Нити сомнений

      Женский взор, устремленный на Визиря, пытал мужчину и задавал ему вполне ожидаемые вопросы, не лишенные угрожающего предупреждения. Голубой цвет глаз рабыни своей неповторимой глубиной почти неотвязно раскрывал значение этого женского взгляда и притягивал к себе особую силу. А эта сила действовала на других по-особенному: она вынуждала остановиться и задуматься об обладательнице этих почти немигающих пронизывающих глаз, а также о себе, позволяя придирчиво сравнить себя самого с этой рыжеволосой.       Все те пять секунд, во время которых Хюррем смотрела укоризненно и предупреждающе на ненавистного ей грека, паша выжидающе смотрел на нее. Спокойно сложа руки перед собой, он устремил на любимицу Султана невидимую полосу чуть сдержанного презрения, смешанного с явным встречным вопросом о мотиве ее внезапного приезда вместе с Повелителем. Отблеск в глазах мужчины видимо спрашивал рыжеволосую об этом и даже побуждал злобно нахмурить брови. Брови женщины действительно опустились, но всего на один миг, поскольку Хюррем не собиралась терять самообладание, особенно, перед своим заклятым врагом, который не должен быть более смелым, чем она. Фаворитка государя не совсем видно дернула вверх голову, так как не желала, чтобы ее любимый мужчина что-нибудь заподозрил, а Ибрагим все не срывал с нее недовольного взгляда, резко, но не очень заметно выдохнув свое напряжение, которое часто возникало у мужчины в те моменты, когда ненавистная ему рабыня вновь входила в его поле зрения.       Спустя мгновение оба заклятых соперника сцепились напоследок своими испепеляющими взорами, а затем резко отдернули их друг от друга, обратив свои очи на Повелителя. Как ни в чем не бывало, Ибрагим выдал для государя неясную одобряющую улыбку, а Сулейман, аккуратно оставив фаворитку стоять ногами на твердой земле, встретил Визиря лишь приветливым выражением лица, но по истечению одного короткого мига вновь пустил в глаза друга нить такого же искреннего сожаления, что вселило в сознание Ибрагима внезапное смятение, которое для мужчины казалось непозволительным вовсе.       Мужчина, стоящий рядом с каретой, снова посмотрел на нее и опять просунул свою руку туда внутрь. Его ладонь бережно сжала другую женскую, несомненно принадлежащую пожилой даме, которая благодаря учтивости родного сына покинула закрытый лакированный экипаж с четырьмя колесами и неторопливо опустилась на землю. Валиде вовсе не считала себе надобным смотреть в сторону любезно встречающего зятя Султана, но по причине того, что паша находился почти напротив этой благородной Госпожи, ей все же пришлось столкнуться с очами мужчины, которого всегда не в меру восхваляла нежная и ранимая дочь женщины. Визирь сразу же со всей учтивостью поклонился матери государя, а совсем скоро столкнувшись с ее взглядом, он встретил вполне ожидаемое неподдельное беспокойство, в котором таилась несомненно томительная тревога, а также мучительный знак вопроса, а на него Ибрагим знал, что ответить, и поэтому он, медленно вздохнув во время неосознанного, но столь гнетущего предвкушения, стал ясно понимать, для чего Повелитель вместе со своими близкими прибыл к дворцу на Ипподроме.       Ибрагим так и остался стоять на месте, полагая, что двигаться навстречу гостям нет смысла, пока Повелитель наравне со своей любимицей неторопливой, но довольно напряженной поступью, словно им обоим приходилось трудно дышать, отправился встречь своему другу. За ними таким же образом шла и Валиде, но шла гордо, не забывая держать свою прямую осанку, которая особенно выделяла ее среди других Госпожей, некоторые из которых даже не собираются равняться на столь благородную даму. Такой женской выносливости даже в столь трудные моменты невозможно не позавидовать.       Остановившись перед своим другом, Сулейман опять взглянул на него с сожалением и нескрытым сочувствием, а эти чувства в глазах цвета голубой морской волны имели не столь яркую окраску, которая могла бы быть у любого другого человека, который мог испытать тяжелое потрясение, если не сумел бы он сдержать свои искренние эмоции. Такое проявление эмоций и чувств каждый раз все больше и больше удивляло Ибрагима, не взирая на те или иные жизненные обстоятельства. Практически равнодушное выражение лица мужчины дополняли почти наигранная строгость и привычная властность, а последняя черта Султана не играла совсем уж большой роли, несмотря на то, что данная могучесть была ему присуща пожизненно. Но именно это его изумительное безразличие внушало еще большее беспокойство, вслед за которым следовала и в той или иной мере пугающая неизвестность. Тот, кто имел возможность взглянуть на Сулеймана, мог почувствовать на себе его особенный испепеляющий взор. Это и ощущал в данное мгновение Ибрагим, хотя знал, что государь приехал вовсе не для того, чтобы как-то отчитывать Визиря или заниматься с ним обыденными государственными делами.       – Государь, – промолвил наконец Ибрагим для приветствия. – Добро пожаловать.       Султан не торопился, чтобы что-то да ответить паше. Мужчина просто глядел молча своему другу в глаза, и теперь в них не было ни капли каких-нибудь чувств. Молчаливый взгляд Повелителя теперь истязал своей внешней холодностью, не давая учерпнуть Визирю хотя бы одну частичку души этого человека. Несмотря на ледяной взор правителя, Ибрагима никоим образом не могло покинуть ощущение, что эти таинственные мужские очи читают все его мысли. Они сжигали все внутреннее спокойствие паши и проникали в недры его сознания, заставляя сомневаться в том, что Повелитель приехал сюда не для того чтобы повидаться с Визирем и, соответственно, его женой, а обвинить в чем-то таком, о чем не ведано даже самому Ибрагиму.       