Непреложный обет

      Гермиона ожидала, что после признания наступит тишина — омерзительная, абсолютная тишина, но этого не случилось. Тишины не было. Гермиона слышала каждый звук. Она слышала, как в груди сокращалась сердечная мышца, как Рон вновь подавился своим чаем, как Малфой даже не отреагировал на испорченные брюки. Она слышала очищающее заклинание из уст Джинни и громкое дыхание Гарри.       Гермиона ожидала, что вновь почувствует страх или волнение. Она ожидала, что снова будет чувствовать неприятную дрожь, мурашки по спине и сжатые лёгкие. Ничего подобного не было. Всё, что чувствовала Грейнджер — было облегчение. Ей вдруг стало легко дышать, её желудок не охватывали странные спазмы, в ушах не шумела кровь, пальцы не подрагивали. Гермионе Грейнджер в одну секунду стало в разы легче, чем было последние несколько лет.       Она не хотела рассказывать своим друзьям о ребёнке в ближайшем будущем, потому что в первую очередь её заботил только её сын. Гермиона хотела, чтобы её малыш сначала привык к новой стране, новому климату, «новой маме», которая проводила много часов на работе, а только потом к новым людям и тем более своему отцу. Она не собиралась скрывать сына, это было бы глупо, ведь только из-за него она вернулась.       Может быть Гермиона Грейнджер — лучшая подруга великого Гарри Поттера, умнейшая ведьма своего времени, героиня Второй Магической войны — и не покончила бы жизнь самоубийством, как ей порой того хотелось, может быть, она просто бы уехала в другую страну или на другой материк и больше никогда бы не вернулась. Гермиона не хотела возвращаться, не хотела думать о прошлой жизни, не хотела вспоминать. Она уехала, уехала на долгие пять лет, не давая о себе знать. Это казалось единственным верным решением. Только она знала, что рано или поздно вернётся. Не ради друзей, семьи или самой себя, она вернётся в Англию — к своему прошлому — только ради сына.       Несмотря на то, что Эридан оказался живым напоминаем о прошлом, он был самым светлым лучиком в жизни Гермионы. С его рождением в её жизни не появились новые цели, и она не обрела новый смысл жить: сын для Гермионы стал самой жизнью. Она ясно помнила тот день, когда впервые прижала кроху к своей груди. Девятнадцатое декабря. Она не удивлялась, что числа их рождения совпали, потому что день рождения сына стал вторым днём рождения для Гермионы. В тот день она поняла, что значит жить.       Грейнджер переводила взгляд с одного друга на другого, а с них и на Малфоя. Ждала реакции. Ждала удивлённых возгласов от Рона, сотню вопросов от Джинни и хотя бы взгляда от Малфоя. Не было, ничего из этого не было. Гарри, так же как и она, рассматривал всех присутствующих, а после переводил недоумённый взгляд на Гермиону. Отсутствие реакции пугало больше, чем её яркие проявления. Словно это было затишье перед бурей.       — Я так понимаю, Гарри — отец, — первой в себя пришла Джинни, — осталось выяснить какой…       Гарри смотрел на свою жену с непониманием, а Гермиона это понимание от себя яростно отталкивала. Она была рада, что друг всё-таки решил уточнить у своей жены значение её вопроса:       — Ты о чём, Джинни?       — Мой муж единственный знал о том, куда и почему ты уехала. Мой муж единственный не удивился твоему появлению в день его рождения, а значит он ждал тебя. Мой муж единственный сегодня не удивился тому факту, что у тебя есть сын, — Джинни встала из-за стола, повернувшись так, чтобы видеть и Гарри, и Гермиону, но больше обращалась к Гермионе. — И я очень хочу знать! Какое отношение мой муж имеет к этому ребёнку?       