Непреложный обет

      Не один автор писал известное выражение «море волнуется». Наверное, их было не меньше сотни. А кто-то говорит, что оно бушует. Удивительное явление природы, которое все называют так по-разному. Волнуется. Оно разбивает волны о скалы, беспощадно выкидывает морскую пену на сушу, где её ждёт неминуемая смерть. Уничтожает самого себя. Но это всегда так красиво, так чарующе. Это буквально смерть и она прекрасна.       Но что, когда волнуется человек? Что выступает в роли волн? Душа? А в роли пены? Может быть сердце? Так ли это красиво, когда разбивается душа? Отчаянно кричит и рвётся наружу, а сердце пытается пробить рёбра. Поразительное явление. Ни одна метафора не опишет этих ощущений, не передаст. Просто не справится с наплывом этих чувств.       Это не как море. Даже близко нет. Это шторм внутри. Разрушающий, не щадящий, не оставляющий после себя ничего. А снаружи непроницаемая маска. Холодный взгляд и ни единого дрогнувшего мускула на лице. Полное отсутствие даже лёгкой дрожи, пока пальцы продевают жемчужные пуговицы в петельки, застёгивая на груди рубашку молочного цвета.       Ему никогда не нравился этот оттенок белого. Он был грязным, ничуть не привлекательным. А сейчас он надевал рубашку молочного цвета. Иронично и, наверное, даже саркастично, но так было нужно. Это был не его выбор. Он не хотел ни этой рубашки, ни этого дня, ни этих мыслей. Ничего, пожалуй. Кроме… в общем-то это уже не имело никакого значения.       Её платье тоже было молочного цвета. Он не должен был этого знать. Не должен был, но знал. Пэнси рассказала. Пришла прошлым утром, не постучавшись вошла в комнату, раздёрнула шторы и стянула с него одеяло. Было всё равно. Драко молча перевернулся на другой бок, ложась лицом в противоположную сторону от подруги. Не хотелось ничего слышать и ни с кем говорить. А она так нагло и беззастенчиво врывалась в его личное пространство, нарушая все границы морали и нормы приличия. Волшебник почувствовал, как рядом с ним прогнулся матрац, а на его плечо легла маленькая тёплая ладонь.

***

      — Драко, — ответа не последовало. — Слушай, ты не можешь прятаться под одеялом, словно пятнадцатилетняя школьница, и избегать весь мир.       — Я не избегаю, — буркнул он себе под нос, даже не повернувшись.       — А что ты делаешь? С кем ты пообщался за эту неделю? — Драко открыл рот, чтобы ответить. — Твой сын не в счёт.       Малфой промолчал. Ему действительно нечего было ответить. С возвращения в Лондон он ни с кем не общался, закрывался в своей комнате Мэнора и каждый день выбирался к Грейнджер, чтобы провести время с Эриданом. Он не жил в Мэноре с окончания войны, перебрался в квартиру сразу после освобождения из Азкабана и умчался в Хогвартс. Наведывался в поместье только для того, чтобы проведывать мать и никогда не проходил дальше гостиной, а с возвращением отца — дальше его кабинета.       — Вы говорили с ней? — голос Пэнси разрезал образовавшуюся тишину, а Малфой на секунду обернулся и только кивнул. — И что? — бывший слизеринец промолчал. — Салазар, Драко, не заставляй меня вытягивать из тебя каждое слово!       — Ты получала письмо об отмене? — девушка отрицательно покачала головой, прикусив щёку изнутри. — Тогда какой смысл спрашивать?       — Драко, — девушка еле слышно протянула имя друга, но тот лишь дёрнул плечом.       Пэнси встала с кровати и пошла в сторону двери. Малфой слышал, как тяжело вздохнула Паркинсон, и чувствовал её взгляд на своей коже. Но ему действительно было всё равно. Он прислушивался к стуку её каблуков о паркетное покрытие, и в какой-то момент следующего шага не произошло, но Драко знал, что Пэнси всё ещё в комнате. Он приподнял голову, находя её глазами: подруга стояла у шкафа, на дверце которого висели чёрный костюм и рубашка молочного цвета. Малфой увидел его впервые, и он даже не знал, кто его принёс. Наверное, это были домовики.       — Её платье такого же цвета, — девушка провела рукой по воротнику рубашки, слегка повернувшись к Малфою лицом. — Он красивый.       Драко встретился с Пэнси глазами, отвечая:       — Да, отвратительный, — хмыкнул Малфой, хватаясь за одеяло и натягивая его повыше, до самого подбородка.       Паркинсон посмотрела на него взглядом полным сожаления и печально улыбнулась. В следующее мгновение она снова подошла к кровати, садясь рядом с другом, но уже с другой стороны, оказываясь к нему лицом. Он хотел от неё отвернуться, но Пэнси успела его остановить, положив руку на плечо, несильно сжав его.       — Послушай, я понимаю каково тебе сейчас, и каково сейчас Грейнджер. Но это не конец света. Драко, жизнь не заканчивается, — он скептически на неё посмотрел. — Да, Малфой! Представляешь? Если всё идёт не по плану, это ещё не означает крах. Сейчас тебе обидно и больно, но это не продлится вечно. Я не знаю Асторию, как её знаешь ты, но она может сделать тебя счастливым. И не кривись, пожалуйста, — он слышал в её голосе невыплаканные слёзы, которых не было на лице, и это лишь подтверждало то, что Пэнси и сама поступает себе наперекор. Она всё ещё не отпустила. — Вы должны друг друга отпустить, чтобы стать наконец-то счастливыми.