Паша в один миг опомнился, когда Сулейман неожиданно дотронулся до мужского плеча. Это заставило Ибрагима чуть вздрогнуть изнутри и обратить на государя вопрошающий и чуть обеспокоенный взгляд. Крепкая мужская ладонь властителя османских земель с дружеским теплом примкнула к плечу его друга, что ввело сразу Визиря в почти невесомое напряжение тела. Беззвучно выдохнув, Ибрагим выдал прежнюю легкую улыбку.       – Паргали, – назвал его прозвище Сулейман. – Думаю, ты знаешь, с какой целью мы сюда приехали.       Сулейман своим же взглядом задавал своему другу различные вопросы, и Ибрагим, ясно понимая, о чем сейчас думает государь, продолжил их диалог:       – Разумеется, государь. Вы прибыли сюда навестить Хатидже Султан?       Повелитель медленно кивнул ответом на очевидный вопрос грека. От Ибрагима не мог проскользнуть укол грусти и страха, что присутствовал в безрадостном взгляде Сулеймана. Думая о том же человеке, что и он, паша ощутил едва ясную горловую горечь. Она наводила Ибрагима на разные мрачные мысли, но его сознание не успело помутнеть так скоро.       Ведь паша знал, что ему нужно держаться крепко-накрепко за длинную руку надежды и ждать. Ждать скорейшего выздоровления Госпожи и в это верить. Верить всей душой и ни в коем случае не сомневаться в своей вере. Вера в лучшее – вот что может помочь всем им, чтобы понять, что данное мучительное беспокойство, бесконечно тонувшее в океане неопределенности, – не выход. А отнюдь не выходом является то, что не является помощью. А все то, что не является помощью, абсолютно бесполезно.       Выздоровление Хатидже было в приоритете всех членов династийной османской семьи. Только тогда, когда им стало известно о плохом самочувствии султанши, Сулейман, Хюррем и Валиде отправились к дворцу на Ипподроме, чтобы все разузнать. Все насущные дела были отброшены, а все другие важные мысли были подавлены лишь думами о Хатидже. Всей семье было несомненно важно было узнать причину болезни султанши, а также о том, насколько она затянется, и нет ли в ней ничего глубоко серьезного.       Паша стал пребывать в легкой, но все равно в той или иной степени мучительной растерянности, когда он осознал, что именно Визирю придется поведать господам о плохом состоянии здоровья его супруги. Ибрагиму не было ведомо, каким образом им стало известно об этой болезни. И это пашу несомненно смутило, иначе он не мог к приезду нежданных гостей относиться. Ведь он предпочел и сам захотел сохранить это в тайне! Но этот факт являлся не самым ужасным, из-за чего отчасти переживал в эти минуты Ибрагим.       Мужское сознание в лихорадочном волнении старательно переваривало абсолютно все мысли, с беспокойством крутящиеся в голове Визиря. Они в отчаянной панике усиленно толкались между собой, успевая перекрикиваться фразами, полными конфликтов и безобразия. Когда эти беспокойные думы неустанно пихали друг друга, среди них смогла протиснуться лишь одна вопросительная: «Что делать?». Знак вопроса позволил тем непоседам окончательно остановиться. Словно единственный лидер или какой-нибудь главный объект вроде авторитетного оратора среди предательски шумной аудитории, данный вопрос обратился ко всем предположениям и общеизвестным фактам: «Не накаляйте обстановку! Правду изменить мы не в силах точно, поэтому лучше примите ситуацию такой, какой она является». И Ибрагим, пытаясь хоть как-нибудь справиться с бушевавшей тревогой своего сознания, решил, что скрывать правду не станет и поведает о болезни своей жены все, как есть на самом деле.       – Повелитель, я спешу Вас разочаровать, как бы мне ни хотелось промолчать и даже озвучить неправду в разговоре с Вами, – начал Ибрагим, одновременно наблюдая за тем, как взгляд Сулеймана стремительно приобретает тревожную окраску, но пока еще еле видную. – Полагаю, что Вы хотите знать о том, что с Хатидже Султан.       Султан и в самом деле стал смотреть на грека с легким беспокойством, в то время как из души мужчины норовил выскочить необузданный страх и придержать все существо Сулеймана крепкими железными цепями мнимой безвыходности и все с большей скоростью надвигающегося разочарования. Но данную противную эмоцию, позволяющую человеку вмиг проявить укорящую его самого слабость, мужчина не смел выпустить наружу. Некая боязнь подгоняла трепет в груди Повелителя и норовила начать как можно скорее задавать вопросы, полные бурного волнения и усиленного напряжения под воздействием разных эмоций. Мужчине хотелось в это мгновение зашагать торопливо к главному входу дворца двух супругов и даже вовсе забежать, оказавшись рядом со своей сестрой стремительно, словно пуля, но ни разу даже не шелохнулся. Словно ничего Ибрагим не сказал, государь не выявил в выражении своего лица ни единой боязни и тревоги. И поэтому, будто паша являлся единственным, кто находился сейчас с ним рядом, глядя прямо в глаза и приблизившись почти вплотную, спросил с серьезным выражением лица, словно совсем ничто не приключилось:       – Говори, Ибрагим. Мы все во внимании.       Прежде чем начать говорить, паша бережно и медленно пересадил свой чуть неуверенный взор на Валиде. В этот столь сильно напряженный миг она пребывала в таком же томительном напряжении всего тела и сознания, а также в сильно гнетущей тревоге, смешанной с мезмолвными беспокойными вопросами, что было четко ясно из почти неотрывного женского взгляда. Ибрагим неслышно вздохнул, когда сумел представить, какую внутреннюю боль придется испытать этой женщине, когда узнает, что же произошло с ее дочерью. Для паши смотреть на Госпожу, а, точнее, видеть, как испытующе она смотрит на грека, было что-то сродни невыносимой пытки, поэтому мужчина поспешил оторвать от нее взгляд, заставляя себя отвлечь от противно липкого ощущения нескончаемой горечи во рту.       