Вопрос рыжеволосой ведьмы повис в воздухе, пачкая его. Гермионе стало неприятно находиться в собственном теле, она вдруг почувствовала себя очень грязной. Судя по смятению и недоверию на лице друга, Гарри чувствовал тоже самое. Кому из них двоих Джинни не доверяла больше?       — Джинни, Гермиона — моя лучшая подруга, она для меня как сестра, — Гарри тоже встал и подошёл к жене. — Для Эри я только крёстный отец и никакой больше. Мы бы никогда с Гермионой не переступили черту нашей дружбы, никогда. Слышишь?       Джинни неторопливо кивнула, тепло улыбнулась мужу, а затем перевела твёрдый взгляд на Гермиону.       — Тогда Рон!       Рон снова чем-то поперхнулся, из-за чего Малфой всё-таки решил от него отодвинуться. Гермиона резко вдохнула воздух, отчего лёгкие неприятно зажгло. Рон? Причём здесь Рон?       — Что? Я не понимаю тебя…       — Ты прекрасно меня понимаешь, Гермиона! — Джинни двинулась к Гермионе, вставая прямо напротив неё. Взгляд её глаз обжигал, а сочившаяся из неё ярость окутывала обеих. — Я хочу знать, на кого из моих родных ты собираешься повесить ответственность за этого ребёнка!       Слова отозвались пощёчиной. Слова Джинни били хлёстко и очень больно. Грудь Гермионы вздымалась очень часто от резкого дыхания: она задыхалась. Воздух стал тяжёлым и очень горячим. Внутри всё пекло, а глаза щипало от подступающих слёз.       — Ты же не хочешь сказать…       Молодая миссис Поттер резко оборвала фразу Гермионы, даже не дав ей закончить:       — Именно это я и хочу сказать! Кому на голову ты решила свалить этого ребёнка?       Подруга говорила о сыне Гермионы, как о какой-то ненужной вещи. Словно Гермиона была нерадивой хозяйкой, которая собиралась отдать его кому-то на попечение за ненадобностью. Такое отношение к её сыну очень злило Гермиону. Сейчас в ней в первую очередь взбунтовалась мать, готовая защищать собственное дитя до последней капли крови.       — Рон не имеет к моему сыну никакого отношения! Эридан — мой ребёнок! И ответственность за него, как и его самого тем более, я скидывать ни на кого не собираюсь!       — Тогда я вообще ничего не понимаю! — Джинни продолжала кричать. — Ты пропала на пять лет! Ты ни разу не дала о себе знать, только слала какие-то дурацкие открытки, в которых ни разу не написала, хотя бы то, что с тобой всё нормально! А сейчас ты появляешься и говоришь, что у тебя есть сын! Да ты и того не говоришь! Не приди мы сегодня, мы могли бы вообще об этом моменте твоей биографии никогда не узнать! Зачем ты приехала, Гермиона? — Джинни уже начинала громко дышать от нескончаемого потока слов, но всё равно продолжала говорить. — Почему ты вернулась? Кто тогда отец этого ребёнка? Сколько ему вообще лет?       — Четыре с половиной…       Джиневра уже открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, как резко выдохнула. Она внимательно смотрела на Гермиону, пытаясь осознать только что сказанное. И стоит заметить, что это ей удавалось.       — Когда ты уезжала, ты уже была беременна? — Гермиона только кивнула: сил говорить не было. Сейчас вскроется то, что ей хотелось ещё немного оттянуть. — И на момент победы ты тоже была уже беременна? — голос Джинни стал до неузнаваемости тихим, а Гермиона снова только кивнула.       Джинни ни за что бы сама не додумалась до ответа на недавно заданный вопрос, если бы не реакция окружающих, которые всё понимали куда лучше. Гарри переводил тревожные взгляды с одного на другого, Гермиона смотрела прямо перед собой, а Джинни боялась спросить что-нибудь ещё.       