Кто украл у птицы крылья?

Юрина комната была оборудована для лёгких домашних тренировок — бега на месте, хореографии (держаться приходилось за спинку стула), растяжки. Грубо говоря, всё, что он сделал, — освободил в комнате закуток, раздвинув по углам накопившийся хлам. Большего он позволить себе не мог. Лодыжка заживала довольно быстро, и уже спустя три дня он начал включать её в ежевечернюю работу — запускал на Ютубе балетные классы, уроки Цискаридзе, в основном для сопровождающей музыки, и по памяти повторял упражнения, как в питерских залах. Без зеркал, без надзора, без ритма — Юре было тяжело. Но это было лучше, чем ничего, так что благодаря всем усилиям шпагат, арабеск, бильман ещё оставались в его арсенале. Кого он собирался этим покорять — сам пока не знал. Милка лежала на его постели, пока он делал заминку. Телефон нависал над её истончённом бронзером носом, а сама она подслеповато щурилась и что-то перепечатывала в сотый раз, мурча себе под нос. Юре с пола плохо было видно. — Чё там? — вопрошал он, едва успевая стирать ручья пота со лба и кривясь от боли. — Ничё-ничё, — звучало в ответ. Милка пришла немного поддатая и через каждые пять минут, как по таймеру, повторяла: «Я уже сейчас пойду, сейчас пойду». Пусть идёт или не идёт, думал Юра, доделывая комплекс. Преступное прошлое уже раскрыла, тренировки и растяжку можно от неё не прятать. — Сука этот Отабек, — наконец сказала она. — Чё? — Юра перевалился в поперечный шпагат, подсунув под пятки дедовы тома «Тихого Дона». — Айжан в сториз его выложила. Такие они счастливые, когда вместе, смотреть тошно. Под нос ему ткнули экран. Юра сначала ничего не понял — какие-то шумы, шорох, всё темно. Потом разглядел — клуб, музыка, два человека в обнимку. — Ну и где счастье? — резковато спросил он и проверил, выпрямлены ли у него колени. — Ну, она лыбится... Ладно, насрать. Я от них свалила по-шустрому. Никто и не заметил. Или я никому не нужна... Юра хмыкнул. — А что, ты с друзьями туда ходила? — Ну как же. С этими. Своими. То есть не моими, а как бы. Э-э... — Похуй, — веско заявил он. — Абсолютно, — согласилась Милка. Она успела задремать, пока он бегал в душ, и с трудом проснулась потом, что-то бормоча про чаек и штормовой ветер. Юра громко цокнул ей в лицо от неудовольствия — сама ведь хотела уходить. На улице уже стояла холодина, поэтому он упаковался в свою белую дутую куртку с неизменной витиеватой «Russia» на спине, затем завернул Милу в её бежевое пальто и повёл домой. — Я ведь ни на что не рассчитываю, — бормотала она по пути. — Не в моих принципах отношения рушить... Ну, ты понимаешь. И Айжан хорошая ведь, интересная, дружелюбная, вся фигня... Но он такой... У меня дух захватывает. От его глаз, волос, походки. Хочу, чтобы он обнял меня, такой он красивый. — Да обычный он, — огрызался беспомощно Юра. — Даже бывший твой поинтереснее. — Нет, ты не понимаешь... Приглядись. На него чем больше смотришь, тем больше нравится. И как он говорит... Вдумчиво, и голос такой глубокий, мужской. Сегодня он шёл передо мной, а я смотрела на его спину и плечи, и мне так хотелось обнять его сзади. Он такой... Что это? Как это называется? Сексуальность? Надёжность? Уютность? — Пиздец это называется, — бурчал Юра и цепко поглядывал по сторонам. — Мать-то дома? А отчим? — Не знаю, — Милка вдруг захныкала. — Не хочу домой. Они постоянно орут. Не хочу. — Ну, а куда тебя? — Не знаю. Брось меня здесь. Юра огляделся. Они уже стояли в Милкином дворе, и было темно, пустынно и слякотно. На сырых лавочках бабки перестали обитать ещё в конце октября. — Подружки, может, есть какие? — спросил он. — Да кому я сдалась… — Ну, ты хоть попробуй. А куда после тусовки собиралась? — К Джей-Джею… — Ну вот. — Я от них убежала. — Я тебя приведу. Оправдаешься как-то. Скажешь, мне школьную форму на завтра готовила. Милка хохотнула и повисла на нём уже окончательно. Волосы её, завитые и жестковатые от укладочного лака, защекотали ему щёку и нос, и он сморщился, силясь сдержать чих. Милка зацокала наращёнными коготками по экрану. — Отабек не онлайн. — …пчхуй! — Подождём пять минут, да? Юра шмыгнул носом, вроде как согласившись. Удерживая непутёвую Милку, он нагнулся, махнул ладонью по лавке у подъезда — сыро, как в лужу руку окунул. А у неё пальто бежевое, всё на нём видно. Как с мокрой задницей казахов очаровывать? — Может, обратно? — хмуро поинтересовался он. — Идти пять минут. Деда ничего, поймёт. Милка вздохнула. Голубоватый свет её айфона да ещё жёлтый свет фонаря на стене дома — вот и всё освещение на ближайшие метры, но Юре почему-то не было неуютно. Сырость, как в Питере, доверчивое тело, повисшее на нём, четвёрка за пробник — момент пусть с кучей замечаний и пометок для дальнейшего исправления, но всё же неплохой. — Не отвечает, — проныла Милка. — Нужен он тебе? — отозвался Юра. — Хоть уточнить, там ли они... — Напиши другим. Или хочешь, Джей-Джею напишу? — Давай. Только уже, наверное, не дотрезвонишься до него... Милка снова вздохнула, а Юра сказал себе: «Ладно». Не унизится ведь он, если соизволит пару слов черкнуть? Сообщение было отправлено, и он, кинув свою куртку на лавку, посадил туда Милку. Было прохладно, но тело ещё не остыло после тренировки, да и с холодом Юре справляться было привычнее, чем с жарой. Он засунул руки под мышки, шмыгнул носом и огляделся. Темно. Мокро. Деревья голые и сырые. В Питере он такое созерцал большую часть времени, не считая поздней весны, лета, сентября, если осень выдавалась мягкой. Ничего особенного. — Прочитал, — подала голос Милка, съехав по куртке и уткнувшись носом в телефон, — печатает. Юра проверил свой телефон — довольно старый, покоцанный, но всё ещё честно ему служивший. Недофранцуз в онлайне не был. — Они ещё там, — Милка встала довольно устойчиво на ноги. — Пойдём. Юра тряхнул куртку, уже на ходу влез в неё, ворча себе под нос про чокнутых, бешеных и неблагодарных, едва не влетел в лужу — это было бы фатально; ботинки-то только на прошлых выходных купили. Милка шла впереди, помахивая телефоном — вперёд и назад, и Юра морщился, представляя, как он мог бы улететь в ноябрьскую сырость. — Далеко идти-то? — Минут пятнадцать. Недалеко от школы. Юра подумал: это ещё ладно. Предупредил по смс дедушку. Окна домов вокруг горели тёплым оранжевым светом, там пили вечерние чаи с брынзой и бубликами, а он, захолодевший и хмурый, вёл Милку на сомнительную тусовку с сомнительными людьми и сомнительным планом мероприятий. Ну, хоть потом страдать не будет, что пропустила самое интересное и теперь снова никому не нужна. Они забрели в спальный район за школой, где Юра бывал последний раз лет десять назад, прошли его и завернули за угол. Там начиналась улица с кафешками и мелкими магазинами, а напротив — улица с ещё большим количеством общепита и обилием забегаловок. Они перешли дорогу, фыркая на слишком шустрых водителей, норовивших их обрызгать. — Пришли, — вздохнула Милка, стоило им дойти до начала перекрёстка. Остановившись возле обыкновенной кальянной, Юра прочитал неоновую вывеску над входом: «Some hot rough sex and no thinking would be nice right now». Подумал: ну, если в этом кроется решение всех проблем... — Сюда, — позвали его. ...то у него всё равно нет шансов. Юра шагнул вслед за Милкой и оказался перед вывеской «Treasures» и ведущей вниз крытой лестницей. — Не пойду я с тобой, — воспротивился он. — Боишься испачкаться? — Ещё как. Милка посмотрела на него пристально и шагнула обратно, к нему. Приблизилась, доверительно сказала: — Наверное, это не выход. — Да, Бабич, — Юра закатил глаза. — Это вход. Скажи там, чтобы тебе много не наливали. Милка хмыкнула, вроде как смеясь, оглянулась на золотистые, потёртые уже буквы — «сокровища» сулили они, красивых весёлых людей, поп-панк и эмо-рок, дешёвое вино, no thinking. Тянуло её туда за чем-то, что не могла она достать из себя при свете дня. Она вновь обернулась к нему. — Юр, — сказала она, — насчёт того, что ты мне говорил раньше... Ну, про, ты знаешь... Сборы, спорт... Дверь внизу раскрылась, выпуская облако пара, визгливый гитарный риф и девичий смех. По ступеням затопали тяжёлые подошвы, щёлкнула зажигалка, мелькнув ржавым ручным огоньком в лодочке ладоней. Отабек вскинул на них глаза. — О, а мы как чувствовали! — следом за ним наружу вышла Айжан. Юра ещё не видел её навеселе. У неё оказались ровные белые зубы, безупречная улыбка. В их первую встречу она казалась скорее сдержанной, если не сказать прохладной, но теперь она вполне походила на ту отвязную, смелую и сильную мадам, про которую рассказывала ему, вздыхая, Милка. — Куда ты делась, Мил? Мы тебя потеряли, — сказала она. Милка ей улыбнулась вполне искренне и поправила волосы. — Да вот, — ответила она, — к младшему товарищу наведалась. И уложила Юре на плечо руку, будто снова собиралась на него упасть. Он сощурился и подумал: ничего, подожди немного. Скоро всех перерасту, тогда не дотянешься. — Ну, я пошёл? — уточнил он вслух. — Да что ты, оставайся, будет весело. Уже весело! Айжан улыбнулась ему и протянула обе руки. Юра непонятливо на них поглядел, и тогда Милка, засмеявшись, толкнула его в чужие объятия. Айжан обнимала цепко и плотно. — Юрик не очень