Непреложный обет

      Треск, запах пепла, частицы летучего пороха, забившиеся в нос, сопровождали лёгкое головокружение — привычные последствия магического перемещения по каминной сети. Нога ступила на мягкий ковёр, лёгкий взмах палочкой и остатки пепла исчезли с одежды. Малфой осмотрелся, его никто не встречал. Нахмурив брови, поднял руку и посмотрел время на часах. Из детской донёсся смех, точнее два: детский и мужской. Плечи Драко напряглись, он сжал палочку, судорожно сглотнул и убрал волшебное древко в карман. Эридан смеялся, а значит, сын был в безопасности. Палочки в руке не было, но она всё равно оставалась сжатой в кулак. Драко был уверен, что не слышал Грейнджер, и это беспокоило его ещё сильнее. Он старался шагать, как можно тише, у него даже промелькнула мысль, чтобы кинуть на собственные ноги заглушающее заклятие, но Малфой быстро отмёл её в сторону. К его счастью, пол под ногами ни разу не скрипнул. Мужчина стоял напротив двери из светлого дерева, прислушиваясь к звукам. Левый уголок губы дёрнулся вверх, когда Драко смог разобрать лепетания Эридана, а затем смог облегчённо выдохнуть, услышав голос известного героя. Малфой даже не понял, в какой момент успел задержать дыхание.       — Поттер, — открыв дверь, в первую очередь Драко бросил взгляд именно на взрослого волшебника, а только потом посмотрел на сына и присел на корточки, раскрыв руки для объятий.       — Малфой, рад видеть, — Гарри кивнул в приветственном жесте, улыбнувшись, глядя на мальчика, что уже начал рассказывать очередную историю.       — А где…? — Драко обвёл комнату взглядом, остановившись на своём собеседнике. Он взял сына на руки и встал.       — Она ушла по срочным делам, что-то у родителей стряслось, — Поттер подошёл к Драко и протянул руку.       Малфой также протянул свою и сжал ладонь бывшего школьного врага. Он негромко хмыкнул и едва удержался, чтобы не закатить глаза.       Поведение Грейнджер выводило его из себя. Он чувствовал, как по венам растекается саднящее чувство раздражения, обжигая все его внутренности. Как горячая вода, наполняющая ванну, которая бежит по дну к ступням, обволакивая их и обжигая кончики пальцев. Драко казалось, что сердце качает не кровь, а расплавленное железо. И виной тому была Грейнджер, а точнее её поведение.       Она поступала так по-детски, что не знай Драко наверняка, он ни за что бы не поверил, что у неё есть ребёнок, и что она когда-то пережила войну. Ведьма бегала от него уже почти неделю. В Министерстве он никак не мог застать её на рабочем месте, у него она не появлялась с тех пор, как сбежала в воскресенье, пока Малфой был у Астории. Он никак не мог назвать это по-другому. Грейнджер будто бы пряталась от него. Когда Драко заявлялся к ним, она тут же уходила, оставляя их с сыном наедине.       Однако больше всего Малфоя бесило именно то, что он не понимал мотивов её поступков. Драко ни разу не переступил границ с Тори, и Грейнджер сама отказалась от того, чтобы посетить поместье Гринграсс. Написала ему вечером того же дня какое-то короткое письмо с просьбой рассказать то, что он узнал, и ни слова больше.       — Что у вас с ней? — голос Поттера выдернул его из раздумий.       Драко поудобнее перехватил сына, и, посмотрев на него, пожал плечами:       — Понятия не имею.       Оба мужчины одновременно посмотрели время на часах, Драко поставил Эридана на пол.       — Поттер, ты можешь идти. Я заберу Эри к себе, а Грейнджер оставлю записку, — Драко поправил волосы и, наклонившись к сыну, отправил его собирать вещи. — Я тебя провожу.       — Конечно, — Гарри присел перед Эриданом на корточки, и малыш тут же его обнял. — Пока, дружище, много не шали, — он потрепал ребёнка по волосам, взлохмачивая их, и вышел из детской вслед за Малфоем.       Драко шёл вперёд, чувствуя на спине чужой взгляд, который нервировал его ещё больше. Он старался игнорировать Поттера, его вопрос об их отношениях с Грейнджер и собственное раздражение. Он знал, что сейчас заберёт к себе сына, встретится со своими друзьями, и всё будет отлично.       Ему бы этого хотелось.       Но он совершенно точно не был в этом уверен. Потому что в его квартире выветривался запах роз и корицы, потому что все его рубашки висели в шкафу идеально выглаженными и свежими, потому что уже пять дней он не варил утром сладкий кофе с молоком, и потому что вчера он выкинул испортившиеся апельсины в мусорное ведро. Драко всё ещё переступал пространство на полу около журнального столика, где обычно лежала её волшебная палочка. Ему было дико неудобно класть декоративные подушки под спину, но ещё неудобнее они ощущались на бёдрах без дополнительного веса стройных ног. Казалось бы, всего пять дней, а его квартира так резко опустела, лишившись чего-то очень важного, чего-то очень необходимого. Будто бы из его дома выкачали весь воздух разом, не оставив ему и капельки, чтобы он смог сделать последний вдох.       Ему было странно.       