ибрагима надменным и строгим взглядом. Паша смеялся всего несколько секунд, но для Мухсине они длились как целые минуты. Хатун осознала не сразу пронзительно звучавший мужской хохот, но, когда к ней пришло следующее познание, она мгновенно раслабилась в своем лице.       Поражение. Снова ее поражение. Опять он засмеялся и опять из-за нее. Всего лишь из-за ее поведения, которое в присутствии Ибрагима контролировать было сложно, он позволил Мухсине опять войти в ту же краску. Хатун застопорилась, словно преобразилась в крепкую статую, наподобии тех, что уже несколько лет стоят во дворе дворца Визиря. Но взгляд женщины не сумел застыть на какой-либо черте мужского лица. Он был беспокойным и гулял своим трепетом по Визирю с головы до пят, несмело хватаясь за его темные глаза, в которых, хоть и редко, можно было заметить отражение себя, что может не на шутку смутить того, кто взглянет в эти обладающие неповторимой магией мужские очи. Даже во время столь короткого смеха взгляд мужчины реял перед самим взором хатун необычайной зоркостью и непробиваемой уверенностью. Все составляющее и дополняющее этого короткого мгновения наводило в сознание Мухсине странный ужас и непоколебимое волнение, которое ощущалось глухим озлоблением в горле женщины и заставляло нервничать еще больше, так как все ее существо было совсем не готово к новым страданиям, которые должны были уже навсегда покинуть трепещущее сердце хатун.       Чувства перехватывали женское дыхание, почти игриво щипая абсолютно ненужные мысли из ее встревоженного сознания и еле-еле норовясь утащить их за собой, чтобы придать бóльшую силу этой невидимой, но столь ощутимой схватке. В этом коротком мгновении не было ничего особенного, но именно ощущения, испытываемые во время него, заставляли женщину с крепчайшей силой вновь возвратиться к прошедшему мигу, который так схож с этим, от которого, казалось, нет какого-нибудь пути, чтобы просто сбежать и забыть.       То же самое испытывала Мухсине: ту же ненависть, обращенную к этому греку, смешанную с наигранным и порой совсем искренним равнодушием. Раздражение обостряло чувства женщины и все подгоняло дикий трепет, способный унести далеко за грань реальности, таким образом совсем сбивая с толку. Мысли смешались в одну непонятную кучу, а все женское тело сумело впасть в предательскую неудержимую дрожь, когда мужчина перестал смеяться, уставившись на свою гостью недоуменным взглядом.       Ибрагиму показалось, что женщина заметила в его внешнем облике что-нибудь странное и недопустимое. На протяжении нескольких секунд он молчал и не срывал глаз с подруги, пытаясь найти в женском образе причину неизвестно от чего возникшего беспокойства Мухсине. А женщина все бегала глазами по мужскому телу, стараясь не цепляться ими за глубокий вопрошающий взгляд паши. Худые пальцы хатун нервно хватались за низ ее легкого, почти тонкого платья, у которого, казалось, скоро образуется злосчастная дырка от бесконечных цепляний Мухсине в напряженные моменты. Паша не смог не заметить взволнованное теребление женщины и, чувствуя, как его терпение стремительно начинает лопаться, резко дернул головой. Это движение мужчины заставило Мухсине неслышно ахнуть от неожиданности и осознания глупости реакции на простой смех ее сводного брата. Хатун разом остановила свое внешнее волнение, в то время как ее внутреннее все росло, отзываясь в женщине непоколебимым трепетом обуревашего сердца. Мухсине казалось, что все это мгновение стремительно превращается в настоящую пытку длиною в день, хотя, на самом деле, прошло всего несколько минут. Даже и десяти минут не ушло, а хатун смела думать, что эти мучения будут продолжать свое существование целую вечность, с усиленной болью щипая Мухсине за ее самое больное место – непозволимую слабость, которая возникала снова и снова. Она охватывала и разум, и обеспокоенное сердце хатун, заставляя расслабиться всем телом, если, конечно, не считать содрогание в женской груди. Выбраться из бездонной пучины этих чувств Мухсине хотелось больше всего на свете в этот миг, как не было в прежний раз, но одно было неизменно в женской душе – ненависть к этому греку.       Именно то, из чего хатун так желала уйти, до сих пор пылало в Мухсине стремительным огнем. Он сжигал в ее существе все то хорошее и прекрасное, что могла испытывать женщина к другим людям и окружающему миру, но именно эта ненависть не давала ей покоя и убивала на каждом шагу столкновения с объектом этого ее чувства. Мухсине хотела выбраться из этой паутины, но не могла. Казалось бы, хатун обрела сегодня необыкновенную легкость души и прежнее спокойствие, которое дала ей сама природа. Она же подсказала женщине путь, сама вывела сюда наружу, чтобы отпустить все самые ужасные липкие эмоции, но все то, что Мухсине получила, разом сгорело из-за Ибрагима. Если бы не он, если бы хатун его не увидела и не позвала, то ничего этого бы не случилось, и не было бы этого неустанного беспокойства. Или же эта природа вывела Мухсине не для гармонии души, а для новых моральных мучений? Может, этот мир так издевается над ней?       «Аллах, ты должен мне помочь. Чем я так согрешила, чтобы снова терпеть эти злые муки? Прошу, избавь меня от этой ненависти или же заставь меня опять обрести ту же гармонию, что мне посчастливилось испытать. Без нее я уже совсем не та. Пошли мне прежнюю легкость, которая сумела осчастливить всю меня. Покажи хоть какой-то знак, чтобы я смогла наконец понять, что делать мне с этим ужасным пеплом, покрывающим мое сознание и, конечно же, душу. Что делать мне? Куда поддаться? Неужели я обречена держать зло на этого грека целую вечность? Мне же это совсем не нужно!..».       – Мухсине? – всего лишь ее имя, но именно оно смогло мигом прервать искренние мольбы женщины. Только оно одно отбило почти болезненным уколом сожаления у Мухсине возможность закончить столь пронзительное и громкое словесной окраской обращение к Всевышнему. Все надежды на сверхъестественное мигом захлопнулись, а сама Мухсине с вопросом посмотрела на своего сводного брата. – Что с тобой опять происходит? – спрашивал Ибрагим с таким же озадаченным взором.       Женщина не знала, что ответить, а злиться на мужчину у нее отсутствовали все хотения и силы. Она тупо уставилась на Ибрагима, словно у нее села батарейка, или ей вдруг стала известна какая-то страшная тайна о нем. Паша еще два раза назвал женское имя и с тем неправильным ударением на букву «и», на что Мухсине в этом случае никак не отреагировала. Ее имя звучало, и она сама прекрасно его слышала, но до ее ясного сознания слово, называющее ее, доходить не успевало, так как все мысли женщины были сосредоточены лишь на том, чтобы собраться и объяснить Ибрагиму причину ее такого поведения, даже если бы это прозвучало как простая отмазка.       «Что я могу сказать?».       И в один только миг хатун почувствовала, как вдруг до одной из ее туфель что-то коснулось легкой щекоткой. Она взглянула сразу на свою обувь и заметила на ней сиреневый лепесток, не смея теперь отрывать от него взгляда. До сих пор ощущая на себе вопросительный взгляд мужчины, Мухсине аккуратно наклонилась и потянулась вниз, чтобы схватить пальцами крошечную частичку цветка. Она взяла лепесток от ее любимого растения, которое смогло подарить приятное умиротворение хатун. Паша тоже посмотрел на него, слегка улыбнувшись.       – Ибрагим, я хотела тебя спросить недавно об одном цветке. Как он называется? – поинтересовалась хатун, все с какой-то надеждой смотря на лепесток и одновременно поглядывая на растение, которому он и принадлежал.       Мужчина усмехнулся, услышав вопрос Мухсине. Он взглянул и на тот цветок, что так понравился его названной сестре.       – Этот цветок, сестра, – лаванда. Так он называется. А что он тебя так заинтересовал?       – Просто. Просто он мне показался красивым и, что ли, каким-то особенным, – ответила хатун, пока не желая ни с кем делиться тем сокровенным, что смогла она поведать.       – Госпоже он тоже нравится. Когда-то благодаря именно ему она познала истинное счастье.       Внутри Мухсине что-то сильно вспыхнуло, когда она услышала слова про счастье. Ей даже показалось, что Ибрагим что-то знает тайное о ней. Хатун сильно всжелалось узнать, почему султанша благодаря именно лаванде сумела обрести желанное счастье. Может, это растение и вправду волшебное?       – А почему именно благодаря лаванде, Ибрагим? Хатидже тебе рассказывала? – с замиранием сердца спросила Мухсине.       Немного подумав и кое-что вспомнив, паша ответил:       – Да, говорила. Этот цветок, Мухсине, – только начал говорить Ибрагим, а хатун уже успела впасть в омут дрожи от наслаждения из-за столь проникновенного низкого голоса мужчины, – подарил ей настоящий смысл жизни, который так долго искала Госпожа. Именно тогда, когда она вдохнула его запах, Хатидже обрела надежду, а позже и свою первую любовь.       – Любовь... Тебя, то есть?       – Да, верно.       Хатун неустанно прокручивала в своей голове все-все, что только что сказал ей Ибрагим. Неужели эта лаванда и вправду такая необычная? Или, может, это простое совпадение? Но не может же быть так, что простой цветок может оказывать почти одинаковое воздействие на двух разных денщин, так еще и в разное время!       Гостья Ибрагима посматривала то на мужчину, то на лепесток, то соответственное ему растение, и совсем не могла перестать с загадкой улыбаться. То, что окружает Мухсине в последнее время, казалось для нее необыкновенным чудом. У женщины даже успело возникнуть ощущение, что это для нее одной все происходит. Будто она одна в этом мире и больше никто другой. Данное чувство возникло у Мухсине и тогда, когда она по зову ветра выбралась в дворцовый двор. Значит, и сейчас все хорошо. Хатун сразу поняла, что эта самая гармония, которую она так ждала, до сих пор с нею, и ничто не в силах теперь помешать спокойному женскому настрою, тем самым вызывая у Мухсине злосчастные эмоции.       – Спасибо тебе, Ибрагим, – неожиданно для себя поблагодарила она.       – За что?       – За то, что рассказал, – пояснила женщина, внезапно ощутив в своем теле странное напряжение в тот момент, когда грек подарил ей признательную улыбку. Весь внутренний трепет заставил Мухсине на миг забеспокоиться, но потом это, как она подумала, простое наваждение сразу исчезло, когда Ибрагим повернулся в ту сторону, где по какой-то причине находилась его любимая служанка. Что она здесь делает? Она же только мешает!       Паша не мог не заметить, с каким растерянным лицом смотрела на него Нигяр. То ли перепугалась его, то ли его гостью, то ли женщина ищет что-то важное ей. Ибрагиму не хотелось оставлять служанку наедине со своими проблемами, поэтому сразу подошел к калфе, что не могло ее не испугать.       – Добрый вечер, Паша Хазретлери. Вы будете сегодня ужинать?       – Здравствуй, Нигяр-калфа! Что-то случилось? – даже не ответил мужчина на учтивый вопрос калфы.       – Ни-ничего, паша. С чего Вы взяли, господин?       Ибрагим внезапно заметил какой-то рисунок в женских руках и поэтому не смог удержаться, чтобы не узнать, что это в руке калфы:       – Что это, калфа? Что за портрет ты держишь? Дай-ка посмотрю.       Калфа слегка удивилась, что Ибрагим придаст хоть какое-то значение обычному изображению на бумаге, но поняв, что от этого властного мужчины так просто не ускользнешь, ответила:       – Паша, это женский портрет. Если хотите, я могу дать Вам посмотреть...       Ибрагим резко взял портрет в руки и увидел на нем женщину, которая для него напомнила какую-то очень знакомую особу. Нигяр в это время несмело косилась на Визиря и этот рисунок, так как даже не представляла, как он на него отреагирует.       – Откуда у тебя он? – резко задал вопрос паша, все рассматривая творение незнакомого ему человека. – Не ты же написала, верно?       – Паша... Идрис-ага нарисовал. Это его подарок.       Мужчина еще внимательнее осмотрел творение слуги, когда узнал, что это дар, предназначенный для этой служанки, что стоит с ним рядом. Ибрагим подумал, что это странно, что Нигяр обычный прислуга дарит свои творения. С чего бы это? Калфа не должна была принимать этот рисунок, ведь это же неправильно! Они что, роман закрутить собрались? Что вообще происходит?       Все еще смотря на портрет, Ибрагим со всей строгостью обратился к хатун:       – Нигяр-калфа, почему ты приняла этот портрет? И с чего это обычному слуге дарить тебе что-либо?       – А что в этом такого, паша? Он сам мне вручил этот рисунок. Я не просила его, – начала оправдываться Нигяр.       – Кому позволено вытворять такое? – спросил Ибрагим, внезапно повысив голос и устремив властный взгляд на калфу.       – Чтобы больше такого не повторялось! – бросил паша лист бумаги в руки Нигяр, заставив ее стремительно шелохнуться и чудом устоять на месте.       Вдруг послышался звук громыхания колес. Ибрагим ясно понял, что это подъезжает повозка, но сразу удивился этому факту. Никто же не собирался сегодня приезжать! Что случилось?       – Нигяр, кто-нибудь должен был приехать разве? Что это за непрошенные гости?!       – Право, не знаю, паша. Я тоже удивлена, – искренне призналась также немного растерянная служанка.       Ибрагим сразу отправился вместе с Нигяр к центральному входу дворца, чтобы встретить нежданных гостей. Почему именно тогда, когда никого не ждешь, кто-нибудь да приезжает к нему в гости? Неужели нельзя просто предупредить?!       Паша в легком раздражении прекратил свою торопливую ходьбу, остановившись рядом с роскошной каретой. Ибрагим сразу понял, что это прибыл экипаж из дворца Султана, а чуть позже точно в этом убедился, когда прозвучали почти до боли ему известные слова:       – Дорогу! Султан Сулейман Хан Хазретлери!       Ибрагим сложил примерно руки перед собой и приготовился встречать гостей, теперь уже полагая, для чего они прибыли сюда. Из кареты мигом выскочил Сулейман. Встав твердо на землю, он с какой-то тревогой в своем взоре посмотрел на Ибрагима, а затем повернулся обратно к повозке и подал туда руку, схватив женскую ладонь. Из кареты показался лик рыжеволосой, который грек встретил с неким раздражением, пока Сулейману не посчастливилось увидеть новое явное доказательство вражды двух рабов. Хюррем встретила Великого Визиря с несомненной злобой в своем многозначном взоре, в котором таилось и новое беспокойство, которое могло возникнуть лишь только в том случае, если человек пережил нежданное потрясение или просто с ним столкнулся, не придавая значения всем другим горестям и печалям, а также людям, вызывающим и без того сильную злобу.