любит людей, — пояснила Милка. Отабек рядом хмыкнул тоже, и Юра попытался отстраниться — обжимание само по себе было неловким, а если ещё и на глазах партнёра… Ну, это слишком. Но Айжан не выпускала. — Может, как бы, э?.. — попытался он объясниться. Его обняли за шею, на плечо положили тяжёлую голову. Конечно, с такой-то копной после лёгких Милкиных кудрей... — Айжан? — позвал он. — Может, хорош? — Такой ты маленький, хрупкий, — сообщили ему, — так и хочется спрятать куда-нибудь. — Мил? — Юра дёрнулся снова. — Ну хватит, — Мила правда постаралась его подтянуть к себе. — Хватит, Айжан, — вступился Отабек и, затушив окурок об железную крышку замызганной урны, подступил к ним. Под тройным напором Айжан расцепилась с Юрой и тут же закинула руку на шею Отабека. — Да ладно тебе, — сказала она, улыбаясь, — не ревнуй. — Человек не любит, когда нарушают его личное пространство, — отчеканил Отабек. Мила напряжённо всматривалась в Юрино лицо и зачем-то ощупывала его плечи. Лицо у неё стало неприветливым и усталым, и Юра нахмурился. — Не любит — так не любит, — пожала плечами Айжан и подцепила сползшую лямку платья. — Тебе стоит быть вежливее, — голос Отабека звучал ровно. — Может, тебе стоит быть менее душным? Он промолчал, повёл чернющими глазами в сторону Милы и Юры — очевидно, не желал продолжать разговор на глазах у посторонних. Юра тут же сориентировался: — Так, ты давай иди, — сказал он и отодвинул Милку от себя, — и я пошёл. Завтра спишемся. — Хорошо, — отозвалась она как-то растерянно. — Он пойдёт один? Юра услышал это уже краем уха, но останавливаться не стал, а наоборот — припустил поскорее по дороге, которую вроде как запомнил, вдоль улицы, до перехода, а там... — Юра, подожди! Да блять. Он оглянулся, едва сбавив шаг. — Ночь на дворе, десятый час, — Отабек догнал его, выпустил рядом в воздух облако пара от горячего дыхания. — Может, такси? — Дойду, — скупо отозвался Юра. — Десять минут. Меньше. — Я провожу. Юра постарался осадить его взглядом — обычно на других работало, отставали все, ну, кроме Фельцмана и Барановской... И Отабека. — Надо, — сказал тот. — Район нехороший. — Нормальный район, — огрызнулся Юра, который прожил тут всё детство. — Сам-то как назад попрёшься? — Может, домой поеду. Юра внутренне сматерился снова. Милка такой оплошности ни себе, ни ему не простит — чтобы в один момент взять да упустить добычу, только что вырвавшуюся из чужих силков... — Э, не, — не согласился Юра, — иди-ка обратно, пока эти ваши... Ну, короче, следи. За другими и... Милкой. Отабек посмотрел на него сложным взглядом. В свете недавно установленных белых пронзительных фонарей казалось, что зрачки его расплылись, стали большими, перекрывав радужки, напоминая лужи вязкой липкой нефти. — Не дай бог чё, — продолжил Юра, обнадёжившись, и остановился, уже кивая головой в противоположную сторону, — глаз да глаз нужен. А я добегу. Пять минут. — Хорошо, — обманчиво покладисто ответил Отабек. — Вернусь к ним через десять. Да что ж ты за упёртый ко... Юра сощурился. — Я тебе беспомощный что ли? — применил он последнее доступное ему оружие, между тем наиболее эффективное. — Да вы заебали!.. — Нет, Юр, район правда опасный, — Отабек смотрел на него долго и убедительно. Только Юру убеждать ни в чём не надо было! Ему надо было не подвести и так расхлябанную глупой своей увлечённостью Бабичеву, больше ничего, и пусть его хоть сотня маньяков на подходе к дому порубят, пусть хоть математичка возле школы поймает и заставит грёбаные графики вычерчивать, ему было всё равно. А этот придурок ломал все мало-мальски начавшие вырисовываться перспективы. Действовал не по тому плану, который был продуман и утверждён! — Да мне похеру, — сказал он, — я со здешними пацанами в детстве мячи гонял, семки лузгал, чё ты панику разводишь? Сказал, пиздуй к бабам, хорош няньку разыгрывать. Нагрубил и пошёл довольный. И побыстрее, побыстрее ногами перебирать. Лодыжку левую припекало, но цель была рядом — вот уж переход, вот десять секунд до зелёного и пустая дорога... Его схватили за капюшон толстовки и затащили обратно на тротуар. — Красный горит, — прорычал Отабек. Вот ведь прицепился! Не соврала Айжан — душнила. Уж она-то точно знала. Юра зло покосился на него. — Бля, — сказал он. — Руки... — Убрал, — Отабек предупредительно поднял ладони. — Но горит красный. — Не слепой нихуя. Заткнулись оба. Стояли. Ждали. Мимо проехала одна одинокая ауди, Юра переступил с ноги на ногу. Покосился. Отабек, весь невозмутимый и ещё в своей мажористой кожанке, смотрел прямо перед собой. Понторез. Снег уж первый выпал неделю назад, а он... — Вот теперь зелёный, — сказал он. — Нет, блять, голубой. Отабек глянул на него сочувственно. Юра внутренне ахнул — это была его фишка, смотреть на людей как на душевно и неизлечимо больных. — Охереть, — сказал он как можно более возмущённо, — вот пристал. — Провожу и отстану. — Я тебе тёлка, до падика водить? — Не тёлка, — Отабек покосился на него, но куда-то книзу. — Нога болит? Притормозим. А потом Милка и это её отсутствующее лицо... Ну уж нет. — Дедлайн — десять минут, — огрызнулся Юра, — я потом проверю, как ты к ним вернулся. — Сказал — вернусь, — невозмутимо и как-то железобетонно сказал Отабек, — значит вернусь. Обратно пойду быстрее. Притормози. — Не тормози! — выкрикнул Юра. — Сникерсни! Ещё быстрее! Его снова схватили за капюшон толстовки и искусственно замедлили. Юра набрал полную грудь ноябрьского воздуха, пропахшего дождём и подступавшими морозами. Выдохнул. — Охуел? — поинтересовался он. — Немного. — Ещё раз так сделаешь... — Не напрягай ногу зря. Они пошли чуть медленнее, но Юре казалось, что они тащатся хуже черепах. Это было непростительно. Отабек опаздывал. Отабек уже опоздал, когда потащился сюда, а не вниз, в свой клубешник, выбирать, куда податься — к Айжан или к Милке. — Куда деваться от этих дохуя заботливых, — не сдержался Юра. Отабек покосился на него, но смолчал. — Дебильная привычка молчать, — вынес вердикт Юра, — всех нормальных людей бесит, не только твоих баб. Ты это имей в виду. — Угу. — Нет, это тоже хуёвая затея. Отабек вопросительно поднял на него брови. — Конструктивный диалог нужен, — пояснил Юра, — выяснение отношений. А не это твоё молчание многозначительное. — Зачем провоцировать срач? — ровно ответил Отабек. — Потому что! Движение — жизнь. — Регресс — тоже эволюция? — Отабек хмыкнул и улыбнулся. — Революция! — рявкнул Юра на весь район, проверив время. Времени было много. — Нужен катализатор, чтобы получить толчок, рывок и результат. Ты катишься-катишься, всё заебись, но тебе нужно пнуть лёд, чтобы получить гое и медальку. Андерстенд? — Ферштейн, — Отабек уже смеялся, прищурив глаза. — Куда ты так спешишь? — У нас есть дом, в доме горит свет. Нас ждёт дома обед. Слишком долго идём! — Нога, — напомнил Отабек. — Нет, блин, селезёнка. На руках ещё потащи. — Надо? — Охуел? — Ладно. Школа осталась позади, а оставшийся путь Юра даже в темпе истощённой школьным днём улитки проползал за пять минут. Немного оставалось, совсем немного. — Обратно — бегом, — пригрозил он. — Чего ты опасаешься? — Много чего, — он огрызнулся, потом вдруг задумался, всё сопоставил и поинтересовался: — А Милку до дома можешь проводить? — вышло почти просяще. Отабек ожидаемо удивился, приподнял бровь. — Зачем? Собирались к Жану. — К кому? — К Жа... — А, ну да. Но после-то! — Честно говоря... — Ну, по обстоятельствам посмотрите. Она привычки бычить не имеет, кстати. — В смы?.. — Вон мой дом! Всё, нянька стала не нужна, у меня там деда. Давай газуй обратно. — Юр, да подожди минуту. Юра нетерпеливо обернулся, притопнул здоровой ногой. И без того каменное лицо Отабека стало сосредоточенным и оттого ещё более неподвижным. Юра оглянулся на горящие жёлтым окна дома, сулившие тепло, сон и охлаждающую мазь. — Точно твой дом? — Ну разумеется! — Зачем провожать Милу? — На всякий пожарный. Если сложно, то забей, чё. — Я попрошу Жана. — Цыгана? Не смей! К нему доверия нет. Юра наморщился как можно выразительнее. Отабек опять удивлённо вскинул брови. — Это почему? — Я так сказал. На такой железный довод ответить было нечего. Юра нетерпеливо вздохнул, пронаблюдав, как шла работа на чужом каменном, но в общем-то приятном лице. Он подумал: удобно. Хорошо, когда лицо — как кирпич, и не нужно волноваться, что там за мысли на нём отражаются. У Юры с этим проблемы были, особенно на соревнованиях. Расстроился, разозлился, обрадовался — тут же всё наружу вышло. Объясняйся потом перед дедушкой, что это не слёзы, а глаза болят просто от прожекторов и, ну, всякого... — Ладно, — сказал наконец Отабек. — Разберёмся. И указал на дом. — Заходи, я посмотрю. — Никакого доверия, — возмутился Юра. — Ну и пялься. Деда ещё на балкон тебе вызвать, может? И ускакал. Уже у подъезда, копаясь в карманах в поисках ключей, оглянулся — невысокая тёмная фигура стояла возле стола, где ворчливые дядьки привыкли до последнего играть в домино, и не двигалась, белела вязаным бежевым свитером, мерцала заклёпками на косухе, наблюдала за ним. Юра подумал: душнила. Ещё подумал: классно свитер с кожанкой сочетается. Отыскал наконец ключи и ввалился в подъезд, забыв махнуть на прощание.