Сидя на работе, он всё время поправлял воротник рубашки, словно тот душил его. Драко не понимал собственных ощущений. Это было что-то очень знакомое, возможно, уже им забытое. Переступая камин собственной квартиры, Малфой готов был скулить от окружающей его пустоты. Это было необычно. Ему хотелось провести по себе руками, чтобы зацепить кожу и снять её, как плёнку с экрана нового телевизора. Он жмурился, закрывал изо всех сил глаза, тёр их руками, но картина мира всё равно была не такой. Местами тусклой и серой и совсем неинтересной. Садясь на диван с очередной бесполезной книгой, Драко хотелось вцепиться в собственную грудную клетку руками и раскрыть её, чтобы понять, что же там так тянет. Внутри человека не может образоваться чёрная дыра, поглощающая всё вокруг. Ведь не может, правда? Но правды не было, просто не существовало, как и способа оживить умершего. Правда была самой нереалистичной вещью во всей Вселенной, не говоря уж о мире. Потому что правда преломляется, как луч света, отразившийся в зеркале, пока летит из одних уст в другие. А значит, и чёрная дыра в груди могла существовать. И она существовала. Она даже имела название. Такое чуждое и непривычное Малфою. Тоска.       Он скучал.       — Так всё же, Малфой, — Гарри затормозил у самого камина, обращаясь к стоявшему сбоку от очага мужчине, — что у вас произошло?       — Я уже те…       Поттер его перебил, не дав проговорить и половины предложения.       — Брось, Малфой! Я в это не поверю! — бывший гриффиндорец следил за тем, как Драко берёт вазочку с летучим порохом и протягивает её ему.       — Тебе придётся поверить, Поттер, — Драко кивнул на ёмкость в его руках. — Я хотел бы знать ответы не меньше твоего.       Темноволосый волшебник резко выдохнул и, покачав головой, протянул руку к пороху, набирая его в кулак. Он ступил в камин и, прежде чем бросить порох под ноги, спросил:       — Вы когда мучить друг друга перестанете?       Не дожидаясь ответа, мужчина назвал нужный адрес и скрылся в зелёном пламени, оставляя Драко наедине со своими мыслями.       — Папа! Я собрался! — в ноги бывшего слизеринца со всего размаху врезалось маленькое тело, обхватывая их.       Драко улыбнулся. Вот он — тормоз, не позволяющий сорваться в пучину собственных мыслей и терзаний. Эридан был страховкой от необдуманных действий, потому что больше, чем провести время с сыном, Малфой хотел только схватить Грейнджер и прижать к какой-нибудь вертикальной поверхности, не позволяя ей выбраться. Он знал только один действенный способ заткнуть её вечные лекции и нравоучения, которые Уизел и Поттер как-то терпели столько лет. И Драко интересовало только одно: насколько далеко он успеет зайти, прежде чем магия их раскусит. Это было неважно.       Было бы.       Если бы в их жизнях не существовало сына.       Малфой нашёл у Гермионы маггловскую ручку с листочком и написал записку, чертыхаясь на её любовь к маггловским штукам, что забрал Эридана к себе и приведёт его завтра. Драко помог надеть сыну на плечи маленький рюкзачок, в котором, он не сомневался, лежали только игрушки, и взял его на руки, переступая камин.       Через несколько томительных секунд Эридан уже нёсся на кухню с криками «Блези», а Малфой заключал в дружеские объятия Пэнси.       — Эти двое, кажется, подружились, — выбираясь из крепких объятий и смотря на шепчущуюся на кухне парочку, произнесла девушка.       Малфой посмотрел в сторону кухни и увидел через пустые книжные полки Эридана на руках Блейза. Они оживлённо о чём-то говорили, а шокировано-радостные глаза ребёнка давали понять, что беседа не приведёт к полезным знаниям ни одного из собеседников.       — Ещё бы они не подружились, — Драко фыркнул. — Только боюсь, что из-за этой дружбы полетят головы.       — Ваши с Блейзом, я так понимаю, — хохотнула Паркинсон, прикрывая рот ладонью.       Малфой схватил с дивана подушку и кинул её в подругу, как раз в тот момент, когда из кухни выбежал Эридан, вслед за которым медленно шёл мулат. На лицах обоих были растянуты широкие улыбки, но ни один из них не произносил ни слова. Пэнси села на диван, откинувшись на спинку и прижав к груди подушку, которую в неё минутой ранее кинул Драко. Он же сам прищурился, складывая руки на груди.       — Папа, а Блези научил меня говорить бл… — в ту же секунду рот мальчика был накрыт темнокожей большой ладонью, а на лице бывшего слизеринца появилась виноватая улыбка.       — Это случайно! Я просто ударился мизинцем о твою чёртову полку! — вскрикнул Забини, отпуская малыша.       Эридан какое-то время смотрел на взрослых, пытаясь обдумать услышанные реплики. Он не понял, что имел в виду его отец, говоря, что Забини на очереди мамы будет первым, обращаясь к Пэнси, но ему это и не было интересно. А вот…       — Папа, что значит «чёртова полка»? — Эридан задумчиво нахмурил брови, не замечая, как, закрыв лицо подушкой, засмеялась Пэнси, как округлились глаза Забини, и как закатил глаза его папа.       Драко присел перед ребёнком на корточки, положив руки ему на плечи.       — Дружище, давай договоримся, что ты не будешь повторять всё, что говорит Блейз, — Драко посмотрел в глаза напротив, которые были точной копией его.       — Особенно при твоей маме, — из груди Забини вырвался какой-то нервный смешок. — А то я немного её побаиваюсь.       Эридан нахмурился, но согласно кивнул, сказав напоследок, что его мама хорошая. Он обнял всё ещё посмеивающуюся Пэнси и, схватив Забини за руку, повёл его обратно на кухню. Зачем они приходили, бывшие сокурсники так и не поняли.       Драко устало выдохнул и сел на диван, рядом с подругой. Сын своей непринужденностью и Блейз своей глупостью смогли немного отвлечь его от собственных мыслей. Женская рука несильно сжала его плечо, и он повернул голову влево.       — У тебя всё хорошо? — Пэнси подогнула под себя ноги и полностью повернулась к Драко лицом. — Выглядишь не очень.       — Всё нормально, Пэнс, — он попытался улыбнуться, но, судя по напряжённому лицу подруги, у него не очень хорошо это получилось. — Скажи лучше, когда ты обратно во Францию?       Пэнси опустила взгляд, внимательно рассматривая обивку дивана, и на секунду Малфою даже показалось, что она немного покраснела.       — Мы с Блейзом решили съехаться, — девушка закусила нижнюю губу и подняла взгляд на друга. — Поэтому завтра отправляемся туда вместе, чтобы забрать мои вещи.       — Так ты всё-таки определилась?       — Патрик знал, что я ему не принадлежу, а… — она замолчала на какое-то время, нервно теребя края подушки, — а прошлое давно должно было там остаться, я решила просто отпустить.       — Я рад за тебя, — в этот раз Драко удалось по-настоящему улыбнуться.       Ему надоело смотреть на то, как его подруга страдает из-за неудавшейся любви, пытаясь угодить всем и доказать, что её это никак не тревожит, и не давая шанс чему-то действительно важному.       — А что ты? — Малфой вопросительно выгнул бровь. — Может быть, тебе тоже пора отпустить своё прошлое? Хотя бы одно из двух…       Бывший слизеринец невесело хмыкнул.       Отпустить прошлое было бы отличной идеей, только он думал, а есть ли вообще это прошлое. И Гермиона, и Астория стали его настоящим, каждая имея шанс на будущее. Он не мог представить себя счастливым с Асторией через десять лет, как это старалась ему вбить в голову Грейнджер, но видел счастливую Асторию. Счастье дорогого человека важнее выгод. Её слова каждый день позволяли ему внушать себе, что всё нормально, что он не поступает аморально по отношению к своей невесте. Только это был её выбор, не его. С Грейнджер же всё было совсем иначе. С ней он не просто видел себя счастливым, он чувствовал себя таковым, стоило ей всего лишь оказаться рядом. И не раздражать его своими глупыми выходками.       — Мне нечего отпускать, Пэнс, — Малфой пожал плечами и положил голову на спинку дивана. Туда, где ещё совсем недавно лежали их руки в паре сантиметров друг от друга.       — Хотя бы Асторию, — он не повернулся на женский голос, а только прикрыл глаза, пытаясь уловить по звукам, что происходило на кухне. — Не считаешь, что это неправильно по отношению к ней — не разрывать вашу помолвку?       — Считаю, — он кивнул, но по-прежнему не открыл глаз. — Но это был её выбор: оставить всё, как есть.

***

      Драко ходил по своей квартире, не останавливаясь ни на минуту. Слова Грейнджер пробивались ему в самые поры, прорывали эпидермис и въедались в самую плоть, делая мышцы тяжёлыми. Он пытался представить себе, что же будет, если они не смогут найти ответы, если не смогут снять обет. Они будут вечно строить какое-то подобие семьи, не признавая собственных отношений, будут создавать иллюзию нормальности для сына, начнут в неё верить сами и в итоге просто возненавидят друг друга за это. Всё прекрасное между ними просто превратится в отравляющее и самое отвратительное чувство, которое испачкает их изнутри. Измажет всё липкой смолой и зальёт нефтью, отравляя.       Малфой, как только вернулся домой, сразу же написал письмо Астории с просьбой прийти к нему, как только сможет. Он не мог толкать в это болото и её. Они с Грейнджер барахтаются там уже давно, и только недавно это поняли, заметив друг друга. Астория всё ещё ходила по скользкому берегу, ступала на грязь и, кажется, даже не понимала, во что она может ввязаться.       В камине раздался треск. Драко смотрел на то, как женские ноги переступают камин, как их обладательница взмахом палочки очищает одежду, и как бережно она поправляет волосы. Он смотрел на её лицо и ждал, когда она поднимет свой взгляд, встретившись с ним глазами. Драко не знал что и как будет говорить, но он знал, что должен поговорить с Тори. Ему нужно было оттолкнуть её от этого болота, отправляя на солнышко, потому что она этого заслуживала.       — Привет, Драко, — она наконец подняла на него свои голубые глаза и чуть улыбнулась, так было положено по этикету. Чёртов этикет. Пусть сгорит в Аду! — Ты хотел о чём-то поговорить?       Он смотрел на неё и не понимал, почему она так спокойна. Драко знал, он был уверен, что Астория понимала, зачем он позвал её. Переступая камин, она знала, что Малфой собирается её бросить. Драко видел в её глазах собственный выбор и не знал, что ему с этим делать. Астория же совершенно спокойно прошла и села на диван.       — Послушай, Тори, — Салазар, какое отвратительное начало! Драко вздохнул, закрыв лицо руками на пару минут. — Я не хочу, чтобы ты переживала весь этот кошмар, и поэтому считаю, что будет правильным расторгнуть нашу помолвку.       Он следил за мимикой на её лице, пытаясь отследить настроение, но она слишком хорошо держалась. Тори была истинной аристократкой, отличной претенденткой на роль леди Малфой, но не той, кого бы Драко хотел видеть в этой роли.       Их отношения были прекрасны в своём существовании. Они были знакомы ещё со школы, потому что за Дафной — шикарной блондинкой, умеющей определять настроение человека за пару секунд и классно шутить — всегда бегал маленький темноволосый хвостик, который отличался от сестры не только внешностью, но и характером. Тори была более спокойной и рассудительной, нежели Дафна, готовая в любой момент ввязаться в новую авантюру. Наверное, именно поэтому в школе Блейз остановил свой выбор на старшей из сестёр. Асторию же особо никто не замечал. Все привыкли видеть её где-то поблизости, помогать решать проблемы в школе, когда её сестра была занята чем-то другим и просто помогать с домашними заданиями. Астория была частью компании, но по сути никогда в неё не входила.       После войны тем, кто смог вернуться в школу, уже было не до веселья. Нарцисса настояла на том, чтобы Драко вернулся в Хогвартс, это как дополнительный способ обелить своё имя. Так думала Нарцисса, Драко вернулся в Хогвартс только по той причине, что был уверен в возвращении в школу Грейнджер. Каким же было его удивление, когда её не назвали в списке вернувшихся студентов на повторный седьмой курс, как не назвали Поттера и Вислого. Ему показалось сначала, что Золотое трио просто в этом не нуждалось или избегало лишнего внимания, что было очень глупо. Он видел их колдографии в газетах, которые никогда не читал. Те пару месяцев, что он был свободен от Азкабана до школы, он провёл в собственной комнате в Мэноре, почти совсем не выходя оттуда.       Все его домыслы разбились, когда он случайно услышал разговор гриффиндорцев, среди которых оказалась младшая Уизли. Её о чём-то спрашивали, а она всячески пыталась слезть с темы, однако в какой-то момент она просто не выдержала и громко крикнула, что никто из них не знает, где Гермиона.       Тогда Малфой впервые познал, что значит быть потерянным в пространстве и каково это, когда пропадает почва из-под ног. В марте он был в состоянии аффекта и действовал по наитию, как будто каждое его действие было заранее прописано в сценарии. В этот раз он не мог поделать ничего. В глазах мутнело, а он терялся в собственных ощущениях.       На следующее утро он впервые за несколько месяцев прочёл газету, где одной из главных новостей была пропажа Грейнджер. Скитер писала, что девушка после войны почти не появлялась на публике, а в конце июня и вовсе куда-то скрылась. Её друзья не били тревогу, но и ситуацию никак не комментировали, и всем только и оставалось, что строить домыслы.       Драко пытался её найти, выйти с ней на связь, но всё было безуспешно. Он даже умудрился вырваться из Хогвартса на пару дней раньше начала каникул, чтобы встретиться с Поттером. И это тоже не возымело успеха. Рождественские каникулы и две недели в школе прошли для Драко, как в тумане. И только новость о помолвке Поттера и Уизлетты заставляла верить, что всё происходящее реально. Он не помнил, как наплёл что-то МакГонагалл, как достал огневиски, а только помнил, что в какой-то момент обнаружил себя стоящим у дома всеобщего любимца магической Британии.       Именно Астория помогла ему не утонуть в ненависти к миру. Она не пыталась с ним заговорить и что-то выяснить, а просто приходила и сидела с ним вечерами в слизеринской гостиной у камина, прикрывала, когда он несанкционированно выбирался в Хогсмид на встречи с Поттером и приносила ему антипохмельные зелья на следующее утро. Малфой хорошо помнил их первый поцелуй, который случился за пару часов до Хогвартс-экспресса домой. Астория Гринграсс стала первой и, пожалуй, единственной девушкой, вид которой его не раздражал, а мысль о поцелуе не вызывала приступ тошноты. Малфой не знал зачем поцеловал её, наверное, это была своего рода благодарность. Так глупо и пошло. Но это было всё, на что он был способен.       Драко не хотел отношений, и именно поэтому они с Асторией не виделись целый год, пока она заканчивала свою учёбу в Хогвартсе. Потом благотворительный бал, пара бокалов шампанского и, кажется, его первая искренняя улыбка. Тори была его лекарством. Она это знала, но ничего не меняла. Они не афишировали свои отношения даже друзьям, но, наверное, потому что их встречи переросли в отношения только через два года после того бала. А ещё через полгода он зачем-то сделал ей предложение. Женитьба не входила в планы Малфоя, но Драко знал, что так будет правильно, правильно по отношению к Астории.       Он мог попытаться сделать её счастливой.       Прямо как сейчас, когда просил о расставании.       — Драко, мне кажется, что ты поторопился с этим решением, — её мягкий голос разрезал тишину комнаты, как острое лезвие резало бумагу. С характерным хрустом.       