***

      Пэнси вышла из комнаты, так и не получив никакого ответа, не услышав никакой реакции. Дверь за ней закрылась с лёгким стуком, так непривычно для импульсивной слизеринки. Сейчас он стоял в комнате совершенно один, одетый в чёрные брюки и белую рубашку грязного оттенка. Все считали его тёплым, этот оттенок. Но он таким не был. Не для Драко. Гринграсс словно пыталась создать видимость хорошей погоды, будто бы там, за несколько десятков метров от поместья, где перестаёт ощущаться магия, не льёт дождь, затапливая улицы. Будто бы там не было холодного ветра, гнущего деревья. Будто бы ничего не существовало за пределами поместья, где собирались сотни гостей, где не было ни ветра, ни дождя.       Драко смотрел в окно, наблюдая, как прибывшие гости проходят из дома по тропинке под навес. Тоже белый. Его ещё никогда так не раздражал белый цвет. Уже завтра он будет его ненавидеть. Люди, улыбаясь, проходили под навес, общаясь между собой, они оценивали окружающую их обстановку, обсуждали. Событие. Счастливый день. Малфой навсегда перечеркнёт его в своём календаре.       Перевёл взгляд на стол: рядом, на спинке кресла, лежал пиджак, а на столешнице лежала маленькая бутоньерка. Лилии. Они ему тоже никогда не нравились. Слишком резкий запах, который раздражает слизистую носа. Драко знал, что внизу всё пестрит лилиями разных оттенков белого, из них составлена не одна композиция. Он знал, и это было ещё одной причиной, почему он не хотел спускаться. Одной из множества.       Если бы сейчас кто-то попросил Малфоя назвать одну причину, почему он не хочет спуститься — он назвал бы, как минимум, сто. Сложно сказать, насколько эти причины были бы нереальны и абсурдны. Глупы в своём существовании, но они бы были и значили бы для Драко слишком много. Но главным было не это. Главным было то, что все эти причины были. Только Малфой не мог себе позволить не спуститься. Не мог.       Снова посмотрел в окно. Найти маленькую фигурку в светло-голубом платье было несложно. Это было самой лёгкой задачей на сегодняшний день: отыскивать её в толпе за пару секунд несколько десятков раз каждые пятнадцать минут. Это было что-то необъяснимое. Что-то, к чему его тянуло, не давало покоя: искать её и находить, наблюдать за тем, как она со всеми общается, как старательно улыбается и постоянно что-то говорит своим друзьям, которые постоянно что-то спрашивают. Он знал что. Потому что Пэнси и Блейз спросили его за утро несчётное количество раз, пока он не выпер их из своей комнаты.       Как ты?       Ты в порядке?       Точно нормально?       Он выдавливал из себя улыбку и говорил, что всё отлично. Смешно. Ни капельки. Хотелось рвать. Мебель, одежду, волосы, собственную кожу. Внутри действительно бушевало настоящее море. Шторм. Малфой не умирал, и его мир не рушился. Он просто переставал существовать. Становился не его. И вот это его убивало. Напрочь. Не оставляя после себя ничего. Пустоту и только.