***

После мази стало легче. Юра всё равно сморщился: переусердствовал. Завтра уже первая тренировка была назначена, он же едва собирался. А всё из-за кого? Он закрепил эластичный бинт на лодыжке, снова взглянул на разблокированный экран телефона. Классная клубная фотка светилась на нём — Милка, куча полузнакомых людей, заставленный цветными бутылками стол перед ними. Без Отабека и без Айжан, но Милка всё равно улыбалась. Джей-Джей, скинувший фото, ещё написал: Жаль, что ты не пришёл :( Несмотря на тёплый душ перед тем, как забраться в постель, здоровый крепкий сон не приходил. Он ворочался, чем-то огорчённый, и что-то нехорошее поднималось внутри щекочущей волной, и простыня под ним сбилась в комок, и одеяло перекрутилось. Он думал о многом — о четвёрке за пробник, о жалких сопливых играх, в которые случайно втянулся, о чужом веселье, о своей неловкости, нелепости, ненужности. Мысли были обрывистые, горячечные и больно хлёсткие. Нервное напряжение не спадало и на следующий день — энергии было столько, что искрил рядом с ним воздух, хотя Юра не выспался и даже не стал завтракать. Ручка в руках подрагивала, как будто после долгой утомительной тренировки, а вся Юрина нагрузка за день была — подняться с кровати да зайти в класс. И так томительно долго шли уроки, выматывавшие его. Юра переживал и сам себя увещевал: нечего. Контрольные что ли не писал? Ну и что, что математика? Ну и что, что нихрена не знает и отстаёт, по-хорошему говоря, на пару классов? Где наша не пропадала… Он грубо на себя ругнулся. До конца урока — восемь минут, а он едва второй номер из пяти закончил. Пальцы нервно зашарили по цифрам на клавиатуре «Фотомача». Милка не пришла к нему и даже на него не поглядела. Сидела за столом с одиннадцатиклассниками, тощими и долговязыми, либо рыхлыми, либо прыщавыми, все из которых гоготали подростковыми ещё голосами и потирали редкую щетину. Юра неуклюже сел с краю своего стола. Класрук спросила его: будешь порцию? Он поглядел на розовую сосиску в протянутой тарелке и покачал головой. От этого изделия на всю школу пахло разваренным чёрным перцем и бульонным ошмёточным мясом, и запах этот напоминал почему-то о детстве. Живот нехорошо скрутило. Юра напрягся, распробовал забытое это ощущение — действительно, скрутило, даже сдавило, вот-вот перехватит горло, и тогда он как-нибудь себя выдаст. Стул резко скрипнул. Он перескочил порог столовой, ловко втиснувшись между мельтешащими в дверях голодными школьниками. Биологии стало так много в его жизни, что скоро из ушей должна была повалить — вся, начиная от хвощей, природу которых он упорно не понимал, заканчивая кровеносной системой, глядевшей на него из трёх разных толстых тетрадей ехидным кривым кружком. Он упрямо думал: не хочу. Не хочу и не буду — что вы мне тогда сделаете? И сам не понимал, с кем спорит, если никто от него ничего давно не требовал. Да и внимание на него едва ли обращали. Был и был. Копался себе что-то. Юра прищурился, подумал: вот сейчас как швырну всё на пол и по парте вдарю кулаком, чтобы аж хрустнуло. А потом выбегу из школы. Пусть училка смотрит удивлённо вслед. Пусть напомаженная гулька завуча возмущённо подпрыгивает, как тогда, когда она схватила меня в начале года за плечо и трясла, трясла, как мелкого сопливого лошка, совсем не как спортсмена с почти-мировым-именем. Пусть директриса со страшно начернёнными глазами вызывает деда, а дед пусть злится на меня, заставляет отжиматься, приседать и стоять в углу несколько часов кряду. Так думал Юрка, кончиком пальца подталкивая плохо заточенный карандаш к краю парты. Упасть ему не давал. Откатывал обратно. Карандаш был плох из-за слишком мягкого грифеля, поэтому Юра без сожаления переломил его в руке. Домой шёл один, и московское равнодушное выстиранное небо гоняло над головой седые тряпичные обрывки облаков. Юра разлюбил поднимать голову — смотреть было особо некуда. Небо было маленьким, со всех сторон сжатым сырыми от промозглого ноября коробками и свечками. Пахло сыростью, но сыростью глухой и безнадёжной. Раньше сырость, даже осенняя, никогда не пахла плесенью, но теперь Юра ощущал это везде — от бурых прибитых листьев, от чёрной земли и от ледяного дождя, от размытого асфальта, от мокрых людей, которые брели мимо него. Мила написала ему: «Ты где?» Мелькнуло в беседе класса сообщение: «За что отметка за десятое стоит?» Думалось лениво — десятое, это когда было-то? Совсем счёт времени потерял, а оно куда-то летело, летело. Он сам прилипал, как к растаявшему мармеладу, к какой-то дате, и становилось лениво двигаться к другой. Дни были не то чтобы похожими друг на друга. Нет, все разные. Просто все нежеланные. Он едва не уронил кастрюлю, полную варёной недавленой картошки, но вовремя перехватил и установил с грохотом на плиту. Желудок вёл себя странно. Казалось, он поел совсем недавно и просто не успел проголодаться, но ведь сегодня Юра только с утра попил воды с разбавленными аминками. Потька влезла на столешницу и оказалась слишком рядом, но сгонять её не захотелось. — Привет, — сказал Юра. Кошка в ответ многозначительно на него глянула и обернула лапы пушистым хвостом. Когда он завязывал шнурки на кроссовках, по привычке стягивая их, как коньки, туго и крест-накрест, живот недовольно забурчал. В нём перекатывалась одинокая, неравномерно прогретая картофелина и горошина кетчупа, и почему-то именно эта капля кислого соуса делала обед невыносимым. Юра выпрямился, попрыгал. Нога вела себя прилично. Он побежал на разминку по рыжей пахучей резине крытого стадиона. Когда заставляли на сборах в Кисловодске делать длительные кроссы, он капризно сопротивлялся, но вскоре привыкал и бежал, перестав бурчать, вдоль троп по холмам, вдыхая свежий до холодности, чистый горный воздух, любуясь густой зеленью, высоким синим небом. «Пони бегает по кругу» — был такой советский мультфильм, над которым Юра давным-давно лил слёзы, жалея маленькую лошадку, обречённую катать сопливых малявок по одному скучному маршруту. Чем-то хорошим тот мультик заканчивался, только финал Юра не помнил. Наверное, не досматривал. Или, будучи чересчур русским, не интересовался счастливыми концовками. В дальней кабинке душевой лейка была слегка ржавой и плевалась горячими струями воды поминутно так, чтобы приходилось давить в себе желание от них отпрыгнуть. Юра выкрутил кран, упрямо встал под парящие потоки. Волосы облепили лицо — потемневшие, склеившиеся русые пряди