Опять направив свой взгляд на Сулеймана, Ибрагим неожиданно для себя услышал еле слышный, но довольно судорожный вздох рыжеволосой. Посмотрев на нее, он покосился на Хюррем из любопыства и увидел, что она закрыла глаза. Она стояла рядом с любимым мужчиной почти неподвижно, прижавшись к его крепкой теплой руке, словно только в этом движении находила женщина свое спасение. Ее пышная грудь, обнаженная аккуратным вырезом декольте одетого на Хюррем зеленого платья, все подымалась и опадала, выдавая все волнение и панику Госпожи и смея заставить повернуться резко Сулеймана в ее сторону.       – Тщ-щ-щ, Хюррем, тише... – стал как мог успокаивать мужчина рыжеволосую, мягко поглаживая ее по правой, чуть напряженной руке и чуть по спине женщины. – Ибрагим еще ничего не сказал.       Хюррем немного утихомирилась под рукой Повелителя, но еще больше зажмурила глаза, жутко боясь услышать что-нибудь страшное, то, что может ее сильно ранить и резко выбить из колеи.       Паша видел беспокойные и вопрошающие, почти умоляющие взгляды гостей. Они заставляли Ибрагима начать думать, что не стоит ему говорить всю правду, а, может, не говорить ее вовсе, но он вовремя остановил тревожный поток своих мыслей и вернул свой взор на Сулеймана.       Повелитель все молчал, ни слова не говорил, но паша прекрасно понимал все мотивы, что отражались в твердом мужском взгляде. Сулейман выжидающе смотрел на Ибрагима и не срывал со своего друга глаз. В них блистал еле видный огонек нетерпения, а также говорил о какой-то догадливости, наводящей некую боязнь у паши. Ибрагим уже было начал полагать, что государь сумел каким-то неизведанным паше образом разузнать все его опасения и сомнения. Ибрагиму от этой мысли стало еще труднее сосредоточиться на доведении этого мучительного разговора до конца, поэтому он постарался выбросить то странное пугающее мысленное наваждение и начать говорить то, что ему совсем не хотелось озвучивать:       – Повелитель, я бы сам не хотел Вам об этом говорить, но...       – Но? Что «но»? Говори уже дальше, Ибрагим, – неожиданно прервал падишах Ибрагима.       Паше стало ясно, что все уже с нетерпением ждут его окончательного слова. И поэтому, как бы ему сильно не хотелось сбежать от этого разговора или даже солгать, Ибрагим сделал еще одну, но уже совсем окончательную попытку озвучить самое главное, сделав глубокий вдох, словно ему не хватало воздуха, чтобы вымолвить хотя бы одно слово:       – Хатидже Султан отравили, – сказал это Ибрагим на одном лишь дыхании, обреченно выдохнув. – Она тяжело больна, государь.       Паша не имел понятия, сколько могло пройти секунд после того, как он сумел выдать из себя последний звук последнего слога, но текущее время после объявления о диагнозе его любимой жены тянулось крайне медленно. Данные секунды были настолько длинными в ощущении Ибрагима, что они приходились для него невыносимой пыткой, непреодолимым мучением. Эти ощущения стали отзываться в его груди бешеной пляской обезумевшего сердца, которая даже не успела как-нибудь ускориться. Мужской трепет мог уже в любое мгновение опуститься чуть ниже и начать старательно бить о ребра, но этого не случилось, когда Ибрагим сделал глубокий вдох, стараясь не выдать его шумом своего дыхания, а затем и спокойный, насколько возможно свободный выдох, с вопросом в своем взоре посмотрев на Султана.       – Отравили? – лишь это выдал Сулейман, еле сдерживая весь свой ужас и гнев. – Ты понимаешь, что ты говоришь?       Услышав последний вопрос мужчины, грек ощутил резкий скачок в своей груди. Несмотря на внезапный испуг и липкие сомнения, возникшие в мужском сознании, Ибрагим все-таки ответил Султану:       – Все так и есть, Повелитель. К сожалению, этот факт не изменить.       Сулейман имел возможность скрыть все свои чувства, заставляющие человека ощутить себя слабым, но присутствовала только одна сильная эмоция, которую невозможно было спрятать за прочной или непрочной маской безразличия. Это был гнев. Его было не удержать. Даже в том случае, если бы Сулейман заранее знал о причине плохого самочувствия его родной сестры, он бы все равно не сумел припрятать эту эмоцию. Мужчину убивало и почти сбивало с толку то осознание, что кому-то вдруг вздумалось отравить Хатидже. Хатидже! Почему именно она? Такая нежная и хрупкая султанша совсем не заслуживает такого удара судьбы. Этого просто не может быть!       В голову Сулеймана вдруг упала неожиданная мысль о том, что пришла осень. Именно тогда, когда нежданный и довольно-таки резкий порыв ветра вонзился в его спину, будто невесомая отравленная стрела, Повелитель смог осознать смену времени года. Кратковременный, но сильный ветер успел потеребить подол платья мужчины и навести в его сознание новую необъяснимую печаль. Ощущение неизбежности другого времени года навеяло и тоску. И именно с приходом вести о плохом состоянии здоровья Госпожи осень стала осязаемой для Сулеймана. Словно данное время года положило новое начало каким-то страданиям или даже чему-то более ужасающему и болезненному для человеческих душ. Неужели осень в этом году будет такой мрачной и невыносимой?       Стремительно погрузившись в свои мысли, Сулейман обратил резко внимание на своего друга, когда тот сказал вдруг:       – Простите меня, государь. Я совсем не хотел Вас ранить этими словами.       Повелитель встретил немного взволнованный взгляд своего друга. Ибрагим находился в болезненном ожидании хотя бы какого-нибудь ответа своего хозяина. Это самое ожидание наводило легкую тревогу и отбирало ощущение нахождения в этой суровой реальности. Почти стеклянное безмолвие пытало Ибрагима и вводило в напряжение всего тела и сознания, заставляя мужчину почувствовать себя тесным среди своих гостей и выпустить из своих уст несдержанный вздох, исходимый от внутреннего напряжения и какого-то странного страха, резко возникшего от гневного взгляда Султана. Но он не дал Ибрагиму сойти с ума, обратившись к нему, что не могло не вызвать большое облегчение в теле паши:       – Не надо, Ибрагим. Ты не виноват в том, что произошло с Хатидже. Мы не в силах вернуть прежнее, но нужно со всей искренностью надеяться на счастливое будущее. Прошу, помни это.       