Рон, осмыслив всё происходящее, громко выругался и уронил чашку, расплёскивая остатки чая на стол, себя и не так давно пересевшего от него Малфоя, который в эту минуту даже не дышал. Драко во все глаза смотрел на Гермиону. Он выглядел бледнее обычного и был несколько потерян. Его можно было понять.       Гермиону одолела дрожь. Не так. Он должен был узнать совершенно не так. Они должны были быть наедине. У Гермионы должен был быть шанс всё ему объяснить. Малфой не должен был узнать о сыне как о факте из истории, потому что Эридан не факт из истории, он настоящее этой самой истории. Он тот, кто живёт в эту самую минуту и тот, кто историю творит. Драко не должен был узнать о сыне случайно: в ходе ссоры во время незапланированного визита. Всё должно было быть по-другому. Всё вообще должно было быть по-другому. Гермиона не смогла сдержать слёз.       — Малфой?!       Крик Рона отразился от стен небольшой кухни звонким эхо. Джинни резко закрыла свой рот рукой, будто из него мог вырваться оглушающий крик. Бывшая Уизли быстро добралась до стула и села, она переводила взгляд с Гермионы на Малфоя и обратно.       Для этих же двоих не было, кажется, больше никого. Гермионе сложно было понять, что он чувствовал. Она не представляла, что может ощущать человек в такой момент. Драко не сводил с неё глаз. Ей вдруг показалось, что он хотел её задушить. Просто так: голыми руками, без магии. Ему было больно. Однозначно в эту секунду ему было чертовски больно. И это сделала она — Гермиона Грейнджер.       У Драко Малфоя есть сын от женщины, с которой он не может быть. А ещё он скоро женится на другой женщине. Оставался только один вопрос:       — Ты знала?       Гермионе не требовались уточнения, чтобы понять о чём спрашивал Малфой. Всё было понятно и так. Ответ был ещё более понятен.       — Когда давали обет — понятия не имела. Когда спасла тебя от Азкабана — да.       Вот так просто. Она убивала его быстро, но мучительно. Всё могло быть иначе. Но не было. Гермиона вытащила его из Азкабана и уехала, не оставив и следа. Она даже ни разу с ним не поговорила после происшествия в Мэноре. Он не находил себе места, а тут ещё и ребёнок. У неё ребёнок от него. Сын. Его сын.       — Гермиона, как ты могла родить от Малфоя? — Рон оставался единственным, кого больше всего беспокоил именно факт наличия у Гермионы отношений с Малфоем, а тем более ребёнок от него, чем сам этот ребёнок.       — Рон, не заставляй меня рассказывать тебе о процессе родов, — Грейнджер мягко улыбнулась другу, будто говорила с маленьким мальчиком, а не взрослым мужчиной. — Приятного там не так уж и много.       — Ты не могла родить от Малфоя, Гермиона! — Рон вскочил на ноги, сжимая кулаки, его ноздри гневно раздувались. — Скажи ей, Гарри! Она же бредит!       — Рон, сейчас бредишь только ты, — Гарри подошёл к другу и похлопал того по плечу. — А здесь всё более чем очевидно.       Намёк про очевидность вряд ли кто-то понял. Но Гарри с Гермионой на этой фразе улыбнулись. Очевидность была налицо.       — Не верю!       Рон скрестил руки на груди, взирая на друзей из-под нахмуренных бровей. Он часто дышал и нервно притопывал ногой. Джинни залпом выпила свой чай, всё ещё пытаясь осмыслить произошедшее, Гарри обнимал её за плечи.       — Почему ты…       Фразу Малфоя прервали негромкие мелкие шаги за пределами кухни. Он заметно напрягся, увидев, как Гермиона спешно вытерла уже засохшие на щеках слёзы. Рон это тоже заметил и стал прислушиваться. Шажки были всё ближе.       — Мама! Куда ты ушла? — тонкий голосок прозвучал несколько хрипло, будто его обладатель вот-вот заплачет.       — Я понимаю, что у вас есть ещё много вопросов, — Гермиона говорила быстро, направляясь к арке между кухней и гостиной, где уже появился маленький мальчик. Грейнджер тут же подхватила малыша на руки, разворачивая его к гостям спиной. Но очевидное было налицо.       Компания волшебников не могла не заметить копну платиновых волос и светлых больших глаз. Это была маленькая копия Малфоя с некоторыми небольшими, но заметными изменениями. Черты лица были чуть мягче, волосы заметно вились. Нос был совсем не такой, он больше напоминал нос Гермионы. Губы — копия Малфой. Не понять, что перед ними сын Драко Малфоя — было невозможно.       — Но сегодня не лучшее время для того, чтобы их задавать, — закончила свою фразу Гермиона. — Извините.       — Мама, я хочу спать, — малыш на руках Гермионы капризничал.       — Мама тоже хочет… — Гермиона посмотрела на Гарри, тот ей кивнул. Она могла идти. Он выпроводит всех сам.       — Я зайду к тебе вечером, Гермиона, — глядя в глаза сказала Джинни.       Кажется, им было о чём поговорить.       Гермиона знала, что Джинни будет задавать много вопросов, а может просто позволит всё рассказать самой. Это уже было неважно. Гермиона не чувствовала себя одинокой. В ту минуту, когда Джинни начала кричать, Гермиона подумала, что потеряла свою единственную подругу. Это было не так. Джинни придёт к ней вечером, чтобы поговорить, чтобы выслушать и узнать правду, и Гермиона была готова эту правду рассказать. Она не одна. Она может себе позволить не тащить все свои проблемы на себе. Гермиона не будет их скидывать на других, но она, наконец, сможет ими поделиться.       — Почему ты ушла? — голос сына вывел Гермиону из собственных мыслей, переключая всё её внимание на одного человека.       — К нам заходили гости, я должна была сказать им, чтобы они зашли позже.       — Какие гости?       — Гарри и Джинни.       — Какая Джинни?       — Это жена Гарри, помнишь он рассказывал тебе о ней?       — Я хочу к Гарри.       — Не сегодня, милый. Он придёт снова, когда ты выздоровеешь, — Гермиона поцеловала мальчика в лоб, отмечая, что температура всё-таки спала. — А сейчас мы пойдём и ещё немного поспим.       Ждать вечера оказалось волнительно, даже несмотря на то, что полдня Гермиона проспала, отсыпаясь за ночь. Обыденные вещи казались невероятно сложными и отнимающими много сил. Из рук всё валилось, появлялась необъяснимая раздражительность, и Гермиона всё списывала на недосып. Но она волновалась.       Джинни начнёт спрашивать о том, о чём Гермиона давно не вспоминала. Каждое воспоминание окутывало теплом и уютом и ранило в самое сердце одновременно. Вспоминать прошлое — их прошлое — Грейнджер готова не была. Хотелось спрятаться. Закрыться одеялом, как в детстве от монстров под кроватью, и ждать когда же все проблемы исчезнут.       Гарри прислал с совой небольшое письмо, где сообщал, что его жена решила прийти к Гермионе попозже, точнее когда Эридан будет спать, чтобы они спокойно могли пообщаться, ни на что не отвлекаясь. С одной стороны, Гермиону это более чем устраивало, потому что её сын ещё не был достаточно здоров, чтобы знакомиться с новыми людьми. С другой — Гермиону это огорчало. Это означало, что до встречи с подругой придётся провести много времени в ожидании. Ждать было сложно.       За какое бы дело Гермиона не принялась, она мысленно уже говорила с Джинни. Она обдумывала каждое слово и каждую фразу, которые собиралась сказать, но она совершенно точно не знала с чего же начать.       