***

      — Драко, а вы обсуждали, что будет после? Ну, если ничего не выйдет? — Забини смотрел на Драко с прищуром, ожидая ответа.       Малфой не придал вопросу ни одной лишней мысли и ответил максимально честно:       — Я женюсь на Астории, — Драко отпил из стакана.       Они собрались с Блейзом вдвоём за бутылкой крепкого алкоголя. Совместные тусовки с героями, конечно, были хороши, но иногда хотелось чего-то более привычного и правильного, более естественного. И этим чем-то были встречи с Блейзом. Они случались реже, чем встречи с бывшими гриффиндорцами, но были не менее ценны.       Блейз смотрел с непониманием, будто ожидал продолжения. Драко вопросительно выгнул бровь.       — А Грейнджер? — голос Забини не был издевательским, он был обычным. Будничным. Он просто спрашивал, без задних мыслей.       А у Драко выбило весь воздух из лёгких. И казалось, что на него снова наслали Сектумсемпру. Он ощущал на своей коже холодную воду и чувствовал холод, какого, наверное, не было даже в Антарктике. Ему казалось, что кровь снова покидает его через порезы на груди. Только в этот раз они не были ровными полосами, они были рваными ранами. Он смотрел на Забини — своего лучшего друга, — которого знал всю свою жизнь, и не видел, не узнавал. Он и себя бы не узнал сейчас. Бледный, с большими, полными ужаса глазами, почти не дышащий. Понимание затапливало, но не лишало рассудка. Обостряло. Делало чётче и ярче, чтобы он не пропустил ни одной детали. Чтобы видел каждую трещинку, каждую пылинку в солнечном свете.       Они ни разу не обсуждали её личную жизнь. Ни прошлую, ни будущую. Он верил, что сейчас у неё никого не было. Не могло быть. Не имело права. Просто не должно было быть.       Но у тебя есть Астория, так почему не может быть кого-то у Грейнджер?       Потому что она моя.       Она всегда была его. Каждую секунду своего существования. Каждый её вдох и выдох. Каждый чёртов день. Каждое мгновение вместе и по отдельности. Грейнджер была его с тех самых пор, как он поцеловал её. С той просьбы поцеловать её. С того момента, когда она ворвалась посреди ночи зарёванная в мужской туалет. Вся его.       И она просто не могла быть чьей-то ещё.       — Мерлин, Драко, только не говори мне, что ты даже не подумал о том, что у неё тоже может быть личная жизнь? — теперь голос Забини звучал по-настоящему удивлённым. Но ни грамма насмешки.       Но Драко молчал. Ему нечего было сказать. Потому что он не думал об этом и не хотел думать.       — Ты же в тот раз спрашивал меня о ком-то? Когда мы были у неё, — мулат убрал свой стакан и подошёл к другу.       Спрашивал. Она тогда сказала, что может быть не одна, и Малфой просто заволновался. Приревновал. Это эмоция. Яркая и прижигающая. И только. Он ведь никого не видел, ни о ком не слышал. Никто и никогда не обсуждал её личную жизнь всерьёз.       Сейчас тоже никого не было. Наверное, не было. Но он не ревновал. Кровь не кипела в жилах, не бурлила, не жгла, и сердце не билось в бешеном ритме. Оно вообще замерло, и кровь застыла. Он не был в Антарктике — он был Антарктикой. А ведь Малфой всего на секунду позволил себе представить, что его кареглазый мир больше не его. Чужие руки на её тонкой талии, чужие пальцы в её кудрях, чужие губы на её коже. И ему захотелось спалить всю Вселенную к чертям.       Малфой посмотрел на друга.       — Мы обязаны найти выход.

***

      И сейчас, наблюдая за ней через окно, Драко мысленно сжигал каждого, кто слишком долго ей улыбался, каждого, кто чересчур долго касался её ладони, каждого, кто прижимал её слишком близко при объятиях. Малфой готов был расчленить каждого. И себя, пожалуй, первым.       Потому что ему не было доступно ничего из этого. Больше нет. С этого самого дня.       Гермиона была красивой, с этим не мог поспорить никто. Ей безумно шло это светло-голубое платье. Как на четвёртом курсе её мантия, которая свела всех с ума. Точнее нет. С ума свела всех Грейнджер. Драко тогда не понимал — не признавал — что она была самой красивой. Теперь она стала старше, мантия сменилась платьем, край которого ласкал её колени, а длинные рукава нежно обнимали руки до самых запястий. Никаких лишних украшений, только маленькая жемчужина, затерявшаяся в ямке между ключиц. Её волосы были собраны в низкий пучок, а непослушные пряди всё время выбивались и лезли ей в лицо. Она злилась, Драко определил это по нахмуренным бровям и резким движениям руками, когда Грейнджер поправляла причёску. В руках была только маленькая сумочка и ничего больше. Ни одного цветочка.       Всё было неправильным.       В её руках не должно быть сумки. Пальцы должны сжимать стебли свежих цветов. И в причёске должны быть цветы. Их должно быть много. Потому что Гермиона любит цветы. И платье не должно быть таким. Оно должно быть белым. Пусть даже если молочного оттенка. И пусть в руках будут вонючие лилии. Только пусть она не стоит среди гостей. Пусть она ждёт своей минуты в комнате. Пусть все взгляды будут устремлены на неё, чтобы каждый знал, что она его. И только. Что Грейнджер больше не Грейнджер. Она, чёрт возьми, Малфой.       Драко резко развернулся, отпинывая от себя кресло, на котором по-прежнему лежал чёрный пиджак. Бутоньерка улетела куда-то в сторону, а по всей комнате разнёсся звук битого стекла. Стоящий рядом маленький столик тоже отлетел в сторону, оставляя вмятину в стене.       Повернулся обратно, впиваясь пальцами в подоконник, пока не начали белеть костяшки. Испачкал кровью белоснежную поверхность подоконника. Даже не заметил, когда порезался. Наверное, когда разбил вазу. Или что это было? Белый и красный. Так значительно лучше. Так не тошнит от этой грязной белизны.       Секунда. Ему нужна одна секунда, чтобы найти её в цветастой толпе гостей. Стоит рядом с его отцом, улыбается. Своей самой прекрасной улыбкой. Ядовитой, буквально кричащей о её ненависти. Он видел такую. Тогда, в самый прекрасный день его жизни. Когда все семейные принципы полетели в тартарары. Когда Драко Люциус Малфой впервые поцеловал грязнокровку. И какую? Лучшую подругу знаменитого Гарри Поттера. Гриффиндорскую заучку.       Самую прекрасную девушку в его жизни.