Он смотрел на неё немигающим взглядом, ожидая пояснений, но Астория молчала. Потому что она не хотела его отпускать. Ей было страшно. Ведь он тоже был её лекарством. Маленькая девочка. Тень собственной сестры, не имеющая ничего своего. И как-то совершенно случайно сумевшая стать важной для кого-то такой, какой она была. Драко не требовал от неё никаких изменений. Он принимал её со всеми её недостатками, со всеми её попытками отличиться от сестры. Другая укладка, другой цвет помады и точно другой стиль одежды. Рядом с ним Астория чувствовала себя собой.       Она знала своё значение в его жизни, она знала о его нелюбви и о какой-то странной привязанности к ней. Она была словно аппарат искусственного дыхания в его жизни, но Тори всегда знала, что однажды войдёт доктор и заставит дышать его самостоятельно. И, наверное, она должна была догадаться, что этим доктором с волшебной пилюлей от всех его болезней была Гермиона. Должна была догадаться по его напряжённому взгляду, когда ведьма подошла к их столику в ресторане в день рождения Гарри Поттера. Должна была догадаться по неестественному смеху, избеганию им прикосновений и странной реакции на её протянутую ладонь. Астория должна была догадаться. Но, наверное, она просто не хотела.       Потому что пока Малфой просто нуждался в ней, словно в ежедневной порции болеутоляющего, Астория давно излечилась и приняла его таким. И это принятие стало отправной точкой в её чувствах, ведь до этого она боролась. Она боролась с той призрачной виновницей его страданий, о которой он никогда не говорил. Она знала, что их отношения появились на шестом курсе, она знала, что они расстались во время войны. Она надеялась, что они просто расстались. Потому что с живой девушкой был смысл бороться, ведь если она умерла, то уже сразу выиграла, и Астория никогда не сможет занять её место. Тори всё это знала, потому что Драко никогда не говорил о шестом курсе, о войне. Все думали, что он просто не хочет вспоминать, но Гринграсс знала, что Драко вспоминает каждую минуту, когда застывает с вилкой и кусочком яичницы у рта за завтраком, когда теряет суть разговора у камина, прежде чем они разойдутся.       И Астория всё это приняла и смирилась. И по закону подлости именно в это время стоявший между ними призрак прошлого материализовался и стал реальным.       — Ты же понимаешь, Тори, что как прежде уже ничего не будет? — он смотрел на неё так внимательно, что у неё перехватывало дыхание. Потому что этот взгляд был для неё и ни для кого больше. — Даже если мы… мы с ней не будем вместе, она не исчезнет. У нас с Грейнджер есть сын.       Сын.       Удивительно, но она надеялась когда-то, что как только она ему родит, Драко забудет обо всех и будет принадлежать только ей. Сейчас она понимала, что этого не произойдет, даже будь у неё от Малфоя десять детей.       Гермиона вновь оказалась первой.       Было глупо с ней соревноваться. Они находились в разных рейтинговых таблицах, и они обе лидировали. Одна, как идеальная претендентка на роль леди Малфой, другая, как любимая женщина Драко Малфоя.       Было больно и обидно, но Астория сама согласилась на это. Винить было некого.       — Однажды я смогла помочь тебе пережить это, может быть, у меня получится во второй…       Он стоял перед ней, закрывая лицо руками. Хотелось встать и обнять его. Но Тори не могла.       — Послушай, Драко, — она тоже встала и подошла к нему, не нарушив и толики его личного пространства, — у вас будет два месяца. Мы всегда сможем разорвать помолвку, но так ты не лишишься будущего.       Драко странно дёрнулся от её слов, и Астории очень не хотелось понимать, что он всё это уже слышал. От другой. Потому что если Гермиона хотела его счастья, то Астория боролась за своё.       Тори смотрела на колоду карт, пытаясь вытянуть козырный туз, даже не подозревая, что он запрятан в кармане его брюк. И если встанет выбор, то Малфой никогда не отдаст эту карту ей.       — Это неправильно, Тори, — он посмотрел на неё уставшим взглядом, даже не скрывая вселенской тяжести, свалившейся ему на плечи.       — Ты никому не изменяешь, Драко, а всего лишь решаешь свою проблему. А мы даём тебе время.

***

      — И жили они долго и счастливо, — Драко закрыл книгу и повернулся на бок к сыну в надежде, что тот уже спит.       — Пап, — Эридан так же повернулся на бок и подставил под голову кулак, оперевшись на локоть и полностью скопировав положение Драко.       — Что?       Они только недавно проводили Пэнси и Блейза. Малфой ценил своих друзей. Пока Пэнси проводила сеанс психотерапии, хоть это и было взаимно, Забини нянчился с Эриданом. Драко вообще показалось, что Блейз получал от детских игр не меньше удовольствия, чем Эри. Малфой даже подумал, что будь всё несколько иначе, то они с Грейнджер спорили бы все девять месяцев её беременности о том, кто же станет крёстным для их ребёнка. И глядя на общение Эридана с Поттером и Блейзом, Драко понимал, что вряд ли бы они решили этот вопрос мирно.       