Были уже имеющиеся факты, о которых Джинни знала, например: у Гермионы есть сын от Драко Малфоя, следовательно, они состояли в каких-то отношениях; всё это каким-то образом происходило во время войны. Всё это было понятно и не требовало озвучивания, но нуждалось в объяснениях. Это было сложнее. Объяснить что-то было сложнее, чем признаться в этом. Гермионе было легче сказать, что она состояла в отношениях, даже если это не совсем так, с Малфоем, чем рассказать как это вообще получилось.       Стрелки часов пробили половину десятого вечера, когда Гермиона села на диван перед камином в гостиной. Эри уже спал, а его мама в это время пила чай и ждала. Ей казалось, что время замерло, но она слышала тиканье секундной стрелки. Время шло. Оно приближало её к тому, к чему Гермиона приближаться не хотела.       Стук в дверь привёл Гермиону в некоторое чувство, ей станет легче, если она кому-то это расскажет, поделится тем, что несла все эти годы в одиночку. Джинни стояла на пороге дома, держа в руках упаковку шоколадного рулета.       — Прости, что приходится заходить так по маггловски, еще есть некоторые проблемы с камином, — впустив подругу, Гермиона сделала приглашающий жест в сторону гостиной. — Что будешь пить?       — Чай.       Джинни прошла в гостиную и встала около дивана, где уже успела разместиться Гермиона. Миссис Поттер переступала с ноги на ногу, будто пыталась что-то сказать.       — Джин, ты можешь сесть. Диван не кусается.       — Да, конечно, — Уизли судорожно поправила свои волосы и сделала глубокий вдох. — Я хотела бы извиниться перед тобой, — заметив недоумённый взгляд Грейнджер, Джинни набралась смелости и сказала: — За сегодняшнее утро. Я не должна была тебя спрашивать о том, о чём ты не рассказывала, а тем более я не должна была так реагировать!       — Ты говорила с Гарри? — Гермиона устало выдохнула.       — Немного, он лишь рассказал про обет и твоего сына.       — Сядь, Джинни, — Гермиона кивнула на диван и подвинула чашку с чаем в сторону гостьи. — Тебе не за что извиняться. Я бы, наверное, повела себя ещё хуже.       Джинни всё-таки села на диван и посмотрела на Гермиону. Обе девушки молчали. Нужно было с чего-то начинать, но обе не знали с чего. Им было несколько неловко, они раньше редко говорили на столь близкие темы. Первой тишину прервала бывшая мисс Уизли.       — Расскажешь как ты вообще связалась с Малфоем?       — Это сложно, — Гермиона отвела взгляд на камин, она смотрела куда-то конкретно и в никуда, складывалось впечатление, что она смотрела сквозь время.       — Я понимаю, но я очень хочу знать правду, — рыжеволосая взяла Гермиону за руку. — Это не может быть легко. Вы же ненавидели друг друга в школе.       — Это вряд ли, — Грейнджер посмотрела на миссис Поттер, уловив её недоумение и недоверие. — Мы не испытывали ненависти по отношению друг к другу. Никогда. Неприязнь, отвращение — это да. Этого у нас было хоть отбавляй, но ненависть никогда.       Гермиона сжала руку подруги и снова посмотрела на огонь. Момент настал. Пора раскрывать старые тайны.       — Это произошло на шестом курсе. У вас троих были квиддич, личная жизнь, личные драмы, заботы о тайнах врагов. Всё, что было у меня: это шапочки для домовиков и книги. Я не жалуюсь, нет. Всё это было моим выбором, но мне стало одиноко. Ты знаешь, мне тогда нравился Рон, но он был увлечён Лавандой. Ты была с Дином, а Гарри интересовало только наличие Чёрной метки у Малфоя. Глядя на тебя, я вспомнила, что это я посоветовала тебе попробовать завести отношения с другими парнями, чтобы было легче общаться с Гарри. Мне захотелось попробовать это на себе. Только было одно «но»…       — Ты не я, — Джинни грустно улыбнулась.       — Да. Я не ты и не была на тебя даже похожей. Никогда не была и стать, пожалуй, не смогла бы. Меня это так задело, что я расплакалась. Было поздно, я шла по коридорам Хогвартса и услышала Филча. Ну и зашла в первую попавшуюся дверь. Это оказался туалет для мальчиков. Там был Малфой. Я сначала испугалась: увидеть кого-то так поздно я точно не ожидала, а потом удивилась — он был не один. Он разговаривал с Миртл. Представляешь? Малфой разговаривал с Плаксой Миртл!       Гермиона вытянула свои руки из рук Джинни и взяла чашку с остывшим чаем. Медленно вертя кружку, Грейнджер глубже погружалась в собственные воспоминания. Джинни не перебивала, ей было и любопытно, и тоскливо одновременно. Тогда, учась в Хогвартсе, она даже не обратила внимания на отстраненность Гермионы, Джинни не заметила тоски своей подруги. И от этого ей становилось невыносимо. Их Гермиона, не найдя поддержки и утешения, а главное — спасения от одиночества в лице друзей, нашла всё это у Малфоя — их вечного школьного врага. Человека, который называл её грязнокровкой и всё время задирал. Становилось стыдно.       — Мы тогда с ним поругались. Хотя это очень мягко сказано. Мы были в шаге от того, чтобы запустить друг в друга чем-нибудь непростительным, — Гермиона усмехнулась. Видимо, такое поведение было чем-то очень привычным для них двоих. — О слезах и обидах я и думать забыла, всё это переросло в раздражение, которое целиком и полностью было направлено на Малфоя. И это было взаимно. По каким-то непонятным причинам мы стали чаще сталкиваться, и не могли ни разу просто пройти мимо и промолчать. Мы сталкивались и медленно уничтожали друг друга. Мы ни разу просто так не ругались, мы топили друг друга в собственной злобе. Перепалки Малфоя с Гарри и Роном были детской шалостью по сравнению с тем, что мы обрушивали друг на друга. Ни он, ни я не оскорбляли друг друга, наши семьи, мы били по самому больному, по самому живому, что в нас было. Мы находили слабые места и уничтожали друг друга медленно и с удовольствием. Неприязнь перерастала в ненависть. Жгучую, ядовитую, обжигающую. Однажды я почти сказала ему, что ненавижу его, почти снова ударила его по лицу, но он меня поцеловал. Впервые. Сам. Малфой поцеловал меня, а я ему ответила.       Гермиона встала и подошла к камину. Она повернулась к Джинни лицом и посмотрела в глаза. И тогда молодая миссис Поттер поняла, что историй о большой и окрылённой любви не будет: Грейнджер с Малфоем так не умели. Они не поверхностные, они не любили или не ненавидели легко и непринуждённо, эти двое брали и отдавали на все сто. И конец здесь либо абсолютный хэппи энд, либо разбитые вдребезги два человека. Джинни поняла, почему Гермиона решила уехать: она не любила Малфоя, Гермиона им жила, а счастливого конца не предвиделось.       — Сложно сказать, кто кого первый оттолкнул. Мы тогда не сказали друг другу ни слова, кажется, мы и сами не до конца поняли, что произошло. Но какое-то время ещё избегали встреч, даже случайных. Мы тогда не виделись почти месяц, и я поймала себя на мысли, что я скучаю. Скучаю по Малфою, по нашим перепалкам. Я хотела его увидеть, хотела его в очередной раз вывести из себя и… хотела поцеловать.       Гермиона тяжело сглотнула. Она только что призналась Джинни, что нуждалась в Малфое. Гермиона хотела быть с Малфоем тогда, когда её друзья его ненавидели. Она душой рвалась к Малфою, когда Гарри и Рон обсуждали его. Гермиона отчаянно нуждалась в друзьях, которые были заняты собой. Гермиона запуталась. Она и любила, и ненавидела одного человека одновременно. И если бы друзья оказались рядом, то Гермиона ни за что и никогда не выбрала бы эту любовь.       — Через месяц нас поставили вместе патрулировать школу, сбегать было бесполезно. Да и, если честно, не очень-то и хотелось. В тот день я позволила себе слабость. Я собственными руками вручила Малфою себя, возможность меня унизить и уничтожить, когда ему только вздумается. Он этого не сделал. Он исполнил мою просьбу. Без вопросов, как будто сам этого хотел, — Гермиона посмотрела на Джинни и улыбнулась, очень печально, но тепло. Словно она скучала по тем моментам. — Я попросила его поцеловать меня.       Гермиона не просто попросила поцеловать себя Малфоя, она позволила себе быть слабой рядом с ним. Сильная и независимая Гермиона, которая всегда заботилась о других, позволила кому-то заботиться о ней. И не просто кому-то, а Драко Малфою!       — Мы не встречались и отношений у нас тоже не было. У нас были только мы сами. Постоянные стычки и поцелуи переросли в секс, ревность, привязанность… любовь? Я не знаю, что это было, но мне вдруг перехотелось делать ему больно. Я знала, что я та, кто может сделать ему больнее всех, но я этого не хотела. Когда мы впервые переспали, я увидела у него метку. Ту самую, за которой так гонялся Гарри. Малфой сидел передо мной такой уязвимый с обнажённой душой, чем я могла легко воспользоваться. Я могла всё рассказать Гарри, но я не хотела. Я тогда разревелась, как маленькая девочка, потому что сама поставила себя перед выбором: либо друзья, либо Малфой.       — Ты выбрала Малфоя…       — Да, — Гермиона снова села на диван, — и, Джинни… я ни разу об этом не пожалела. Пока мы не оказались в Малфой-мэноре. Я виделась с ним в то время, пока мы с Гарри и Роном искали крестражи. Я заколдовала нам с ним такие же монеты, как для ОД. У нас было своё место недалеко от Лондона. Мы выбирались туда и проводили время вместе. Между нами был не только секс, иногда было достаточно просто постоять рядом с ним. Мне было достаточно вдохнуть его запах и понять, что он жив и здоров. Последний раз мы виделись в нашем месте за неделю до событий, которые изменили всё. У нас тогда был очень долгий перерыв во встречах, и нам сорвало головы. Уже были не важны безопасность, контрацепция, собственные чувства, ничего, кроме него. Всё, чего я хотела, это почувствовать его. Живым, здоровым… моим.       — Гарри сказал, что он заступился за тебя, и так Беллатрикс узнала о вас, — Джинни смотрела на подругу и удивлялась тому, что она её почти не знала. Гермиона оказалась намного чувственнее, чем она могла себе представить.       — Да. И тогда передо мной снова встал выбор: либо друзья, либо Малфой.       — В этот раз ты выбрала друзей.       — Нет, Джин. Я всегда выбирала Малфоя. Всегда. Только его. И выбрала бы снова.       Гермиона грустно улыбнулась. Она не врала. Джинни в этом не сомневалась. Перед Гермионой не стоял выбор между друзьями и Малфоем, перед ней стоял выбор: либо они, либо она. Она выбрала их — своих лучших друзей, которые когда-то оставили её одну. Для Гермионы другие всегда были важнее её самой.       — Только в прошлый раз на кону стояли жизни и счастье моих друзей. Я не могла жертвовать ими ради себя. Выбор был, но в то же время его не было. В мае я узнала, что беременна. Я не была готова к ребёнку. Ты знаешь меня, я — карьеристка. Я мечтала о карьере, а не о детях. Я не смогла сделать аборт, потому что это и его ребёнок тоже. Я приняла решение, что помогу Гарри вытащить Малфоя из суда, а потом сразу уеду. Я не о себе беспокоилась, а о них двоих. Малфой должен был начать новую жизнь, он должен был всё исправить, и я дала ему такую возможность. Со мной у него этого бы не получилось. А Эри вообще хотелось защитить от всего. Его обсуждали бы все, каждый, кому было бы не лень. Он стал бы вторым Гарри, вторым ребёнком, которого обсуждала бы вся магическая Британия. Я не могла допустить этого для собственного сына. И я уехала.       — Но ты вернулась. Почему?       — Я не имею права лишать Эри отца. Неважно, что между нами и как, я должна дать им шанс хотя бы узнать друг друга. А дальше пусть решают сами.       Гермиона смотрела перед собой рассеянным взглядом. Её что-то тревожило, что-то, к чему она оказалась не готова. Джинни посетила смутная догадка. Гермиону тревожили её собственные чувства.       — Чья реакция тебя беспокоит больше? — от вопроса подруги Гермиона напряглась, слишком прямой вопрос, слишком сложный ответ.       За чью реакцию она переживала больше?       — Эридан. Меня волнует только он. Для меня важны только чувства сына.       Сейчас он маленький и, конечно, будет рад встрече с отцом, но когда-нибудь он вырастет. Когда-нибудь Гермиона не сможет рассказать сказку про злую волшебницу, что обрекла его маму с папой на страдания. Когда-нибудь ей нужно будет сказать правду, нужно будет рассказать: почему мама с папой пожертвовали собственным счастьем, почему мама с папой не живут вместе, почему папа женился на другой тёте, почему мама всё это допустила. Гермиона не сможет соврать, и тогда её собственный сын сможет её возненавидеть. За ложь, за сказки, за отсутствие в жизни отца. Она боялась этого. Окажись перед ней сейчас боггарт — она знала во что бы он превратился, точнее в кого. Он стал бы её сыном, который на неё обижен, который её ненавидит.       Джинни, кажется, понимала мысли Гермионы.       — Он твой сын, Гермиона. Твой и Малфоя. Ты делаешь для него всё, что в твоих силах и делаешь так, как считаешь, что будет лучше для него. Ты заботишься о нём. Он не сможет тебя ненавидеть. Ты его мама и так будет всегда.       Гермиона обняла подругу, пробормотав тихое: «Спасибо». Джинни не злилась, она понимала, и Гермионе становилось легче.       — А что сейчас ты чувствуешь к Малфою, Гермиона?       Этого вопроса Грейнджер боялась больше всего. Она не знала ответа. Она не была уверена, что всё ещё любила, не была уверена, что всё ещё нуждалась, не была уверена, что ненавидела. Она не была уверена ни в чём, кроме одного.       — Я думала, что забыла его, пережила, перестрадала, переболела… Я думала, что остыла к нему…       — Здесь должно быть какое-то «но», я угадала?       Гермиона откинулась на спинку дивана и, закрывая глаза, кивнула. Минуту она о чём-то размышляла, а потом посмотрела на Джинни глазами полными слёз.       — Когда я увидела его тогда — в день рождения Гарри — я забыла, как нужно дышать.       И всё. Признание готово. Она сама себя распяла, сама себя казнила. Гермиона призналась не только Джинни, но и самой себе, что всё ещё что-то чувствовала к Малфою. Что-то очень крепкое и нерушимое.       Привязанность.       Девушек прервал стук в окно. Это была сова, что немного удивило Гермиону. Время уже было позднее.       — Это точно не Гарри, — сделала вывод Джинни, рассмотрев сову. — Кто это, Гермиона?       — Малфой.       — Малфой?! — Джинни подскочила с дивана, закрыв рот рукой, чтобы не крикнуть ещё что-нибудь. — Что ему нужно?       Гермиона перечитывала аккуратно выведенные строчки снова и снова и почему-то совершенно им не верила. Она думала, что это произойдет позже. Значительно позже, но она ошиблась. Это происходило сейчас.       — Да, — голос Гермионы заметно понизился, она была взволнована и обескуражена. Грейнджер снова пробежалась по короткому письму глазами. — Он хочет познакомиться с Эриданом.