закрыли глаза и уши, и он отгородился от постороннего шума и внешнего мира, который возился за перегородками и пересмеивался, который шумел и смеялся, который задевал и толкал его по случайности, когда он проходил мимо, чтобы забрать что-то своё. Вещи, или медали, или... Юра закончил быстрее обычного — входить в режим решил постепенно. Темнело рано, но небо к вечеру наконец прояснилось. Оно стало слоистым, с лентами лимонного, малинового, лазурного цвета, а на полоске, напоминавшей апельсиновый ломтик, одиноко и холодно мерцала одна только звёздочка. Юра, сощурившись на неё раз и подёрнув на плечо спортивную сумку, отвернулся и пошёл по асфальтовой тропинке вдоль чужого пустынного школьного двора. Возле стадиона неба было больше — рядом был пустырь, дальше парк с озерцом. Но он готов был возвращаться в цивилизацию. — Юра, — позвали его. Мила стояла возле обезглавленного тополя, запахнувшись в пальто. Подкрученные её локоны растрепались багровым знаменем на непопутном ветру. — Ты чего замечтался? — сказала она и подошла ближе. — Ничего, — ответил Юра. — А ты чего тут? — Ты Вконтакте не отвечал. — Бабич, — он сосредоточенно нахмурился, — и сколько ты собиралась здесь протусить? — Мне всё равно делать нечего. Дальше они пошли вдвоём, и Юра всё осматривал Милу недоверчиво — похожая на прежнюю, но какая-то другая, будто за месяц резко выросшая и ужасно странная. Раньше, в сентябре, они тоже, бывало, прогуливались после Юриных тренировок до парка и дома, но обычно шли они всегда друг к другу навстречу. — Что-то так плохо одной стало, — объяснила Мила. — Ничего ведь, что я вот так? — Да на здоровье, — буркнул Юра. — Только я, знаешь, прихуел. — Ну, вот так. Она взмахнула руками и сделала жалостливое лицо. — Новый маник? Когда успела? — С астрономии ушла. Она поскребла длинными блестящими ноготками по его куртке на плече. Юра усмехнулся. — Хорошо тебе. — Потом все мозги вымахает. — Нехер тупой урок ставить седьмым. Мила улыбнулась. Они шли молча, и ветер в переулке вдруг задул в уши, как зимняя вьюга. Темнело так быстро. Юра натянул капюшон на растрепавшиеся, после мытья лёгкие, разлетавшиеся, как перья, светлые волосы. — Как прошло-то? — спросил он. Милка отмахнулась. — Не спала. — Чего вдруг? — Да-а... Она покачала головой, не глядя на него. — Мы утром пошли на крышу, — сказала она. — Вдвоём. Даже не помню, о чём говорили... Мила замолчала и стала смотреть вперёд, а Юра представлял — уединение, кожанка с бежевым свитером, небо с занимающимся рассветом, одно на двоих. Как в романах и, может, действительно что-то стоящее, но не для него. — Ща, сек, — он остановился, чтобы поправить выглянувший из-под штанины разметавшийся бинт. Больше десяти лет в спорте, а тейпировать не научился, хотя сто раз смотрел, как это делает Иван Гогиевич –массажист-ОФПист сборной с жёсткими волосатыми руками. У Юры не выходило так туго и надёжно, как у него. Они дошли с Милкой до её дома, и ещё полчаса стояли перед подъездом. Юра, попинывая камешки, слушал её — она говорила отрывисто и по общим меркам маловато, и он её слабо узнавал, хотя и не думал, что раньше знал её достаточно. Говорила что-то незначительное — не про крышу, а про школу, про то, что родители опять поссорились, про то, что она будет в будущем ходить к психологу, чтобы не перенять дурных нравов матери. — Перед созданием семьи надо детские травмы проработать, — она вздохнула. — А то тараканов too much. Она предложила сесть, и они ушли к лавочке, которая была отвёрнута от площадки с горкой и тренажёрами. Юра сполз, согнувшись, уложил голову на спинку и уставился в тёмное, уже лиловеющее небо, а Милка села рядом. От неё пахло чем-то сладковатым, не похожим на привычный её парфюм. — Они с Айжан уже несколько раз расставались, — задумчиво сказала она. — И всегда именно он старался всё сохранить. — Дохуя заботливый, — отозвался Юрка. Милка хмыкнула. — Лучше, чем те, за которыми бегаешь несколько месяцев. Или каждого сообщения ждёшь несколько часов. Нельзя таких отпугивать. Она вздохнула, добавила: — А он уже как будто разочаровался. — Вот сдался тебе этот, каждый чих его обсуждать. — Сдался. Юра поглядел на неё, поджавшую губы, — так когда-то дела Барановская, когда Юра глупил и упрямился, не хотел стараться и попадать в такт. Он поморщился. Внутри вдруг загорчило. — Ладно уж, — сказал он покладисто, — правда ниче себе пацан. Не то что прошлый твой. — Я таких ещё не встречала. — Ну, и что в нём? Милка пожала плечами. — Не знаю. Столько всего. У него детство было трудным, ты знал? Только недавно всё наладилось. — Понятно, почему сейчас понтуется. — Он не понтуется. — Понтуется. Милка ткнула его в бок так, что он чуть не скатился с лавочки. — Когтищщи… — И потом, он такой понимающий. Мне кажется, я бы ему всё-всё рассказала. Он, когда слушает, смотрит в глаза. — Которые? — уточнил Юра, заранее сгруппировавшись. Их возня закончилась тем, что Юрина сумка свалилась в слякоть и двор потряс его разъярённый рык. — К тому же он всегда приятно пахнет, — продолжала Милка, пока Юра бесцельно потряхивал пострадавшую, стараясь спасти её экстренной сушкой, — ты знаешь, как важно, чтобы партнёр привлекал? И слухи ходят... — Какие ещё слухи? — Ну нет, не буду тебя шокировать. — Говори уж! — Скажу только, что у него везде всё в порядке. — Ну это, блять, решающий фактор... Он грохнул сумкой о край лавки и свалился сбоку от неё. Милка тут же подвинулась к его плечу, как будто собралась нашёптывать в ухо, хотя её смущённый, подпрыгивавший от восторга голос едва ли мог быть чем-то заглушён. — Да, а ты знаешь... Как мы оказались на крыше? Он меня решил проводить... Сказал, уже очень поздно. — Вот это да, — отозвался Юра. — И мы вот так же стояли возле подъезда, не могли договорить... А потом я предложила. У нас выход ещё открыт... Мы просто поднялись. Было уже четыре утра. Сидели. Общались. До-о-олго. — Надо же. — Меня никто ещё так не слушал. Так, не пытаясь что-то вставить. А он просто слушал и смотрел. Как будто ему не всё равно, представляешь? Не просто на девушку. А именно на меня. Я такую ерунду несла... Всё про себя выложила. Про развод... Как тяжело с матерью. И вообще... — А он? — спросил Юра. — Что он? — Рассказывал что-нибудь? Мила, задумавшись, слезла с его плеча. — Да нет, ты знаешь, Отабек вообще очень молчаливый. — О, точно. — Что? — она пристально на него посмотрела. — Забыл, как его зовут. Милка улыбнулась почти весело.