Бывший слизеринец очень хотел, чтобы его друзья нашли своё счастье. Они оба были научены прошлым, и оба заслужили своего своеобразного покоя. Если с Блейзом Драко сдружился уже значительно позже, то Паркинсон липла к нему с самого детства. Была его ручной пиявкой, как он всегда её дразнил. Они не испытывали к друг другу романтических чувств, но всегда держались вместе. Пэнси было позволено больше, чем остальным его подругам и сокурсницам, она даже пошла с ним на Святочный бал на четвёртом курсе. Драко хорошо помнил, как они с ней обсуждали появление Грейнджер вместе с Крамом. Она тогда сама на себя не была похожа, и они не скупились на «комплименты». Вот бы ему тогда кто-нибудь сказал, какая история его ждёт с этой гриффиндорской заучкой. Вряд ли бы он рассмеялся, скорее скривился в отвращении и попытался сдержать рвотный порыв. Удивительно, что в человеке можно было воспитать даже это. Но Грейнджер было плевать на правила и приличия, и она напролом пробивала все его устои, нарушая личное пространство. Смешно.       Ведь это Драко поцеловал её первый.       И это она попросила поцеловать её во второй раз.       Он не рассмеялся ей тогда в лицо, а набросился, как оголодавший.       Смешно.       Вся их история была полна сплошными «смешно», «нелепо», «глупо», но зато правильно и необходимо.       — Все же сказки заканчиваются счастливым концом? — в голосе Эридана не было и капли любопытства.       Слишком взрослые вопросы, которые Малфой не хотел бы слышать. Он знал, каким вопросом всё закончится. И совершенно не знал, как ответить на него сыну.       — Нет, дружище, есть сказки, которые не заканчиваются так хорошо, — но их чертовски мало, чтобы в это верить.       — Мама сказала мне, что вас заколдовала злая колдунья, — голос мальчика дрожал.       Драко не видел в глазах сына слёз, но голос сквозил обидой. Детской и непосредственной. Обидой и несправедливостью. В сказках обычные люди справляются со злыми колдунами, а тут настоящие волшебники не могут. Но проблема была не в этом.       Их заколдовала не злая колдунья, а безумная.       Безумство куда страшнее зла. Оно непредсказуемо. Драко до сих пор иногда вскакивал с кровати, слыша во сне смех своей родной тётки. Он помнил время, когда хотел навсегда отгородиться от собственной семьи, но он не мог бросить маму. Нарцисса не была ни в чём виновата, чтобы Драко её наказывал. Отец шёл по умолчанию в комплекте, хотя и он ничего не сделал. Малфой-младший понимал, что бездействие хуже действия, но они были его родителями, и с этим он не мог ничего поделать. Да и не хотел. Какими бы они ни были. Ведь Драко и сам не был идеальным родителем.       — Мама права.       — Пап, — Эридан подвинулся ближе и почти прошептал: — Добро же всегда побеждает зло.       Эри не спрашивал, но Малфой всё равно ответил:       — Всегда.       — Тогда почему ты не живёшь с нами?       Удар под дых. Не иначе. Драко не мог сделать ни вдоха, ни выдоха. Его лёгкие, словно заполнились водой, а на плечи опустились огромные булыжники. Непосильная ноша.       Малфой хорошо помнил, когда узнал о том, что у него есть сын. Он находился в этой же квартире, лежал на этой же кровати и смотрел в потолок. Было дикое желание обвинить во всём Грейнджер и взвалить весь груз ответственности на неё. Но это был и её ребёнок тоже. И какое-то совершенно полное мазохизма желание с ним познакомиться. В этом полубреду он написал Гермионе письмо. Странно. Потому что он был не готов, а сейчас этот самый ребёнок — его ребёнок — лежал в кровати и задавал трудные вопросы.       Драко не был готов к отцовству, и многому ещё только учился, но сейчас он готов был отдать всё, что у него есть, положить весь мир, только бы эти слова никогда не срывались с этих губ. Кажется, Драко впервые захотел заплакать.       Вся несправедливость мира сжалась в одну фразу, произнесённую для Малфоя особенным голосом. Были в мире дети, которых бросали, которые теряли родителей и куча других факторов. Но почему-то именно сын Драко познал что такое, когда два любящих друг друга человека могли сделать его самым счастливым, без собственного желания делали несчастным.       Драко Малфой никогда не произносил убивающего заклятия. Он использовал Империус и Круциатус, но никогда — Аваду. Это и спасло его когда-то от Азкабана. Глупо было судить подростка, принявшего метку из-за своего отца и использовавшего Непростительные, которые использовал даже всемирный любимчик. Но Драко знал, окажись перед ним сейчас Беллатрикс Лестрейндж, он не задумался бы ни на секунду. Ему бы даже не пришлось злиться.       — Потому что ты наше с мамой добро, — мужчина наклонился и поцеловал мальчика в макушку. — А теперь спать.       Он знал, что не дал нужного ответа, точнее того ответа, который Эридан бы правильно истолковал. Но Малфой просто не мог. В нём не было таких сил, чтобы признать очевидное.       Эридан был их добром. Ведь иначе они бы вообще вряд ли встретились, вряд ли бы она с ним просто заговорила. И, конечно, у них бы не существовало никаких отговорок, чтобы искать ответы.       Они всё делали ради сына.       Безусловно. Только ради Эридана.