Ибрагим кротко и неуверенно кивнул Султану в знак согласия со сказанным его хозяина. Теперь паше приходилось дышать немного легче, чем некоторые секунды назад. Ясность мыслей обуревала мужское сознание и впустила новую надежду в то, что на Ибрагима так и не свалится куча обвинений и укоров за произошедшее. Только бы кто-нибудь сумел понять Ибрагима, осознать, что чувствует он из-за состояния любимой. Он всего лишь донес информацию, но прочувствует ли хотя бы кто-нибудь его страдания? Или паша так и останется простым рабом, у которого лишь обязанность служить и подчиняться?       – Ладно, Ибрагим. Пойдем во дворец. Нужно навестить Хатидже.       Сулейман хотел было отправиться вперед вместе с гостями и Ибрагимом, но этого так и не сумел сделать. Паша остался стоять на своем месте, обращая на Султана умоляющий беспокойный взгляд, что не могло его не смутить. Что это значит?       – Ибрагим?       – Повелитель, боюсь, что у нас не будет возможности навестить Вашу сестру, – пояснил паша, немного побаиваясь того, что государь разгневается на своего зятя.       – Почему это, Ибрагим? Что происходит? – вне терпения стал спрашивать Сулейман.       – Государь, дело в том, что Хатидже заразна. К ней не стоит приближаться, пока она не выздоровеет, ведь тот яд может поразить и других. Госпожа отравилась от соприкосновения с кожей, а также у нее сильный кашель, и поэтому...       – Тогда мы отправимся в зал! – резко прервал Сулейман своего друга, так и не закончившего свои оправдания. Повелитель одним только взглядом дал знать всем, что пора отправиться за ним к главному входу дворца. – Я должен поговорить с лекарем, что обследовал Хатидже!

***

      Мучительное длительное ожидание. Усевшись в зале дворца на Ипподроме, все гости вместе с Великим Визирем стали ждать главного лекаря, который должен был скоро прийти по приказу Повелителя. Это было крайне важно для него, чтобы Сулейман мог точно узнать, что именно произошло с его родной сестрой, и на сколько затянется ее столь тяжелая болезнь. Но, как на зло, его все еще не было в зале. Это не могло не злить Сулеймана.       – Где тот лекарь, Ибрагим? – тяжело дыша от переживаний за бедную сестру, беспокоился Повелитель. – Почему его так долго нет?       – Я не знаю, Повелитель, но... но еще же и двух минут не прошло. Думаю, надо подождать его, и тогда он явится к Вам, – было возразил паша, не очень понимая, почему нельзя подождать хотя бы еще немного.       – Не смей мне перечить, Ибрагим! – наказал Султан, а голос мужчины грянул для Визиря невидным, но довольно ощутимым ударом испуга и смятения. – Мне нужен врач как можно скорее: прямо здесь и прямо сейчас! Я не смогу оставить на самотек такую тяжелую болезнь моей Хатидже!       Почти ошеломленный слуга Повелителя не смог вымолвить ни слова, найдя любое его возражение теперь лишним и неуместным. Несмотря на то, что Ибрагим переживал за свою супругу, как ни за кого другого и не меньше, чем Сулейман, грек предпочел ждать и не тратить излишне много нервов на томительные переживания и столь бессмысленную панику, что в сотни раз хуже, чем само осознание болезни его любимой.       Взгляд Хюррем не смел говорить о равнодушии и презрении, а о злобном отношению к паше тем более. Глаза рыжеволосой были такими же слегка лукавыми, особенно, в те моменты, когда она смотрела на Ибрагима или грек на нее. Но в женском взоре присутствовало нескрытное беспокойство, которое для Визиря было довольно непривычно. Хюррем еле видно теребила низ своего платья, пребывая в сидячем положении, и вся в волнении поглядывала озабоченно на дверь, выводящую из зала, а женское тело находилось в явном напряжении.       Валиде так же не могла не переживать за свою дочь, особенно тогда, когда стало известно об ее отравлении. Но в отличие от фаворитки Повелителя, Госпожа сидела гордо и спокойно, и только в совсем часто моргающих глазах была видна нарастающая тревога женщины.       Мучительное нетерпение, легкое недоумение, естественное для случая неутолимое беспокойство, а также мнимая, заранее ощущаемая тревога, – все это понемножку присутствовало в сознании каждого из пребывающих в зале. Даже у, казалось бы, совсем бесчувственных, всего-навсего исполняющих чужие приказы слуг был искренний интерес узнать, что скажет всем лекарь. Несмотря на то, что он говорил уже Ибрагиму о диагнозе султанши, все равно всем, особенно, обеспокоенному и желающему все разузнать государю хотелось четко и ясно понять: ждать ли им скорого выздоровления Хатидже Султан? Это стремление все прояснить для себя подгоняло у каждого все бóльшую тревогу в их грудях и заставляло впустить в свое не на шутку возбудившееся сознание липкие навязчивые мысли. Казалось бы, можно просто ни о чем не думать. Какие вообще есть основания проявлять лишние и столь яркие эмоции? Но утихомирить бесконечные беспокойные думы было трудно, если, конечно, тебе не все равно, что там в будущем может произойти с сестрой Повелителя. Ведь каждый из присутствующих в зале с довольно напряженной тишиной успел с сильной опаской, но очень серьезно задуматься: а вдруг болезнь Госпожи все-таки смертельна? В этом бескрайнем мире никто, просто совершенно никто не может быть абсолютно увереннным в чем-либо, даже в том, в чем крайне трудно начать сомневаться. Иначе бы мы все точно знали свою судьбу и были хорошо подготовлены к тому, чтобы отправиться на тот свет.       