***

Ноябрь заканчивался, а Юра мёрз до белеющих костяшек. Он отказывался греться — это было ни к чему, потому что в холоде он работал куда лучше. Так он считал и упорно верил в это. Была суббота, за окном рассветало пасмурное утро, а Юра кутался в одеяло и бездумно смотрел в стену. Поспать ему не удалось. Подниматься не хотелось. Когда сизые сумерки разбежались по углам, в комнату заглянул дедушка, запустив внутрь кошку вместе с тёплым лучом жёлтого коридорного цвета. — Юрочка, ты спишь? — позвал дед. Он не стал отзываться, только замер под одеялом и закрыл глаза. Слышал, как деда прошёл к подоконнику и закрыл окно, из которого дул морозный, но влажный ноябрьский сквозняк. — Не буди, — строго сказал дед, но забирать с собой Потьку не стал. Когда он ушёл и тихо щёлкнул на двери замок, Юра приподнялся с кровати, чтобы забрать к себе кошку, в Москве повзрослевшую, обленившуюся и ставшую необыкновенно ласковой. Белые в темноте руки ожгло холодом, но Юра в упрямстве оставил их над одеялом. Потька, мявкнув, улеглась, заняв половину подушки. Вставать не хотелось — некуда было в субботу торопиться. Он лежал, мёрз, рассеянно почёсывал Потькины загривок и уши. За окном разметался ливень из тяжёлого мокрого снега, и становилось только темнее — было чувство, будто утро вовсе не наступало. Деда возился на кухне, там шумел телевизор и чайник, но Юра предпочёл бы остаться одному в квартире. Вскоре до него донёсся запах жареного лука, и тогда живот скрутило. Юра плохо ел последнее время, запихивал в себя по часам что-нибудь, жевал, не чувствуя вкуса. Он спрашивал себя — что не так? Но мысль никогда не додумывал. Энергии было достаточно, чтобы ходить в школу и тренироваться по вечерам. Он ел, когда приходило время, и его не выворачивало. Стало быть, всё было в порядке. Он пролежал до девяти утра, а потом терпеть стало невыносимо, и он выполз из-под одеяла и направился в туалет. Было холодно. Он посмотрел на себя в зеркало над раковиной — увидел помятое лицо, встрёпанные светлые волосы. Всё было как всегда. — Юрочка, — позвал дед из кухни, когда он, умывшись, выходил из ванной. — Да? — Подойди сюда. Он пришёл, встал на пороге, взявшись за дверной косяк, окинул взглядом кулинарную баталию, раскинувшуюся на всю кухню, и большого серьёзного деда, который возвышался посреди организованного хаоса в смешном зелёном фартуке в ромашку. — Ух ты, — сказал Юра. — Пирожки? — Как видишь. Дед больше ничего не сказал, вглядывался только в него со странностью, будто от Юры несло алкоголем или табаком, а он пытался в этом удостовериться. — Я пойду полежу? — уточнил Юра. — И не будешь с начинкой помогать? — А, да. Помогу. Конечно. Юра вошёл, хотел было взять со стола нож, но его перехватил дед и положил большую жёсткую ладонь на плечо. — Что ты, заболел? — Нет. — Садись-ка, чай попьёшь с малиной. Очень у тебя вид нездоровый. — Да всё нормально. — Садись, садись. Юра опустился на скрипучий стул с подушечкой, поставил одну ногу на край и упёрся острым подбородком в твёрдое колено. Дед закрутился, управляясь и с кастрюлей, и со сковородой, и с завтраком для Юры одновременно. Они, самые близкие друг другу люди, были совсем не похожи. У Юры не было его тяжёлой квадратной челюсти, широких грузных плеч, серо-голубых пронизывающих глаз. Дед — очень крепкий, невысокий, но ладный — медленно старел лицом, хотя быстро седел. Сил в нём было много. Жаль, подводили некоторые страшные болячки. О них дед думать не любил, но принуждал себя, чтобы не нервировать Юру, пил таблетки, ходил по врачам. О стол стукнула большая белая кружка с душистым горячим чаем. — Ешь вприкуску, — сказал дед, ставя рядом открытую банку с малиновым вареньем. Юра угукнул, взялся за большой кусок батона, уже намазанный маслом. Дед продолжил лепить пирожки. — Как поживает твоя подруга? — спросил он, убавив на телевизоре звук. Юра перестал медитировать на постаревшего Малахова, быстро запил булку чаем. — Нормально, — ответил он. — К сочинению готовится. — Нервничает? — А то. Шугается. Дед замолчал. Повисла зыбкая тишина, которая редко появлялась между ними раньше, но Юра не знал, что ещё сказать. На зубах похрустывало кисловатое, но вкусное варенье, а от чая прогревалось нутро. Становилось хорошо. — Не открывай на ночь окно. Простудишься. — Да мне душно. — А по утрам дубак такой во всём доме. У кошки на усах сосульки виснут. Юра хихикнул. — Ладно, — сказал он. — Больше не буду. Вон, снег каждый день идёт уже… За окном серел противный, серый, влажный день, валил хлопьями мокрый снег, не успевавший долететь до асфальта — так быстро таял. — Позвал бы Милу в гости, — предложил дед, — на пирожки. — Да вряд ли согласится. У неё там... Ну, в общем, знакомый новый. — А-а... И от этого всепонимающего «А-а» стало вдруг до жаркости неловко. В промороженной комнате кошка спряталась под одеяло. Юра бы спрятался под одеяло тоже и там бы остался, но он вернулся не за этим. На стареньком телефоне оставалось больше половины зарядки, потому что копаться в нём он разлюбил, как только удалил инстач. И это скорее помогало — экономило время. У Юры теперь было сколько угодно времени. В диалоге с Милкой он отбил: «Ты занята?» Всё время она ходила странная и молчаливая. Юра старался её разгадать и потому много лазил по странице, но там особенно ничего не переменилось — только в аудио появились новые песни. Инструментал, электроника и Цой. Юре на удивление зашло, и он добавил себе тоже. М.: Немного. А что? Ю.: Думал, припрёшься ко мне М.: Ох, не, я с Отабеком Юра подумал: ок. Сиди со своим казахом. И отбросил телефон, потому что писать было больше некому. Он хотел подремать, но глаза не слипались, и он просто смотрел в потолок, чувствуя, как под рукой тарахтит Потька, слыша, как в окно бьются хлопья тяжёлого мокрого снега, ощущая себя лёгким до пустоты и холодным. — Юра, — заглянул в комнату дед, когда счёт времени был уже потерян, — пирожки готовы. — Мне что-то не хочется. — Как это? — Я попозже поем. — Попозже уже не так вкусно будет. Юра вздохнул и зажмурился. — Пока не хочу, — повторил он. Дверь в комнату закрылась. Милка писала: «Хочешь с нами в кино?» Юра тут же ответил: «Нет». Повернулся на бок, клацнул от холода зубами — та часть заправленного одеяла ещё не нагрелась. М.: Отабек приглашает. Пойдём Юра не стал отвечать, положил сложенные ладони под щёку и прикрыл глаза. Ему плохо спалось. Сколько спал — не считал, но, думая о прошедшей неделе, испытывал иррациональный страх. Всё доходило до головы с трудом, как через вату, однако ему хватало мозгов понять, что он где-то сильно лажает. Может, дело было в тренировках. Они стали слишком длинными. Может, дело было в учёбе. Его потряхивало перед окончанием триместра, потому что по математике едва натягивалась четвёрка, а оценки стали так важны… Может, это было как-то связано с едой. Юра не знал. Ему в общем-то было без разницы. Только спалось дурно. Мила писала ещё: Пойдём Это новый фильм Нолана Он тебе нравился Отабек настаивает Юра Мы идём к тебе Он сморгнул, перечитал снова. Ю.: Отстань М.: Спускайся минут через 10 Ю.: Отстань М.: Я серьёзно. Ты всё равно из дома больше не выходишь, давай Ю.: Я не пойду никуда М.: Тогда мы к тебе Ю.: Ты в адеквате? М.: Юра ПРОШУ — Блять, — сказал он вслух, — иди ты в жопу со своим хахалем вместе. Он свесил с кровати ноги, попытался нащупать тапки — вспомнил, что вернул их на полку в коридоре ещё неделю назад. Вздохнул. Огляделся, и в голове что-то покачнулось и не сразу встало на место. Юра понял: недосып. Старательно зевнул. Надевать было нечего, и он ещё раз психанул, вышвырнул всю одежду из одного ящика на пол. Вспомнил ещё кое о чём и с чувством пнул тугой ком старых кофт. Дед сидел на кухне и пил пустой чай под дребезжащие звуки ругавшихся в телевизоре людей. — Деда, — позвал Юра ещё из коридора. Он поднял голову — оказалось, писал что-то в толстой тетрадке, спрятанной за большим блюдом с пышущими жаром пирожками. — Покушать вышел? — обрадовался дед. Юра огорчился. — Я… Ну. Да. Чаю попить. Он положил рядом с собой телефон и сел за стол. Ему быстро налили чай — такой, какой он любил пить, без сахара, средней крепости, на треть разбавленный водой. Юра взял пирожок. — Спасибо, — сказал он с чувством. — На здоровье, — с той же эмоцией ответил дед, и мир был восстановлен. Пирожок был горячим, свежим, пахучим — таким, за который в детстве он любого покусал бы и обогнал. Плохо было лишь то, что есть он не хотел, и такой подарок пропадал зря. Ему бы вот чуть-чуть времени — его бы отпустило, он бы вернулся в норму и поел бы с удовольствием... Вовремя прожужжал телефон. М.: Мы выдвигаемся — Деда, — сказал он, — можно