***

      — Ох, вы только посмотрите, грязнокровка опять шляется по ночам! — Малфой вальяжно развалился на подоконнике мужского туалета. — А женские комнаты тебя не устраивают, Грейнджер?       — Заткнись, Малфой, — Гермиона зло прищурилась, шикнув на слизеринца. — Там Филч ходит.       — О, ну конечно, наша гриффиндорская заучка беспокоится о своей святости, — Драко громко захохотал. — Брось, Грейнджер, в это давно никто не верит.       — Придурок, — подойдя к нему, Гермиона прошептала, всё ещё прислушиваясь к звукам из коридора, — ты можешь заткнуться хоть на секунду?       — Грязнокровка в туалете! — Малфой соскочил на пол, громко крича.       — Замолчи, гадкий хорёк! — Гермиона шипела на слизеринца, как настоящая змея.       Быстрым движением руки она вытянула из кармана палочку и наложила на своего вынужденного компаньона Силенцио. Но этим она только сильнее разозлила юношу, Драко достал свою палочку, снял с себя заклятие немоты и шагнул в сторону притихшей Гермионы. Это напоминало игру в кошки-мышки. Только вот они каждый раз менялись ролями. И никто не знал, кто окажется в ловушке через минуту.       — Ты решила поколдовать, поганая грязнокровка? — Драко максимально приблизился к перепуганной гриффиндорке, направляя свою палочку прямо ей в лицо. — Может, ты хочешь вернуть себе свои чудесные зубы? М? Или мне быть более оригинальным? Как думаешь?       — Малфой, — Гермиона сделала шаг назад.       — Может мне наложить на тебя Империо? — Гермиона вздрогнула, и Малфой это заметил. — О, тебе тоже нравится эта идея? Ты только представь, что я могу тебе внушить.       — Малфой, — голос Грейнджер охрип от волнения. — Ты не посмеешь.       — Думаешь?       — Да, — ведьма вздёрнула подбородок. — Потому что ты всего лишь жалкий трусливый мальчишка!       — Ты перепутала меня со своими недалёкими дружками, Грейнджер, — Драко усмехнулся.       — Это ты перепутал моих друзей со своими прихвостнями, Малфой!       — Удивлён, что у тебя вообще есть друзья, грязнокровки же бракованные. Не уверен, что вы вообще что-то чувствуете, — он убрал свою палочку, заметно расслабившись.       Их стычки происходили каждый день. Они уже не удивляли. Он каждый день называл её грязнокровкой и бросался колкими фразами, Грейнджер каждый день называла его хорьком и пыталась задеть за живое.       Но сегодня он впервые сказал ей что-то новое. Что она не способна чувствовать. И это была самая откровенная ложь из его уст. Потому что её раздражение он всегда чувствовал физически. Оно искрилось вокруг них особым типом магии. Прямо как сейчас.       Грейнджер улыбнулась. Впервые ему улыбнулась. Не усмехнулась, не оскалилась, а просто улыбнулась. Но, Мерлин, если бы Драко мог, он захлебнулся бы в яде, сочившемся из этой улыбки. Лучше бы она просто ударила. Потому что это было уже не раздражение. Это было нечто более мощное. Более правдивое. Честное. Настоящее. Холодное, как сталь. Настолько ледяное, что обжигало. Жгло его кожу. Потому что её магия опять искрилась. По-новому.       И ему это совершенно точно не нравилось.       Ненависть Гермионы наполняла собой молекулы кислорода, проникая в его лёгкие.       Она открыла рот, чтобы сказать. Было неважно что, потому что в следующее мгновение маленькое тело было впечатано в его грудь. Длинные пальцы зарывались в растрёпанные волосы. А на губах остывал горячий поцелуй.       Её губы были мягкими и податливыми. Её язык был горячим и влажным. И внутри него всё переворачивалось. Искрилась уже его магия. Потому что из груди Грейнджер вырвался еле слышный всхлип, когда он слегка прикусил её нижнюю губу.       Он молил Мерлина, чтобы она его оттолкнула, пока прижимал её ближе.       Он требовал у Салазара, чтобы она его ударила, когда её маленькая ладошка скользила по его щеке, задевая ухо и зарываясь в волосы.       Он готов был пасть на колени перед Волдемортом, чтобы метка на левом предплечье начала гореть адским пламенем, когда Грейнджер льнула к нему ещё ближе.       Ближе уже было некуда. Она была под кожей.       Он никого не просил, когда её ноготки впивались в кожу шеи под ухом, царапая. Он прижимал её ещё ближе. Делал поцелуй ещё глубже. Желал сделать её всхлип громче.       Таким же громким, как звук ударяемой волшебной палочки о каменный пол.       Секунда, и губы не касаются губ. Ещё одна, и руки не касаются бархатной кожи. Другая, и на шее нет холодных пальцев. Ещё, и шаг назад. Ещё одна, и глаза в глаза. Серые и карие. Другая, и эхо от закрывшейся двери бьёт по черепной коробке.       С Грейнджер всё измерялось в секундах.       Потому что именно так тянется вечность.       Слишком быстро, чтобы запомнить, и слишком медленно, чтобы понять.