Сердце Ибрагима уже не так бушевало, как это было несколько секунд раньше. Он даже не собирался сходить с ума, как это часто происходит у многих, кто находится в неизвестности того или иного факта, данное явление распространено именно у женщин. Поэтому Ибрагим, как настоящий мужчина, старался держаться и не пускать на самотек все свои чувства и мысли. Нельзя сомневаться в том, что он сильно и неустанно, совсем не меньше других, беспокоился за здоровье и жизнь Хатидже: ведь она является для мужчины истинной супругой и матерью его единственной дочери, да и любимой женщиной в конце концов, ведь без их взаимных светлых чувств ничего бы и не случилось, даже, вполне вероятно, простого фиктивного брака. Но эта мнимая, но так хорошо объединяющая людей тревога казалась паше полной бессмыслицей, ведь в то время, как эти острые чувства пылают в груди, у человека есть прекрасная возможность на мгновенных эмоциях хорошенько подумать о ситуации или же привести в прежнее спокойствие других сильно переживающих. Как бы Ибрагим не понимал этих волнующихся и совсем перепуганных и даже Сулеймана, который близок ему как никто другой, все равно Визирь не мог ощутить то же самое, что они. Как бы не волновался Ибрагим, все равно он не распылялся в своих липких ощущениях. Ведь они унижали его самого и делали гораздо слабее.       Ведь все эти сводящие с ума эмоции и чувства идут не от самой ситуации или от каких-либо внешних факторов, а от самого пугающего и столь отвратительного чувства – всего-навсего от всем прекрасно известного страха. Каждый человек, как он бы ни был смел и отважен, все равно когда-нибудь да испытает эту эмоцию и искренне признается в том, что, если бы не она одна, то все бы сложилось по-другому и нервов точно бы ушло меньше. Именно этот предательский страх, как ни странно, заставляет выстроить для себя некую иллюзию, из которой позже выбраться очень сложно, а для некоторых – даже вовсе невозможно. Ведь если этой эмоции не существовало, то и проблем было бы меньше: мы бы не стали додумывать то, что еще не успело произойти, и настраивались только на мгновение настоящего, которое как раз и строят действия самого человека в данные ему минуты. Да и совсем не зря говорят люди: мысли материальны. Так и есть: когда человек представляет самое страшное, он и притягивает это самое страшное, что чаще и случается. Но вот о хорошем мы думаем не так уж и часто. И это странно: ведь думать о позитивном гораздо приятнее, чем о том, что вызывает мучительный страх. Но все равно человек задумывается в своих мыслях: «а вдруг...», «а что если» и другие вопросы в том же духе изводят человека, заранее навеивая лишнее беспокойство и страх в свое сознание.       Но почему же так происходит? Разве человек при рождении становится обреченным жить в вечном страхе за чужие и, соответственно, свою жизни? Это же полная несправедливость перед людьми, которые, вместо того, чтобы испытывать негативные эмоции, могли бы потратить свое единственное драгоценное время на что-то большее, чем яркие переживания. Но мы все равно никак не можем отвыкнуть от того, что нам приходится заранее беспокоиться о будущем других людей и о том времени, которое еще придется и, конечно же, захочется прожить нам самим, пока есть для этого силы и желание. Ведь мы живем, и поэтому мы созданы для того, чтобы жить и бороться за свое существование.       Все находящиеся в зале одновременно, словно была зараняя договоренность сделать это вместе, повернулись к аккуратно, но торопливо распахнутой двери. Она впустила в зал того самого лекаря, приход которого был крайне важен для Сулеймана.       – Повелитель, – учтиво поклонился эфенди государю. – Вы вызывали меня? Султан лишь кивнул мужчине в ответ, а потом приказал:       – Подойди.       Врач несмело, но спокойным, обыденным шагом приблизился к государю. Эфенди не смел смотреть на него и поэтому потупил свой взгляд в пол, аккуратно сложив руки перед собой.       – Так это ты осматривал Хатидже Султан, когда она стала плохо себя чувствовать? – в строгом тоне и совершенно без каких-либо эмоций спросил Сулейман.       – Да, я, государь.       Повелитель осмотрел мужчину с головы до пят, словно искал в его внешнем облике ответы на все свои вопросы, но потом направил почти пустой взгляд на этого лекаря и продолжил:       – Тогда рассказывай, что с Госпожой.       – Повелитель, думаю, что Вы уже знаете, что состояние султанши – крайне тяжелое...       – Да, я это знаю, – почти отрезал Сулейман. – Какие сиптомы ты выявил, когда осматривал Хатидже?       – Когда мне приказали объявиться в покоях Госпожи, ее кожа была довольно бледной, почти как у мертвого человека, а также султанша отмечала резкую боль в середине живота, это ее больше всего беспокоило.       – Что-то еще ее тогда тревожило? – также твердо интересовался Повелитель.       – Лежа в постели, Госпожа сказала, что ей трудно дышать, а также она отмечала частое сердцебиение. Еще больная супруга паши кашляла некоторое время, но делать это ей было крайне тяжело, это было особенно видно по неумеренно слезящимся глазам султанши.       – Ничего больше ты не заметил? – надеясь на лучшее, но все с какой-то опаской, громко спросил Повелитель.       – Больше ничего, государь.       Повелитель остался стоять в тишине и наедине со своими мыслями. В его голове не укладывалось: оказывается, пока он спокойно спал и хорошо проводил время с любимой фавориткой, все эти часы его родная сестра находилась в столь тяжелом состоянии! Почему же Ибрагим ничего не сказал ему об этом? Почему промолчал? Неужели хотел скрыть болезнь из-за того, что всем стало известно о нежданной беременности его жены?       