***

      Гермиона сидела на кухне в доме на Площади Гриммо, вокруг неё суетилась Джинни, предлагая чай, конфеты и прочие вкусности. Гермионе ничего не хотелось.       — Гермиона, — Джинни присела на корточки рядом со стулом Грейнджер и взяла её за руки, — у тебя что-то случилось?       Ведьма только кивнула. Сил говорить не было. Ей казалось, что эти кошки-мышки с Малфоем выкачали все силы. Было сложно его избегать, когда у них был такой своеобразный способ пересечения в виде их общего ребёнка.       — Что-то серьёзное? — голос молодой миссис Поттер был тихим.       Гермиона подняла глаза с переплетённых рук и встретилась с ярко-карими. Не такими, как у неё. Её глаза были темнее. Джинни вообще вся была яркая, чем не могла похвастаться Гермиона.       — Очень.       — Расскажешь?       Грейнджер не знала, что должна была рассказать. Она неделю пыталась пережить весь ужас ситуации, но ничего не получалось.       Гермиона проводила Малфоя, пообещав, что никуда не уйдёт. Она и не собиралась. Ей внезапно захотелось пройтись по его квартире, и тогда её мозг активизировался. Он подкидывал ей странные картинки «общения» Малфоя с Асторией, напоминал о «Тори», его жестах и поведении. Гермиона понимала, что чувствует, но не понимала причин.       Она осматривала его квартиру и понимала, как её в ней много. Не только Малфой поселился в её жизни, но и наоборот. Только если он делал это ненамеренно, то Гермиона будто пыталась изменить в его жизни вообще всё. Она поставила в другом порядке тарелки в шкафчике, развернула кружки в другую сторону, переставила книги на полках и даже поменяла покрывало на кровати. Драко сказал, что ещё никто не хозяйничал в этой квартире. И эти слова разлились по венам горячей карамелью.       Астория не была здесь хозяйкой.       Она улыбалась, проводила пальцами по стенам, предметам мебели и декора, направляясь к дивану. Она кинула несколько подушек в ту сторону, где должны были быть ноги Малфоя, если бы он сидел сейчас здесь с ней. Легла на диван, закрыв глаза. В квартире стояла тишина, отчего мысли в голове звучали только громче.       Грейнджер снова перебирала прошедший день, пыталась всё анализировать и найти подвох в словах Астории. Она ни в какую не хотела верить в чистоту её намерений. Гермиона боялась его потерять. Снова.       Страх его лишиться нагнал на девушку неутешительные мысли, после которых она быстро соскочила с дивана, вернула всё на свои места и ушла через камин. Она даже развернула обратно кружки.       Гермиона тогда только переступила камин, как выбежала из дома в сторону точки аппарации и трансгрессировала к своим родителям, где должен был быть Эридан. Её мама тогда сильно удивилась, увидев растрёпанную и запыхавшуюся дочь, но спрашивать ничего не стала. За это Гермиона была отдельно ей благодарна. Она думала, что сможет справиться самостоятельно, но ничего не выходило. Она начинала скучать по Малфою, и это заставляло её бегать от него ещё больше. Скрывалась за странной работой в Министерстве, вспоминала про неотложные дела, а сама гуляла в парке неподалёку, возвращаясь перед его уходом. Не давала вставить ему и слова, буквально выпихивая его из дома. Хоть это и было сложно сделать без прикосновений.       Сегодня она написала Гарри, соврав, что-то про плохое самочувствие родителей, попросила его посидеть с Эриданом до прихода Малфоя. Она видела, как сильно Драко раздражается каждый раз, когда Гермиона в очередной раз ускользает. И Грейнджер понимала, что он скоро не выдержит. Ей было необходимо с кем-то поговорить и всё обсудить.       Именно поэтому вместо парка или дома родителей в этот раз она выбрала дом друзей. Гермиона могла положиться на Джинни и на Гарри. Но последний и так постоянно выслушивал её пять лет подряд, ему тоже нужен отдых.       Джинни была разной. Она могла выслушать, пошутить, посоветовать и, если понадобится, просто помолчать. Это было тем, в чём так сильно нуждалась Гермиона. Хотелось рассказать и помолчать.       Гермиона смотрела в карие глаза и взвешивала все «за» и «против». Вновь пыталась осознать все свои умозаключения и просто в них поверить. Признать и принять. Потому что пути назад уже не будет. Как только она озвучит хоть одну мысль, она подпишет себе почти смертный приговор. Она позволит себе поставить свою жизнь на кон в очередной раз, позволит самой себе её вновь разрушить.       — Джинни, я влюбилась…       Сначала ведьма уставилась на Гермиону во все глаза, пытаясь осмыслить услышанное, а потом кинулась на шею с крепкими объятиями.       — Годрик, Гермиона! Это же чудесно! — прижимая девушку к себе, Джинни не переставала тараторить. — Да, у вас непростая ситуация с Малфоем, но он же и сам скоро женится, так что это совсем не ужасно, а очень даже наоборот! Пресвятой Мерлин! Гермиона! Ты меня так напугала! Устроила тут драму!       Младшая из Уизли замолчала и посмотрела на подругу, ожидая увидеть радость, но вместо этого только заметила дрожащие руки и глаза полные слёз. Гермиона совсем не была счастлива. Для неё и правда всё было ужасно.       Джинни заправила прядь волос Гермионы ей за ухо и стёрла большими пальцами рук солёные дорожки с лица. Грейнджер совсем не была похожа на влюблённую девушку. Она была разбита.       — Гермиона, — она привлекла внимание плачущей волшебницы к себе и подождала, пока та сфокусирует на ней взгляд, — кто он?       Плечи Гермионы дёрнулись, закусив губу, она закрыла глаза, будто пытаясь сдержать рыдания. Будто она была на грани истерики.       Прошло пару минут перед тем, как Гермиона мягко отстранилась от рук подруги, сама стёрла слёзы и грустно улыбнулась. Ей не нужны были палачи. Она отлично справлялась сама. Она сама подводила себя к гильотине. Так было всю её жизнь. Ведь Гермиона Грейнджер никогда не выбирала простых путей.       — Малфой, — хрипло, тихо, надрывно.       Она снова закусила губу, тяжело дыша, и смотрела на подругу. Слёзы появились даже у Джиневры. Той самой девочки, которая всегда была сильной духом, не боялась трудностей и уж точно не была любительницей полить слёзы. Даже когда Гарри не отвечал ей взаимностью, и даже когда встречался с Чжоу. Но сейчас слёз не смогла сдержать и она.       Это действительно был почти смертный приговор. Ведь так легко сдерживать себя, отталкивать его, без этих порхающих в животе крылышек. Так легко твердить себе, что всё ради сына, пока мозг не разрывается от количества серотонина и эндорфина. Легко лгать себе, пока не признаешь правду.       Гермионе нравилось нарушать их запреты, ей нравилось это чувство полёта. Только падать ей не нравилось. А если они не найдут выход, она упадёт. Либо в день, когда осознает, что всё: шансов нет; либо в момент, когда он перестанет быть свободным, а безымянный палец его левой руки утяжелится.       Гриффиндорская храбрость, граничащая с безрассудством. Влюблённость по сути своей тоже безрассудство. И почему-то ей ещё никогда не хотелось так сильно ему поддаться, как сейчас.       Джинни притянула Гермиону к себе, заключая в объятия. Не такие, как были минутами ранее. Другие. Те, что тихо шепчут: «Ты не одна. Всё получится. Ты справишься. Всё будет хорошо».       Лживые и бесполезные фразы, ничего в себе не несущие. Им никто давно не верит, но каждый жаждет услышать. Будто от этой фразы рана перестанет кровоточить. Такие же бесполезные, как пластырь на открытый перелом, и такие же болезненные, как зелёнка на разбитую коленку.       Она не верила этим фразам, но от них действительно становилось легче. Она ведь уже падала и ничего. Жива. Может немного покалечена, но хотя бы всё ещё дышит.