***

      Гермиону тошнило. Голова кружилась, и ей казалось, что в следующее мгновение она просто упадёт. Вокруг было слишком много людей, а платье в груди оказалось слишком узким. Всё было не таким. Ей резало нос от резкого запаха лилий. Как можно было украсить место церемонии такими неоднозначными цветами? Гермиона бы никогда так не сделала. Она уверена в этом. У неё были бы гортензии или пионы. И не только белые. Может, нежно-розовые или светло-голубые. Любые, только бы не так много белого.       Кажется, её тошнило от количества белого.       Гарри, Рон и Джинни всё время спрашивали её о самочувствии и настроении. Словно думали, что рано или поздно она скажет правду. Не скажет. И не сказала бы ни при каких обстоятельствах. Потому что это слишком личное, слишком её.       Стоило друзьям отойти, как её окружали незнакомые люди, которых всё ещё интересовало её внезапное исчезновение пять лет назад. Это ведь ничего не меняло. Её исчезновение. Ничья жизнь от этого не стала хуже. Все продолжали жить так, словно её никогда и не было, вспоминая только, когда эту тему поднимала Скитер.       Они были на улице, но Гермионе было душно. Ей не хватало воздуха, и она не знала точной причины: узкое платье или большое количество людей. На её свадьбе ни за что не будет много людей. Ни при каких обстоятельствах. Только самые близкие.       Она кружила между всеми этими волшебниками, которые оценивали всё, что их окружало. Интерьер, декор, людей. Некоторые кривились, когда им что-то приходилось не по вкусу. Они будто бы пришли не на свадьбу, а на выставку. Все постоянно говорили, шептались, смеялись, отчего голова Гермионы начинала жутко болеть. На неё давило абсолютно всё.       Ей всё время казалось, что на неё кто-то смотрит. Она оборачивалась, скользила глазами по всем гостям, но не встречала пристальных взглядов. И это её раздражало. Она никак не могла взять под контроль свои эмоции. Пульс зашкаливал, и она правда была готова упасть.       Официанты разносили напитки, Грейнджер судорожно хваталась за ножку бокала с шампанским и не могла сделать и глотка. В горле стоял непроходимый ком, от которого всё першило, и на глаза накатывались слёзы. Она поднимала глаза вверх, смаргивала лишнюю жидкость и снова натягивала на лицо улыбку и радость.       У неё уже сводило скулы.       Карие глаза остановились на небольшой арке, украшенной большим количеством ленточек молочного цвета и лилий. В глазах рябило, но она продолжала смотреть. До конца оставалось совсем немного. Считанные мгновения. До её личного конца.       И так решила она.