Но в то же время Сулейман испытывал глубочайший укол совести, которая никогда его не обманывала и даже часто помогала, чтобы избавиться от каких-либо черствых чувств: в прошедший вечер он смел улыбаться. Как же так? Повелитель ничего не успел почувствовать тогда и даже крепкий сон не прервался, заставив Сулеймана в тревоге проснуться и задуматься о том, что его внезапное беспокойство может что-то значить. Не было ни одного знака, который бы мог предвещать о том, что может случиться какая-то беда. Почему же так? Неужели дела государства стали отнимать у Сулеймана столько времени, что он сумел позабыть о любимых родных и близких? Это казалось правителю абсолютно неправильным и не соответствующим каким-либо нравственным нормам. Может, просто интуиция мужчины утратила свои силы по истечению лет?       Что бы и каким образом ни терзало в данный миг Сулеймана, он не смел показывать свои истинные чувства. Отбросив все плохие думы от себя прочь, он сделал два спокойных шага навстречу лекарю, что до сих пор не отрывал свой пустой, но все же чуть обеспокоенный взгляд от скучного пола. Окончательно приблизившись к мужчине, государь с холодным взглядом, будто ничего и не произошло, навис над эфенди и спросил, озвучив этот животрепещущий, несомненно важный вопрос почти что шепотом, так как Сулейман не желал, чтобы кто-нибудь слышал их разговор:       – Скажи мне. Это правда, что Госпожа была отравлена от касания кожей какого-то предмета, зараженного смертельным ядом?       Две секунды промолчав, мужчина ответил таким же тихим голосом:       – Правда, Повелитель. Госпожа заболела именно из-за заражения ядовитого вещества.       – Ты знаешь, эфенди, что конкретно поразило ее организм?       – Да, мне это точно известно, государь. Если мне не изменяет моя память, то именно болиголов вызвал отравление Хатидже Султан, а также еще какое-то мне неизвестное, но почти такое же сильное ядовитое вещество усугубило ситуацию, вызвав тот сильный кашель.       – Что это за болиголов? Тебе что-нибудь известно о нем? Вероятно, это какое-нибудь растение с ядом?       – Да, Повелитель, болиголов пятнистый – это ядовитое растение, а, если говорить конкретнее, оно растет с маленькими цветками, в которых как раз и содержится этот яд, что поразил организм султанши. Именно те сиптомы, что я перечислил Вам, не считая кашля, смогли мне указать на то, что именно этот цветок кто-то использовал для отравления Госпожи. Правда, государь, я боюсь Вас огорчить тем, что данное растение может оказать серьезные последствия для женского организма, особенно, для того, что носит в своей плоти ребенка.       – Тихо, – резко шепнул Сулейман, оглянувшись вокруг, чтобы ясно убедиться в том, что никто не смог услышать последние слова лекаря. – Продолжай, эфенди, только тише. Нельзя, чтобы кто-то услышал об этом, особенно, женщины. Им нельзя слышать об этом. А теперь говори, какие последствия может оказать этот яд.       – Государь, – тихим шепотом, но так, чтобы его хорошо слышал Султан, продолжил врач, – так как султанша беременна, вполне есть, к сожалению, большая вероятность того, что может произойти выкидыш. Но если его не случится, то, Повелитель, возможна смерть Госпожи.       Что-то очень твердое вдруг сумело застрять в горле Сулеймана, но, почти невидно сглотнув внезапно возникшую горечь, он снова обратился к мужчине:       – Это правда, эфенди? Ты же меня не обманываешь?       – Что Вы, государь? Я не смею Вам лгать. Я рассказал Вам все, что известно о болезни Вашей сестры.       Для Сулеймана вся жизнь, в которой совсем недавно присутствовали лишь искренние улыбки, насущные дела, которые стали почти надоевшей привычкой, и умиротворение от всего от одного факта, что у него есть близкие люди, абсолютно здоровые и полные радости жизни, разом померкла, не успел он и моргнуть, услышав все-все, что можно было только услышать о плохом состоянии здоровья его Хатидже. Перед ним возникла невидимая темнота, которая сумела поглотить все самое хорошее и прекрасное, умело пропустив перед собой и пустив навстречу Султану все самое плохое и ужасное, что пока еще не выбило мужчину из колеи. Казалось бы, всегда есть возможность отыскать хоть какой-нибудь выход из совершенно любой ситуации, какой она бы ни была, но мужское сознание накрыли печаль и разочарование, страх и негодование, оцепенение и ярость, разом поглотившие всю надежду Сулеймана.       Но все же что-то крошечное и маленькое, что являлось возможным спасением для этой Османской семьи, резко ворвалось в душу мужчины и вспыхнуло еле видным огоньком. Маленькая искра в его мыслях могла бы ловко схватиться за возможность и обуревать все сознание Сулеймана, но страх и недоумение все же не дали ей протиснуться ближе и вспыхнуть стремительным ярким огнем. Правда, маленькая надежда, возникшая вместе с чуть ясной верой в счастливое будущее, позволила Повелителю хотя бы ненадолго задуматься о возможном благе и захотеть спросить об одном у уже совсем взволнованного врача, что может помочь им всем и впустить стремление думать лишь о движущемся счастье, которое и в самом деле возможно.       – Есть ли вообще возможность у Госпожи вылечиться от этого яда? – таким же шепотом задал вопрос Сулеман. – Я так понимаю, что Хатидже принимает какие-то лекарства, чтобы вылечиться. Ведь так?       – Да, Повелитель, мы сразу назначили для султанши все средства, которые способны ее вылечить. Но, боюсь, что ничего не выйдет при теперешних обстоятельствах.       – Как так, эфенди? – почти прорычал Повелитель, на что не могли не обратить стремительное внимание все присутствующие в этом зале. – О каких обстоятельствах ты говоришь? – уже негромким шепотом спросил Сулейман.       – Понимаете, государь, Госпожа сегодня с самого утра, несмотря на то, что вчера все делала, как надо, и старалась даже сохранять полное спокойствие, перестала принимать всевозможные лекарства, к сожалению. Только силой возможно ее заставить это делать, но, как бы мы ни старались, Хатидже Султан отвергает любое лечение, даже самое примитивное и даже еле-еле сдерживается, чтобы не заплакать. На одну служанку она успела накричать, хотя та была совсем ни в чем не виновна. Боюсь, что, если Госпожа сама себе не поможет, то любое лечение тут бессильно.       Повелитель хотел было уже совсем поникнуть духом и смириться с неотступностью какой-либо беды в будущем, но вовремя остановился. Сулейман подумал, что, несмотря на то, что Хатидже заставить что-либо делать трудно, у него вполне есть возможность как-нибудь переубедить бедную сестру и заставить успокоиться хотя бы до того момента, как она успеет выздороветь. Это вполне вероятно, если, конечно, верить словам лекаря. И поэтому Сулейман, с опаской и с такой же холодностью оглядевшись вокруг себя, выдохнул все свои страхи и опасения и отправился к двери.       – Куда Вы, Повелитель? Не к Госпоже, надеюсь? – воскликнул эфенди.       Резко повернувшись в его сторону, Султан объяснил мотив своих торопливых шагов:       – Именно к ней.       – Но, Повелитель, она же заразна! Вам нельзя с ней находиться! – не мог позволить Сулейману врач идти по прямому пути опасного заражения.       – Я это прекрасно знаю. Но я должен поговорить с Хатидже!       Хюррем вдруг резко поднялась с дивана и подбежала к своему любимому:       – Нет, Сулейман, ни в коем случае не иди туда! Не пущу тебя туда, в страшные лапы смерти! – стала умолять рыжеволосая Султана, крепко держа его за руку.       – Так нужно, Хюррем. Мне нужно идти, – пытался хотя бы как-то объяснить уклончиво Сулейман своей фаворитке.       – Нет, нельзя! Я не выживу тут без тебя, Сулейман! Или тогда... тогда возьми меня с собой. Я могу чем-то помочь Хатидже. Ведь мы с ней неразлучные подруги уже много лет!       – Нет, не стоит, Хюррем. Нельзя наводить панику, и без того Госпожа беспокоится за свою жизнь.       – Но, Сулейман! Прошу тебя! Мне же так страшно без тебя! Я из-за твоего отсутствия тут умру.       Недолго подумав, Повелитель в одно мгновение крепко прижал к себе любимую женщину. Он чувствовал частое биение сердца Хюррем, а также слышал ее шумное дыхание от столь быстро возникшего беспокойства. Рыжеволосая так старательно и крепко прильнула к Султану, что мужчина смог прочувствовать все ее сильное телесное напряжение и даже успел ощутить те же волнение и тревогу, что и она. Сулейман осознавал, как его любимая все так и норовит заплакать для того, чтобы хоть кто-нибудь ее пожалел, но он, ко всему своему сожалению и некому раздражению, не мог позволить Хюррем пойти вместе с ним. Конечно, Султан прекрасно знал, что у него есть прямая возможность заразиться от родной сестры и так же серьезно заболеть, но подвергать смертельной опасности свою фаворитку он вовсе не мог. Для Сулеймана это сделать равно его собственной смерти, а женщины в таких ситуациях бывают особенно неосторожными, поэтому для мужчины было бы трудно проконтролировать, чтобы эмоциональная и беспокоящаяся Хюррем не успела приблизиться к своей подруге. Не мог Сулейман подвергать такому сильному риску свою любимую, Повелительницу его сердца.       – Хюррем, Повелительница моей души, – обратился к рыжеволосой государь, – пойми, я не могу поступить по-другому. Ведь как я могу подвергать тебя смертельной опасности, если сильно боюсь тебя потерять? Ты останься здесь. И ничего не бойся: Ибрагим точно не даст тебя в обиду. Я просто ему не позволю.       – Но, Повелитель, мне все равно страшно за Вашу жизнь. Не ходите тогда к Хатидже...       – Тщ-щ-щ... Не поддавайся страху, Хюррем. Мне нужно пойти к родной сестре. Я ненадолго.       Несмотря на жуткую боязнь, что травила душу рыжеволосой, она поддалась воле своего господина и неуверенно, почти невидно кивнула Сулейману, все еще сильно прижимаясь к нему, словно потом не сумеет отлипнуть от мужчины.       Повелитель медленно и осторожно отпустил Хюррем из теплых и приятно крепких объятий, с небольшой тревогой взглянув в ее голубые глаза. Сулейману было страшно потерять эту славянку и поэтому, словно зная о грядущей собственной смерти, пытался хорошо запомнить этот необыковенный женский взгляд, а затем, почти неслышно вздохнув от возникших внутри переживаний, стремительно покинул зал и отправился к больной Хатидже, которой точно требуется его помощь. Повелитель не мог поручить это важное дело кому-нибудь другому, даже преданному и лучшему другу, названному брату, так как для мужчины было важно сделать все то, что поможет его родной сестре обрести покой и длинную беззаботную жизнь со своей семьей.       Прошло некоторое время, а Ибрагим о чем-то очень озабоченно думал, в легком и почти никому не видном беспокойстве поглядывая на Хюррем. Никого он словно не замечал и не слышал, а его мысли были сильно напряженными, так как паша думал лишь об одном, что не могло его не тревожить, не считая, конечно же, плохого положения здоровья любимой жены мужчины. Хюррем не могла не заметить столь сильную увлеченность какими-то важными мыслями ее заклятого врага, и поэтому она испытующе и крайне подозрительно глядела на грека, пока этого не замечала Валиде.       В один момент, словно он нашел какое-то ясное прозрение или узнал что-то очень сильно ему важное, Ибрагим резко поднялся с дивана и со спешкой отправился к двери.       – Ибрагим-паша, – вдруг неожиданно выкрикнула Хюррем, заставив Визиря резко и в легком раздражении остановиться перед выходом из зала. – Куда Вы идете? Если к Хатидже Султан, то я с Вами пойду.       – Я не к Хатидже, – чуть нервно, но холодно ответил Ибрагим и отправился прочь, даже не посмотрев привычным злобным взглядом на рыжеволосую.