я в кино схожу? — Конечно. С Милой пойдёшь? — Ага. И с тем её... Знакомым. Приговаривая, какой Юра молодец, дед направился в комнату. Вернулся, шурша купюрами в кошельке, и Юра опустил голову ниже от стыда. На телефон ему легла бирюзовая тысяча. — Много, — воспротивился он. — Цены сейчас — ого-го, — дед сел напротив. — Дай пятихатку, ну куда косарь?! От него отмахнулись, усмехнувшись в усы. — А жрать потом что до зарплаты? — ворчал Юра, подрагивавшими пальцами складывая тугую бумажку. — Я принесу сдачу. — Погуляй, — настаивал дед. — Когда в последний раз с друзьями выходил? Ком из кофт разобрался быстро, но в нём не нашлось ничего подходящего. В начале сентября Юра, как он помнил, купил пушистый свитер в тигровую полоску — он, выглаженный, висел на вешалке. Юра покрутил тряпку и швырнул обратно в шкаф. Всё, что нравилось ему прежде, вдруг показалось ему таким глупым. И эти цветастые нелепые принты… Юра упаковался в глухой чёрный свитер, пригладил наэлектризовавшиеся волосы, а из зеркала на него глянула недовольная и растрёпанная бледная птица. Порыв ветра у подъезда чуть не снёс его, скинул капюшон и широко огладил ледяной рукой до макушки, так, что Юра содрогнулся всем телом. Холод бодрил. Два человека, закутанных в шарфы и длинные пальто, стояли под соседним козырьком и обернулись, когда хлопнула подъездная дверь. — Юра, — окликнула его Мила, — не мечтай. — Ты снова считать разучилась, — огрызнулся он. — Не тот подъезд. Когда они сошлись посреди улицы, Милка легко его обняла — так, чтобы не нарваться на бурчание, — а Отабек отогнул край шарфа глубокого синего цвета и сказал: — Привет. И больше ничего не сделал. Юра ответил: — Привет. — Руки хоть пожмите, — пожурила их Милка. — Юр, Отабек правда классный, я же говорила. Юра поморщился. — Не надо, если неприятно, — сказал Отабек, не сдвинувшись с места. — Личные границы — это важно. Мила безуспешно попыталась скрыть широкую улыбку. Снег шёл, не переставая, и Юра зарывался в капюшон, пока они торопливо шли до метро. Снаружи хлестал ветер, куда более жестокий, чем тот, что промораживал его дома, и было до ломоты костей холодно и ничего не слышно. Двое шли у него за плечами, то сближаясь, то расходясь, а Юра пёр вперёд, едва ли оглядываясь. Внизу их обдул мягкий ветер от остановившегося поезда, и Юру затошнило и от запаха, и от теплоты. В вагоне он плюхнулся на пустое сиденье в углу, забился в угол и замер. Голова — в капюшоне куртки, покрасневший нос — за воротом, белые руки — в карманах. Мила села рядом, благоухающая и счастливая. Отабек влез тоже, но на него Юра не смотрел — неинтересно. Слегка укачивало, мерная тряска и знакомый звук хода поезда, суливший тихий путь и безопасность, клонили в сон. Юра прикрыл глаза. В них будто песку насыпало. — В Голливуде Нолана не любят, — говорил глубокий и спокойный голос, — Оскар ему не дадут, я думаю. К тому же этот фильм — не самый его удачный. Вот «Начало», название которого, кстати, неправильно перевели... Юра едва проснулся, чтобы выйти из вагона; как сомнамбула, дошагал до торгового центра — и внутри, и снаружи копошились толпы людей, и ему подурнело. Сидели бы все дома — суббота ведь, всегда считался этот день за семейный, а на улице дерьмовая погода, и вообще... Его потряхивало. Толпы людей — и вокруг такой шум, визг, толкотня. Он спрятался за спину Отабека, чтобы никого случайно не коснуться, и шёл шаг в шаг, чтобы не отстать и не подставиться. — Юра, — позвала его Милка, прикрывавшая сбоку, — что есть будем? — Я ничего не хочу, — буркнул он. — Да хватит тебе! Он промолчал и отвернулся. Они стояли в очереди на кассу, а Юра всё не мог заставить себя стянуть капюшон. Людей было, по его меркам, многовато. Он никогда не жаловал торговые центры, предпочитая им отдых дома, даже в детстве. Любил только парки — и такие, чтоб с аттракционами. Деда раньше часто его водил, особенно до его переезда в Питер. Он сунул в Милкину руку свёрнутую бумажку, сказал: — Заплати сама, а. — Ладно, — ответила она растерянно, не успев сообразить, а Юра уже выпрыгнул из очереди. Без маячившей перед глазами спины в чёрном пальто стало свободнее и просторнее, и Юра, ощетинившись, пробился из оживлённой толпы к диванчику, стоявшему под постером. Диван пустовал. Постер был про какой-то ужастик. Юра смотрел ужастики только на сборах вместе со старшими, а потом вдруг стал скучать на всех фильмах, и вот — за полгода ни одного досмотренного. Он сел на диван, тут же провалившись на мягком сидении назад, и закинул ногу на ногу. Закопался в телефон. Полез по привычному маршруту — обновления у Милки на странице, проверка группы по ОГЭ, бесцельное пролистывание всей своей ленты. Действие глупое и отнимавшее время, но времени у Юры теперь было навалом, и он листал. Нововведение, палившее все действия друзей, ему особенно не нравилось. Джей-Джей, который недофранцуз, постоянно что-то комментировал, кого-то добавлял, что-то постил. Юра всё читал, и ему ничего не нравилось. В списках недавно добавленных он увидел Отабека Алтына. Слабо подивился, подумал: поругались что ли? Перешёл на страницу. — Юра, — позвали его. — Ты попрёшься с нами в магазин? Он поднял голову и сощурился на Милку. — Нахуй, — сказал он. Ему протянули сдачу и билет. Двенадцатый ряд, седьмое место. — Давай я отнесу куртку, — произнёс подошедший Отабек где-то сбоку. Юра наклонился, чтобы выглянуть из-за разлапистой искусственной пальмочки. — Я сам, — отказался он. — До начала пятнадцать минут, — сказал ещё Отабек. — Быстро в «Ашан»? — предложила Милка. Юра сполз с дивана, тряхнулся и пошёл к гардеробу. Там были бесконечные ленты людей — толпы и толпы стояли наперевес с куртками, пальто, даже пуховиками, объёмными, шуршавшими, и все, как один, Юру бесили. Он мученически вздохнул, стянул наконец свою защиту с витиеватой «Russia» на спине и у сердца. — Юр, — сказал Милка сзади. Он обернулся. — Отабек сказал, вместе пойдём, чтобы не теряться. — Бля, — лениво отозвался он. — Я тебя предупреждал. Восточная кровь — то ещё зло... — Но он же прав! Пойдём, не упрямься. — ...ещё даже не женился, а уже в рабство загнал... Очередь двигалась довольно скоро, и с Милкой рядом было даже сносно. Будь у него ещё чуть меньше совести, он бы вручил куртку ей, а сам бы вырвался из душного плена чужих морд, запахов, голосов. — Бля, — сказал он, — бесят... — Ты социофоб? — Я долбоёб, просто чё их так много... Милка выдала выразительное: «Пфа-а!» На эскалаторе, который вёл вниз, Юра втиснулся между ними двумя и сказал раздражённо: — Ну их реально дохуя. — Кого? — спросил Отабек заинтересованно. Одет он был в синий свитер крупной вязки и с круглым вырезом, в который Юра по случайности то и дело заглядывал. — Людей, — страшным шёпотом выдала секрет Милка. И одёрнула серую водолазку. В её глубокий вырез Юра осознанно старался не глядеть — вдруг что-то не то увидит... Отабек фыркнул. — Аврал на выходных, — сказал он, переведя тёплые тёмные глаза на Юру. — Только не матершинная рифма, — попросила его Милка. Юра ответил многозначительным молчанием. Есть действительно не хотелось, поэтому он бесцельно бродил между рядами, не спуская глаз со знакомых спин перед собой. Те набирали какой-то съедобной ерунды — пепси, две пачки чипсов, мармелад. — Только так, чтобы в рюкзак влезло, — попросил Отабек и обернулся. — Юр, что ты будешь? — Он не хочет, — ответила за него Милка и тоже обернулась. Юра замер под двумя пронизывающими взглядами и бездумно натянул на холодные пальцы чёрные рукава толстовки. — Вы чё, — сказал он, — охуели? Чё пялитесь? — В прошлый раз он шоколадное молоко пил, — сказала Милка. Отабек понятливо кивнул. — Бесите, — признался Юра и двинулся вслед за ними, — сами будете эту сахарную херню глотать. Сказал — отстаньте... — А из еды что-нибудь? — спросил Отабек у Милки. Та всерьёз задумалась, заведя глаза к потолку, а Юра задохнулся от возмущения. — Отвалите, — сказал он. — Воды мне возьмите без газа. Не буду ваше говно жрать. — Точно, — Отабек протянул ему наполовину заполненную корзинку, — подержишь? Я схожу. Прямая спина в синем свитере стремительно удалялась и вскоре исчезла между рядами, а Юра остался с корзинкой в вытянутой руке рядом с задумчивой Милкой. — Я забыла, — сказала та, — ты же пьёшь шоколадное? — Я никакое не пью. — Замахал. — Бесполезное говно и сахар. Фу. Мила сочувственно на него поглядела, и Юра возмутился — это была его фишка! Только он мог смотреть на людей, как на дурачков, за любую их провинность. — Бесите, — пропыхтел он. — Чего ты бурчишь? Милка уже деловито плыла вдоль рядов с булками, от которых Юру тут же отворотило. — Отвалить не можете, когда просят. Заботливые