***

      — Мам, а почему папа сегодня не пришёл? — Эридан смотрел на девушку полузакрытыми глазами. — Он же обещал.       — Милый, папа просто не смог прийти, — она сглатывала комок слёз, улыбаясь сыну.       У папы завтра свадьба, дорогой.       — Но он же придёт потом? Да? — серые глаза сына резали Гермиону без анестезии. — Вы с папой изменились после нашего путешествия. Тот дядя сделал что-то нехорошее?       Грейнджер обняла Эридана, крепко зажмуриваясь.       — Нет, милый, просто мы с папой не смогли разрушить наше заклинание, — голос дрожал.       — Но вы же с папой любите друг друга, — мальчик старался отодвинуться, чтобы заглянуть в глаза матери, но Гермиона не могла позволить ему увидеть эти солёные дорожки на её щеках.       — Мы любим тебя, милый, — она поцеловала сына в макушку. — А теперь спи, завтра тебя в гости ждут бабушка с дедушкой.       — Элли и Том?       — Да, милый. Всё, спи.       Грейнджер поднялась с кровати и вышла за дверь на негнущихся ногах. Её всю трясло, и она никак не могла это остановить. Но стоило дверям закрыться, как Гермиона оказалась на полу. Слёзы непроизвольно текли из глаз, пока она закусывала губу, чтобы не издать ни звука.       Треск камина, раздавшийся через несколько минут, заставил её подняться на ноги, стереть слёзы и спуститься в гостиную. Чтобы она утонула в собственной боли.       Драко стоял перед ней, засунув руки в карманы брюк. Не улыбался, ничего не говорил. Просто стоял и смотрел на неё. Под его глазами залегли заметные тени, а губы были потресканы. Она не обращала на это внимания, стараясь его избегать. Как сбежала из Эдинбурга. Молча, не оставив записки, просто забрав сына.       Они стояли на расстоянии полутора метров друг от друга. Но этого было достаточно, чтобы чувствовать его запах и видеть мятую рубашку. Он не особо готовился к этой встрече. Как если бы она была спонтанной.       — Эридан ждал тебя, — голос тоже дрожал.       — Я извинюсь перед ним потом, — он сделал полшага вперёд. — Давай проведём вечер вместе?       — Прощаться будет больно, — Гермиона постаралась улыбнуться.       Только бы не заплакать. Не сейчас. Не перед ним.       — Как будто сейчас как-то иначе, — она никогда не слышала в его голосе такого отчаяния.       Даже в ту минуту, когда они давали друг другу обет.       — Драко, почему всё так нечестно? — она тоже сделала шаг вперёд.       Снова близко. Достаточно для того, чтобы дышать его дыханием. Но всё равно недостаточно для неё.       — Наверное, мы украли слишком много возможностей.       — Это будет наш последний вечер, — он вопросительно выгнул бровь. — Ты женишься завтра. Больше никаких совместных завтраков и ужинов, никаких ночёвок. У тебя будет другая семья.       — Ты этого хочешь? — его голос заметно дрогнул.       Нет.       — Ты обещал мне, что если не получится найти выход — ты станешь с ней счастливым.       — Это будет завтра, — он наклонился к её лицу, — а сегодня ты моя.       И всегда буду.       Потому что никогда не смогу от тебя уйти.