***

      Прошло несколько минут, а Сулейман все отсутствовал. Его все не было, и поэтому Хюррем начала сильно беспокоиться за Повелителя. А вдруг с ним случилось то самое страшное, чего рыжеволосая так старательно опасалась? Может, Сулейману стало плохо?       Фаворитка Султана неустанно теребила низ своего платья и крайне шумно дышала, что не могло не вызвать у Валиде яркое раздражение. Хотя и без того шума беспокойного дыхания Валиде не могла выносить присутствие в зале Хюррем.       – Успокойся, Хюррем! – твердо наставила взрослая Госпожа рыжеволосой. – Я уже не могу это слышать! Лучше присядь на диван.       – Я справлюсь и сама, Валиде, – сказала славянка, дернув немного вверх свою голову. – Можете не волноваться, Повелитель вернется здоровым и живым, в полной сохранности. Увидите.       – Как знаешь, Хюррем, – сказала мать Повелителя, с гордостью и видным раздражением отвернувшись от рыжеволосой.       Целая минута тишины никаким образом не смогла подействовать на двух женщин, все еще в волнении находящихся в пустом зале. Но время тянулось так медленно, что, казалось, время навсегда остановилось. Словно перед чем-то особенно важным Аллах дал им задуматься о прошлом, настоящем и будущем – о жизни в целом.       Вдруг раздался нежданный стук в дверь, который заставил Госпожей сильно дернуться, словно их неприятно сшибло током.       – Войдите, – позволила Валиде, с волнением уставившись в большую дверь.       Неторопливое открытие тяжелой деревянной двери позволило впустить в зал Нигяр-калфу, которая с какой-то неуверенностью посмотрела на Валиде, а потом и на Хюррем Султан.       – Нигяр-калфа? – чуть удивилась взрослая султанша присутствию не Ибрагима или Повелителя. – Тебе что-то надобно?       Покосившись на Хюррем с какой-то странной тревогой, служанка ответила:       – Госпожа, у меня... приказ от Повелителя. Он желает видеть Хюррем Султан в одной из пустых комнат дворца как можно скорее.       Слова калфы были для рыжеволосой словно бальзам на душу. От того липкого беспокойства осталась крошечная, почти невидимая капля невразумения. Неужто так быстро Сулейман справился с бедной Хатидже Султан? И для чего же падишах хочет видеть свою фаворитку?       – Это правда, Нигяр? Сам Повелитель отдал тебе такой приказ? – на всякий раз осведомилась Хюррем, говоря эти слова почти на одном дыхании.       – Конечно, Госпожа. Он с нетерпением ждет Вас.       Рыжеволосая славянка несдержанно и лучезарно улыбнулась. Еле приглушенное женское хихиканье заставило Валиде натянуто улыбнуться, несмотря на то, что она была отрадна за то, что с ее сыном все хорошо.       – Валиде, я поспешу к Повелителю. Конечно же, с Вашего позволения, – вся светясь, сказала Хюррем.       – Да, иди, Хюррем. Ведь воля падишаха неоспорима.       Фаворитка Султана торопливо и с идущим от радости почтением поклонилась матери своего любимого и отправилась за дверь. Шаги Хюррем были крайне быстрыми, что бы никакая служанка была не в силах угнаться за нею. Порыв бескрайнего счастья заставил рыжеволосую едва порхать над твердым полом. Она нетерпеливо передвигалась по темному дворцовому коридору и не переставала улыбаться. Конечно, Госпожа ясно осознавала, что Повелитель может заразиться от своей родной сестры несколько позже, но светлая радость затмевала все мрачные мысли Хюррем и награждала женщину бешеным трепетом, который уже не возникал в ее груди от томительной тревоги или жуткого страха.       И вот – она оказалась у двери, к которой привела Хюррем молодая примерная служанка, чье имя было ей неизвестно. Наконец наступил этот момент – рыжеволосая вновь встретится с Сулейманом и ни за что не отпустит. Остановившись, женщина смогла ощутить все убыстряемое содрогание ее неумолкаемого сердца, которое прямо указывало на волнение рыжеволосой. В то время, как прежнее беспокойство противно сжигало ее изнутри и заставляло переживать все больше и больше, данное мгновение позволило расслабиться Хюррем, а данное волнение было даже приятным и столь необыкновенным, что по ее спине стремительной полосой пробежал холодный озноб. Весомое предвкушение полностью подготовило славянку к моменту счастья и радости, а женские руки слегка поправили распущенные и чуть взлохмоченные рыжие волосы.       В конце концов, волнение женщины все нарастало, а неугонимый трепет почти сбивал с толку, поэтому Госпожа, лихорадочно поправив несуществующие складки на ее идеально выглаженном и без того восхитительном платье, покосилась приказным взглядом на рядом стоящую служанку, чтобы та открыла ей поскорее дверь.       Скромная и уж очень молчаливая девушка коротко кивнула женщине и медленно и осторожно схватилась за ручки тяжелой двери. Оттолкнув от себя эти пласты дерева, девушка неторопливо отошла от нее и оставила проход Хюррем Султан. Рыжеволосая Госпожа сразу же бросилась вперед, чтобы поскорее ощутить на себе теплые объятья любимого человека, но в один момент резко оступилась, почувствовав, как стремительно остановился совсем недавно бушевавший трепет в ее груди. Хюррем не смогла поверить в то, что увидела перед собой, в смятении решив, что это всего лишь ее какое-то наваждение. Но дернув головой, женщина сразу изменила свое мнение и почувствовала крайний ужас и совсем яркое недоумение от увиденного.       «Меня обманули. Ведь это совсем не Сулейман...»