дохуя. — А кто тебя ещё из дома вытащит? — сказала Милка и усмехнулась. — Ты такой прикольный, когда морщишься. — Ой, отстань... Вернулся Отабек, неся в руках поллитровку со светло-голубой крышечкой — значит, негазированную. Пошли дальше, и уже ни на что внимания не обращали вслух, хотя корзинка незаметно наполнялась, и Юра удивился на кассе, когда они вдруг разложились на половину ленты: — Вы что, за три часа это сожрать собрались? — Да, — отозвалась Милка. — А ты не осуждай. Отабек молча извлёк из бумажника зелёную сберовскую карту. В его рюкзак вся еда, разумеется, не уместилась, поэтому нагрузили и Юркин. Юра, взваливая его на плечи, пыхтел, что не подписывался таскать вредную фигню для обнаглевших людей, но бояться его почему-то не начинали. — Опаздываем, — невозмутимо сообщил Отабек на эскалаторе, заглянув в наручные часы. — Ой, — отозвалась Милка. — Ничего. — Ну, там реклама минут десять ещё идёт. — У Юры нога, не будем спешить. Плисецкий оторвался от разглядывания вывески контактного зоопарка, громко фыркнул и получил в ответ загадочную полуулыбку. — Что с ногой? — заволновалась Милка, на ходу оборачиваясь к нему. — Он пиздит, — заявил Юра, — нет у меня ничего. — Ноги нет? Юра сочувственно на него взглянул. — Всё-всё, ладно, — сдался Отабек. Милка рассмеялась. Фильм, может, был и неплохим, но только не для Юры, начавшего зевать ещё на рекламе, на которую они всё-таки успели. Растормошить его ничего не могло — ни Отабек, пытавшийся им двоим что-то объяснить, ни экшен-сцена в крутых костюмах, ни вертевшийся впереди чей-то взъерошенный чуб, который походил на перо. Юра чувствовал, как в конечностях пересыпается тяжёлый влажный песок. Из такого в детстве получались лучшие куличики, а вот теперь и он сам выходил одним большим бездеятельным куличом. Глаза слипались, и он уже клевал носом. Справа от него сидела девушка, которая сразу заняла подставку для напитков своим вонючим стаканом со сладко-солёным попкорном. Слева сидел Отабек. Отабек мог бы потерпеть ещё чуть-чуть его наглости, поэтому Юра опёрся рукой на подлокотник с левой стороны, спрятал подбородок и щёку в ладони и закрыл глаза. Если откинуться на глубокую изогнутую спинку мягкого кресла, то усидеть получалось весьма стабильно. Краем уха он слышал шуршание одежды, слышал, как смолк шёпот его — кого? Знакомых? Приятелей? Милку можно было назвать и другом... С её прошлым парнем они даже здоровались — видимо, настолько мелким и невнушительным выглядел Юрка. С этим, может, тоже получилось бы наладить такие отношения, чтобы Милку могли ему доверить. — Юр, — позвали его шёпотом, — ты устал? — Нормально, — буркнул он. — Можешь лечь на плечо. Юра отрицательно качнул головой и понадёжнее упёрся подбородком в ладонь. Все звуки внешнего мира медленно отходили на второй план. Он едва слышал диалоги героев с экрана и звуки боя, игнорировал шуршание обёрток, хруст чипсов и попкорна. Ему было темно, тепло и спокойно — так, как не было давно, будто он не в кинозал зашёл, а в другую реальность, где не было насущных проблем и треволнений. Он едва очнулся, когда почувствовал в зале движение. Сбоку тут же зашептали: — Спи, это кульминация. Ещё примерно час есть. Юра недовольно вздохнул и съёжился в кресле, обхватив себя руками. Левая болела от локтя до ладони, она затекла и теперь почти горела. Он свесил голову на грудь, занавесившись волосами. — Юр, неудобно же, — позвали его снова. — Ложись на плечо. Было и правда не так надёжно и спокойно сидеть, не имея опоры, и он подвинулся влево, взялся за подставленную руку и улёгся щекой на плечо. Вокруг всё иррационально покачивалось, даже когда он закрыл глаза. Он так устал. Он так хотел спокойно спать — желательно вечность, но не насмерть, а так, чтобы дышать и жить во сне, где-нибудь в хорошем месте, где были бы приятные люди, дела и мысли. Где всегда было бы свежо и прохладно. Где он гулял бы с кошкой бок о бок и катал бы дважды в день плюс офп. Или где ни у кого совсем ничего не было бы — то есть было бы так, чтобы всем поровну.

***

Юра, едва ли проснувшийся, брёл впереди Милки и Отабека и почёсывал щёку — на ней остался отпечаток крупной вязки чужого свитера. В кинотеатре ему стало жарко, поэтому, когда они вышли на улицу, налетевший порыв морозного ветра продрал его прямо до костей с особенной жестокостью. Он съёжился под капюшоном. — Юрка, — позвали его. Он обернулся. — Хочешь в кафе? — предложила Милка. — Фу, — отказался он. — Ну, кто бы сомневался... — Тогда по домам? — уточнил Отабек. Юра всей спиной почувствовал бесконечную Милкину горечь неоправдавшихся надежд. Он мысленно повторил: «Фу», сморщился, а потом поспешил сказать: — Хотя вообще-то можно. Чаю попить. Холодно, трындец. — Да, ты после сна... Он обернулся на Отабека, скептически скривившись: ага, напоминай теперь почаще, что у тебя из-за меня плечо отнялось. — Тогда в кафе? — оживилась Милка. Вообще-то Юра очень редко ходил по таким заведениям — дед не ходок, а сам он мелкий. Он знал наизусть ассортимент в питерском ледовом, а ещё облюбовал половину всех столовых в Кисловодске. В Москве же бывал в кафе только в детстве. Дед иногда устраивал для него праздники — они ходили в парки аттракционов, покупали всякую мишуру, вроде гелиевых шаров, лизунов, пищалок-трещалок, потом заходили в кафе и ели пиццу и мороженое. Юра был так благодарен деду. Несмотря на спорт, у него было самое настоящее детство. Такое яркое, вкусное, радостное, что из него сами собой вытеснялись все неприятности, вроде болезненных проигрышей или отсутствия родителей. Они с дедом все трудности преодолевали вместе и всегда успешно. Снова оставшись без куртки, Юра шмыгнул носом, съёжился на диване и обхватил себя руками. Отабек и Мила взяли в руки меню. Она села рядом с Юрой — он не понял, зачем, если Отабек сам отодвинулся к окну, освобождая место, но не стал сгонять. — Чего тебе хочется? — спросила Милка и повернулась к нему. — Чай хочу, — сказал Юра и зевнул в ладони. — Тут есть творожные сырки, — Отабек взглянул на него, — вроде чизкейков. Вкусные. — Бе. — Дурачок, — сказала Милка и стала вылезать из-за стола, — не знаешь, от чего отказываешься. Я сейчас приду. Юра взял её меню и лениво пробежался глазами, заранее зная, что ничего не выберет. После непродолжительной дрёмы желудок скорее выпихнул бы из себя что-то, чем впустил. Юра почитал: закуски (бе), горячие закуски (сплошная гадость), салаты (терпеть невозможно эту дикую смесь странных соусов, мяса и овощей), на горячем не выдержал и меню захлопнул. Улёгся на стол грудью и вдруг наткнулся на горячие, как угли, чёрные глаза напротив. Сначала не понял; потом подумал: свет так падает. Лампы тут слишком желтят. — Чего? — сказал он. — Ничего не выбрал? — уточнил Отабек. — Нет. — Ничего не любишь? — Просто не хочу. Что вы пристали, в самом деле. Юра отвернулся к окну. Снег снаружи перестал так валить, и только редкие хлопья спускались на снующих людей, поблёскивая в холодном свете ярких фонарей. Широкая улица вся кишела людьми, но Юра от них уже не содрогался, поскольку никто его к ним не тащил. — Извини, — сказал Отабек и опустил глаза в меню, когда Юра на него взглянул, — мне показалось, наверное. — Чего? — лениво поинтересовался Юра. — Что ты сильно схуднул. — Фигня, — тут же опроверг он. — В зиму я, наоборот, набираю. — У тебя диета? — Нет. Ну как... Просто жру нормально. Чтобы с формой не махаться, если... Понадобится. Отабек понимающе кивнул и снова опустил глаза в меню. Юра попытался незаметно его разглядеть — до сих пор не запомнил ничего, кроме глаз. У Отабека была строгая линия губ, нос со скруглённым кончиком, выделяющиеся азиатские скулы. Присмотревшись, Юра не нашёл в нём ничего сурового. Может, глубокий голос создавал впечатление, что он до крайности серьёзен. Или сосредоточенное, почти всегда нечитаемое выражение лица. Милке, наверное, наконец понадобился кто-то понадёжнее её прошлых клоунов. — Я хотел ещё раньше признаться, — сказал вдруг Отабек, а Юра запоздало понял, что беспалевно рассмотреть его не удалось. — М? — Мне ещё в школе твоё лицо показалось знакомым. И потом я узнал фамилию, проверил в интернете... — Фигурку любишь что ли? — перебил Юра. — Да, даже когда-то занимался. — А чего бросил? — Не сложилось, — Отабек пожал плечами, — дорогой вид спорта. — Да охереть можно, — согласился Юра. Его обожгли проницательные глаза — раскосые, будто кто-то внешние их уголки подёрнул вверх. Юра подумал: чудные какие. — Ты из-за этого ушёл? — спросил Отабек. Юра запнулся, растерялся. Выпрямился за столом. Между ними натянулось полотно тишины, скрывшее от посторонних глаз чужую тайну. Юра изо всех сил сжал под