***

      Через двадцать минут он станет мужем Астории. И больше никогда не будет её. Ни одной секунды. Ни одной маленькой вечности.       В голове всплывало множество моментов, связанных с ним. Воспоминания вспыхивали перед глазами маленькими вспышками. Все его фразы, все его почти касания. Незначительные детали. И внутри неё постоянно что-то обрывалось. Потому что вот он — шаг в пропасть. И все тросы давно были перерезаны.       — Ты уверена, что тебе не нравится?       — Это всё бы изменило, Грейнджер! Всё! Мы бы что-нибудь придумали! Поженились бы в конце концов! У нас был бы шанс всё исправить!       — Я ненавижу тебя, Грейнджер, — его голос звучал низко и спокойно, Малфой почти рычал ей эти слова в самые губы. Несколько миллиметров до касания. Он снова близко. Непозволительно близко. — Я ненавижу каждую секунду с тобой. И будь у меня возможность, я бы всё исправил, чтобы снова… не заболеть.       — Мама! — в кухню вбежал Эридан, прерывая размышления бывшей гриффиндорки. — Мама! Я поймал снитч! Сам! Представляешь? Поймал снитч! Мне папа помог!       Она разливала чай по чашкам, когда услышала смех сына сзади себя. Обернулась. Эридан лежал животом на руках Малфоя и изображал самолёт, пока бывший слизеринец лавировал сыном между предметами интерьера по направлению к кухне. Гермиона с помощью своей волшебной палочки отлевитировала чай на стол, а потом шепнула: «Акцио, камера». Через несколько мгновений в её руках лежал небольшой маггловский фотоаппарат. Она поднесла устройство к глазу, поймала в кадр двух блондинов и нажала на кнопку, запечатлевая момент навсегда.       — Чёрт, Грейнджер, — он максимально приблизился своим лицом к её. — Будь мы героями сказки, все наши проблемы решил бы всего один поцелуй.       — Давай потанцуем, Грейнджер.       — Грейнджер, — он протянул каждую гласную в её фамилии, наливая в кружки чай из заварочного чайника. — Спасибо, что напомнила мне то, какой чай я предпочитаю.       Вечером они оказались дома с кучей игрушек и большой охапкой воздушных шаров. Эридан настоял на просмотре мультика. Пока мужская часть компании готовила место для домашнего кинотеатра, Гермиона занималась приготовлением напитков и сладостей.       — Ты моё наказание, Грейнджер! Я не знаю за что, но ты — наказание. И появись у меня возможность прожить эту жизнь заново и избежать всех ошибок, я бы совершил каждую из них и, наверное, даже больше.       Обида и непонимание. Никакого безразличия. Глаза запекло. Драко достал из кармана палочку, взмахнул ей, произнося «Репаро». Ни один из них даже не посмотрел на то, как осколки становятся снова целым. Жаль с разбитым сердцем так не сделать. Ещё один взмах палочкой, и ваза снова на столе, наполненная фруктами.       — Я ненавижу чёртов гриффиндор с его замашками о спасении мира.       — Ты невыносима, Грейнджер! — Драко закатил глаза, а потом отстранился от девушки, улыбнувшись. — Значит, буду заходить через дверь.       — Не сейчас, — он наклонился к её волосам, глубоко вдохнув. — Я обожаю твой запах.       — Так ты хочешь, чтобы я называл тебя иначе? — его голос вновь превратился в патоку. — Гермиона.       — Сядь, пожалуйста, — он повторил губами путь своей руки, но в этот раз опаляя кожу дыханием. Ей было страшно просто дышать. Гермиона не знала, чего боится больше: что этот момент закончится, или что она просто потеряет контроль.       — Хочешь, посмотрим фильм или как это у вас называется? — Драко мотнул головой в сторону, где у Грейнджер стоял телевизор.       И ещё десятки его фраз.       В голове образовался вакуум. Гермионе казалось, что она падает. Бесконечно далеко, потому что никак не может достигнуть земли. И наконец-то уже разбиться.       Как же она устала. Она не вынесет всего этого. Просто не выдержит. В ней нет столько сил. Ей больно. Она не хочет всё это чувствовать. Потому что это ужасно. Ей страшно. Одиноко. И холодно. Ей снова больно и холодно. Только вот никто не кричит «Круцио», под спиной нет холодного камня, и кости не ломаются от мышечных спазмов.       Ей нужно уйти. Срочно. Как можно быстрее. Пока никто не вышел. Пока он не вышел.       Гермиона направилась в сторону поместья, чтобы воспользоваться камином и уйти домой. Закрыться в ванной и кричать от боли, раздирающей её душу. Только бы уйти.       Она сделала ещё шаг вперёд, и перед ней возник Люциус Малфой.       — Мисс Грейнджер, я хотел бы поговорить с вами пару минут, если вы не против, — мужчина учтиво улыбнулся, давая понять, что не позволит ей уйти.       Всё, чего ей хотелось — послать его. Пусть катится со своими разговорами. Только, пожалуйста, не трогайте её никто.       — Конечно, мистер Малфой, — выдавливает из себя улыбку.       Ей даже удалось заметить недовольный прищур на всегда сдержанном лице. Ему явно не понравилась её улыбка.       — Я хотел всего лишь вас поблагодарить, мисс Грейнджер, — Люциус кивнул мимо проходящему волшебнику, а потом снова вернул своё внимание собеседнице. — Вам удалось ничего не испортить.       Эта фраза лишила её всего. Потому что ей не удалось. Она всё испортила. Об этом говорили зелёные яблоки на её кухне. Те самые, что она покупает ради Малфоя. Об этом говорили дополнительные зубные щётки в их домах. И одежда, которой быть не должно.       