***

      В доме стоял запах цитрусов, сладкой выпечки и травяного чая, когда раздался треск камина. Гермиона выглянула из кухни, раскрывая для сына объятия.       — Привет, мой милый, — она крепко прижимала мальчишку к себе, целуя его в плечо.       — Мамочка, я соскучился!       Маленькие ручки на шее позволили забыть на несколько минут о том, что за спиной сына стоял Малфой. Будто о нём можно было забыть.       — Иди мой руки, — отрывая от себя сына, произнесла Гермиона, — и пойдем есть твой любимый пирог.       — С апельсинами?       — С апельсинами, — она улыбнулась детскому восторгу сына.       Как хорошо быть ребёнком, так мало нужно для счастья.       — А папочка останется? — Эридан развернулся к Малфою. Гермиона даже не успела подумать о его отказе, как он уже согласно кивнул, не отводя от неё глаз. Она сглотнула.       Эридан тут же подпрыгнул на месте, хлопнув в ладоши и умчался в ванную.       — Ты же не любишь апельсины, — она не знала зачем сказала это, но хотелось начать говорить первой.       Надеялась, что он всё-таки уйдёт. Конечно, это была ложь. В её животе уже порхали её прекрасные ядовитые бабочки, размахивая крылышками, учащая её дыхание и пульс.       — Не люблю, — он сделал шаг вперёд, уменьшая расстояние между ними, она рефлекторно отступила, возвращая прежнее. На его губах заиграла усмешка. Другого он от неё и не ожидал. — Но знаешь, мне безумно нравится твой пирог с апельсинами. Я не могу не остаться.       Он сделал ещё шаг вперёд, а она попыталась сделать назад, но места больше не было. Стена. Господи, как тривиально. Она не могла на это попасться. Но попалась. Чувства лишают разума.       — Тогда я пойду приготовлю чай, — она повернулась к арке и уже приготовилась сделать шаг, когда перед самым её носом возникла мужская рука. Гермиона пискнула.       Ваниль и кедр.       Она глубоко вдохнула. Это не скрылось от Малфоя. Он наклонился к ней ближе, не отрывая взгляда от её перепуганных глаз.       — Вот ты и попалась, Грейнджер, — шёпотом. Так, будто знал все её секреты.       Но на самом деле не больше, чем просто игра. Кошки-мышки. Мышка в клетке. Точнее в лапах. Спасения не будет.       — Теперь ты мне скажешь, что это ты устроила и почему, — ей показалось или его голос прозвучал холоднее?       Наверное, нет. Ведь Малфой злился. Снова. Из-за неё. Опять.       — Я ничего не устроила, — голос дрогнул, но она сделала вид, что не заметила, — просто так будет лучше.       Драко раздраженно закатил глаза.       — Грейнджер, только не начинай…       — Я не начинаю, Малфой, — она уверенно подняла глаза, встречаясь с его, хоть это было и сложно. Он буквально облизывал её взглядом.       — Что случилось? — переставляя руку, почти касаясь её волос, щекоча кожу дыханием.       И так странно, но в одну секунду ей стало легче. Она почувствовала себя в безопасности, как всегда было, стоило ей только переступить камин в его квартире. Она даже не нуждалась в собственной волшебной палочке.       Как было раньше, когда Драко был с ней рядом.       — Я просто не справляюсь, — поджала губы, переводя взгляд на его.       — Не справляешься с чем, Грейнджер? — он был спокоен, но она слышала эти еле различимые нотки раздражения в его голосе.       Даже улыбнулась этому. По-настоящему.       — С чувствами, — правда сорвалась с языка слишком просто. Признаться Джинни и самой себе было в разы сложнее, чем Малфою. Поразительно.       — Грейнджер, я же сказал тебе… — голос Драко не звучал раздраженно или зло, скорее устало. Как звучит учитель, объясняя в сотый раз, почему в слове «хорошо» не пишется буквы «а».       Она перебила его. Необъяснимая особенность: ей нравилось его перебивать. Хотя может и не такая необъяснимая. Это не нравилось ему. А его раздражение всегда вызывало у неё приступы веселья.       Она подалась вперёд, впервые сама, приближаясь. И почти в самые губы произнесла:       — Малфой, ты так и не понял, — она посмотрела ему в глаза, расслабленно навалившись на стену. — Я не справляюсь со своими чувствами.