столом кулаки. — Да там, знаешь, — начал он равнодушно и прокашлялся, — много всего навалилось. Фельцман там, ну... Никифоров... Дед потом... Ты, короче... В общем, фигня. Внутренняя кухня, — Юра сложил перед собой ладони в замок и отвернулся к окну. — Забей. — Нет, но всё же, — настоял Отабек, — неужели никаких не было вариантов? Спортсмена с такими успехами никто не мог поддержать? — Я же сказал, много навалилось, — огрызнулся Юра и зло на него взглянул. — Сука, все такие умные дохуя. Чё тебе надо? Иди на форумах поумничай, там тебе расскажут насчёт спортсменов, блять, с успехами. — Извини, — выдохнул Отабек и обжёг его стыдным сочувствием в глазах. — Да отстань ты... Их прервала Мила, вернувшаяся с подкрашенными губами и ресницами. Она попыталась узнать, что произошло — почему Юра весь горит и почему Отабек такой виноватый, — но ей никто ничего не ответил. Пока заказывали чай с наворотами, Юра смотрел в окно. Там быстро темнело — очень быстро... И чем ближе подступала зима, тем гуще становилась ночь. Юре иногда казалось, что утро однажды вообще не наступит — так, хмарь посереет надоедливо, а затем снова мрачный вечер и ночь. Как белые ночи, только наоборот. И так будет каждый московский день — серость, тьма сумерек, проржавевшее ночное небо. Там сгущался туман. Правда, людей меньше не становилось. Гуляли себе. Хорошо, когда суббота. В воскресенье все готовились к понедельнику, а в субботу все гуляли. Принесли пахучий жасминовый чай. — Юр, нальёшь себе сам? — Угу. Он подвинул к себе белое блюдце с белой чашкой. Чай едва настоялся, поэтому он принялся наблюдать за разварившимися белыми цветками и листовыми завитушками в заварочной части чайника. — Хочешь попробовать? — спросила Милка. Она указала на пирожное на своей тарелке. Лицо её выглядело несчастным и напряжённым, и Юра почувствовал укол стыда. — Нет, — сказал он, — спасибо. Милкины большие синие глаза расширились. — Нет, правда, — она звякнула вилкой о тарелку, — что произошло? — Да ничё не произошло, что ты паникуешь? — Вы можете сказать, что за пять минут тут не поделили? — Бабич, — закатил глаза Юра как можно более живо, — не делай мозги. На Отабека он не глядел, но цепко схватывал всё, что делала Милка. Он до сих пор не понимал, зачем понадобился ей — и сегодня, и в принципе. Хотели вот посидеть в кафе, симпатичном, со вкусной едой, после хорошего фильма, но ошиблись — Юру позвали. А Юра и злой, и сонный, и непокладистый; и упаси боже хоть полслова неправильных ему сказать. — Ладно, — сказала Милка и ковырнула зелёную тягучую верхушку пирожного, — давай напополам? — Я не хочу. — Но ты целый день ничего не ел! Отабек неловко уронил на блюдце свою чашку, прозвенев на всё кафе, и замер под их взглядами. Прочистил горло. — У меня два пирожных, — сказал он. — Как же вы бесите, — сказал Юра и по-доброму усмехнулся. Милка хмыкнула тоже, сунув в рот зубья вилки, испачканные зелёным. — У тебя просто все кости уже наружу, — сказала она и ткнула пальцем его запястье. — Я всегда тощий был. — Но не настолько. Сейчас вообще полупрозрачный. Юр, ты можешь говорить, если что-то не так. — Моя мама работает психологом, правда семейным, — вклинился Отабек и тоже посмотрел на его запястье. Юра спрятал руку под стол. — Сука, — начал он, — вы бы знали, как я замахался всю жизнь это слушать. Какую только хуйню не говорили. Моё любимое — это то, что я со льдом сливаюсь. Милка рядом вдруг хохотнула. Юра глянул на неё. — Правда? — спросила она. — Да! Просто жесть, — подтвердил он. — А я с утра пирожков столько сожрал, что двигаться не мог. До сих пор не переварились. Так что хорош мозги клевать по фигне. — Ладно уж, — Милка наконец расслабилась, — да и сладкое ты не любишь. Сама тогда съем. — Хвала небу, — проворчал Юра. Он взял в руки паривший чайник, налил себе в чашку — чай был зелёным и сильно пах майскими цветами и травой. Пальцы у него подрагивали — то ли от холода, то ли от пристального молчаливого взгляда напротив.

***

— Мы вот как поступим, — сказал Отабек, потирая ладони в понтовых чёрных митенках, — сначала проводим Милу, потом, Юр, тебя. И я пойду чуть дальше. Так всем будет по пути. Юра пожал плечами и глянул на Милку, а она посмотрела на него. — Ладно, — согласилась она. — Если так удобнее. И они отправились от станции метро, сражаясь со сбивавшим их ветром, смешанным с колючей снежной крошкой. — Что ни час, то новая напасть, — ворчал Юра, идя рядом с Отабеком и чувствуя сквозь куртку руку Милы на плече, — то понос, то золотуха. Мы на болотах или всё-таки в центральной части России находимся? — Дед старый, — донеслось из-за спины. — Ты там не вымахивайся, — ответил он. Отабек пофыркивал из-под своего шарфа, намотанного по нос. Проходя мимо школы, заметили, что в окнах горит свет. Этот факт всех неприятно поразил. Причины загадочной внеурочной активности обсуждали, пока сворачивали во дворы, чтобы срезать путь к Милкиной «свечке», и пока шли наперекор ветру, дувшему прямо в лицо тугим потоком. Половину расслышать не могли, потому орали. И сошлись на том, что там насилуют тех, кто облажался на официальном пробнике. Милка напоследок выдала: «Брр!», хотя получила за базу по математике твёрдую четвёрку. Распрощалась с ними, повисев на плечах каждого. Когда тяжёлая металлическая дверь захлопнулась, скрыв за собой бежевое пальто, занесённое ледяной крошкой, Юра обернулся к Отабеку. — Погнали по-фасту? — сказал он. Отабек согласно тряхнул безнадёжно растрепавшимся андеркатом. — Извини за сегодня, — проговорил он сквозь шарф, оступаясь на мокром и скользком снегу, не успевшем растаять с вечера. — Фигня, — ответил Юра, наклонившись к нему — ветер разносил половину звуков. — Это, типа, ещё не такая простая тема для меня. — Я понимаю, — Отабек старался повышать голос, но он всё равно казался слишком глубоким и оттого глуховатым для такой погоды. — Но неужели шансы вернуться и правда нулевые? — Бля, чел, — проорал Юра и наконец додумался развернуться к ветру спиной, — там же не только деньги... Отабек схватил его за руку, чтобы придержать. — Не только бабло, — продолжил Юра. — Деньги, может, нашли бы, опять кредит взяли б, вся херня, но там перспективы туманные были. Дед чуть в больнице... Не остался. Ну, ты понимаешь. У меня травма в межсезонье была. В Москве ещё нет нормальных тренеров для одиночников уровня Фельцмана, а в Питере я хер бы остался — тоже бабло и несовершеннолетие! Так и выходит, знаешь, не складывается когда. — Нельзя же так сразу списывать со счетов, — Отабек наклонился к нему. — Журналюги — сволочи, — с чувством сказал Юра, — ты читал статьи за то время? — Нет, прости. — Ну, так вот, они начали скандал за скандалом раздувать, я дыхнуть в сторону не мог. Мне все взгляды мои не такие и слова резкие припомнили, хотя я и сейчас кое-кому пару ласковых сказал бы... А в Москве я с тренершей совсем не сработался, все прыжки растерял, выгнали из сборной — и всё. Мало что ли кого там на подхвате? Тот же Попович! — Попович тоже завершил карьеру, — сказал ему Отабек и потянул в сторону, заводя во дворы. — Чего?! — Юра крепко перехватил его руку. — Я посмотрел — после тебя ещё много кто из группы Фельцмана закончил. Никифоров, Попович, Явлюхина... — Все старые, — отмахнулся Юра. — Они бы уже не сработались с новыми, особенно Витька с Гошкой. А что-то про Барановскую видел? Во дворах ветер стих. От него их скрывали согретые изнутри бетонные коробки, но Юра быстро шёл мимо них, забывая смотреть на жёлтый свет из окон, потому что хватался за сырой и холодный рукав чёрного пальто. — Не помню, — ответил Отабек, наконец вернувшись к своему обычному тону, — я посмотрю ещё. Кто это? — Как кто?! Лучший хореограф на свете! Она была за границей, когда Якова Карлыча, ну... Не стало. Это быстро так случилось. Я вообще не успел ничего понять... — И теперь ты тут? — спросил Отабек, заглядывая ему в лицо. Они остановились перед Юриным подъездом. — И теперь я здесь, — подтвердил он. — Вот такая случилась херня. — И нигде не тренируешься? — Отабек склонил голову. — Атлетика считается? Отабек вздохнул. — А что ты думал? — пожал плечами Юра. — Кризис в стране. Молоко по семьдесят рублей за пакет. И с математикой мозги делают, эх... — Я в математическом классе, — сказал Отабек. — Ого. — Обращайся, когда надо. — Это было бы круто. Ну, я пошёл? Отабек кивнул, но всё не отпускал его взглядом. — Поверить не могу, — сказал он, — что разговариваю с двукратным чемпионом мира. Юра фыркнул и отмахнулся. — Среди юниоров. Не забывай. Ну, я пошёл. Пока! И, уже прыгнув к подъездной двери, обернулся и махнул на прощание невысокой фигуре в длинном чёрном пальто. Фигура помахала в ответ.