И осознание этого затапливало Грейнджер с головой.       Не попрощавшись, она рванула к дверям, ведущим в поместье. Ей срочно нужно убираться отсюда. Пульс стучал в ушах, не давая здраво мыслить. Она даже не поняла, в какой момент перед ней оказался Гарри. Он что-то спрашивал, но она не могла выдавить из себя ни единого слова. Мир кружился. Плясал перед глазами разноцветными пятнами.       А Грейнджер хотелось выть. Громко, чтобы каждый слышал, насколько ей больно.       — Гермиона, всё в порядке? — Гарри сжал предплечья подруги.       — Да, мне просто нужно уйти, — она с большим трудом смогла сконцентрироваться на голосе друга. — Я себя переоценила.       Поттер понимающе кивнул, предлагая её проводить. Но ей никого не хотелось видеть. Она говорила что-то о том, что он не должен оставлять Джинни, а сама спешила поскорее убраться. Её колени подгибались, не давая ей шанса спокойно уйти. Ей срочно нужна опора.       Она чуть ли не вбежала в поместье, сбив по дороге официантку. Та тут же принялась извиняться и стремилась что-то исправить на платье Гермионы. Но самой Грейнджер хотелось только убраться.       Она еле переставляла ногами, добираясь до ближайшего поворота. Там оказалось пусто. Гермиона навалилась на стену, медленно скатываясь по ней. Виски сжимало невидимыми тисками. Она впивалась пальцами в колени, пытаясь унять дрожь. Ничего не выходило. Грейнджер даже не заметила раздавшегося рядом хлопка.       — Мисс себя нехорошо чувствует? — скрипучий голос привлёк её внимание. — Мисс нужна помощь?       Девушка подняла взгляд, узнавая домовика, что совсем недавно её опекал и опаивал зельями, когда она отравилась.       — Отто, — она чуть приподнялась, решаясь воспользоваться помощью эльфа, — отведи меня к Драко, пожалуйста.       Гермиона видела, как домовик старательно обдумывал её просьбу, но, видимо, что-то вспомнив, согласно кивнул и протянул ей морщинистую руку. Она не раздумывая вцепилась в ладонь эльфа. Он напоминал ей Добби. Такой же добрый и готовый всегда прийти на помощь. Это заставило её улыбнуться.       Через мгновение неприятных ощущений она оказалась перед деревянной дверью. Ничего примечательного. Обычная, без вычурных узоров и деталей. Когда она обернулась, чтобы поблагодарить Отто, его уже не было. Она коротко постучала и, не дожидаясь ответа, вошла.       В комнате царил настоящий хаос, в центре которого стоял Малфой. Он смотрел на неё из полуопущенных ресниц, сжимая кровоточащую ладонь. Гермиона приметила на столе его палочку и молча подошла взять её. После чего подошла к Драко.       — Вытяни ладонь, пожалуйста, — Грейнджер подняла глаза, сталкиваясь с Малфоем взглядами.       И отчего-то ей захотелось улыбнуться.       Драко молча протянул ей свою ладонь. Она осторожно взмахнула палочкой, произнося исцеляющее заклинание. Гермиона внимательно следила за тем, как стягивается его кожа.       — Почему ты здесь? — его голос был хриплым от долгого молчания.       — Мне нужно тебе кое-что сказать.       — Что-то важное? — она опустила глаза, не выдержав его пристального взгляда.       Сделала шаг назад. Призвала к себе его пиджак и бутоньерку.       — Надень, — она протянула верхнюю часть его костюма.       Он хмыкнул, но всё равно надел пиджак. Гермиона вернула прежнее расстояние, вставляя бутоньерку в петличку. Она изучала белые лепестки лилии, зная, что он смотрит. И зная, что их время на исходе. Снова отошла от него, возвращая палочку на место.       — Драко, я, наверное, сейчас всё испорчу, но я не могу позволить тебе жениться, не узнав кое-что важное.       Ведьма видела, как напряглись его плечи. Она улыбнулась этому его жесту. В её голове была только одна мысль. Одна фраза. Слова, которые они говорили друг другу прощаясь.       Глубоко вдохнула.       — Я так сильно люблю тебя.       И снова глаза в глаза.       Серые и карие.       Маленькая вечность, прежде чем она слышит ответ.       — Я сильнее.       Теперь всё действительно правильно. Она смогла полюбить его снова. Влюбиться по-новой и испытать с ним весь спектр эмоций. Не касаясь. Им не нужны были физические прикосновения. Они касались друг друга душами.       Гермиона развернулась, делая несколько шагов к двери. В глазах резко потемнело. Голова закружилась, а желудок скрутило в спазме. Колени подогнулись. Она сильно ударилась головой о пол. И последним, что она видела, был шаг Малфоя в её сторону, а затем он так же упал. А вокруг его правого запястья вились тонкие красные переплетения магии.

***

      Герои стояли своей привычной компанией, какой они обычно выбирались в Хогсмид: Гарри, Джинни, Рон и Блейз с Пэнси. Они о чём-то тихо переговаривались, иногда громко смеясь над нелепыми шутками Уизли. Никто из них не вспоминал о времени. Они все облегчённо выдохнули, когда Гермиона решила уйти. Друзья переживали за неё, но ей так действительно будет лучше.       — Блейз, — к ним подошла взволнованная миссис Малфой, — ты не видел Драко? Он давно должен был спуститься.       Мулат посмотрел на часы, а потом на Нарциссу.       — Его здесь ещё не было, — Забини переглянулся с друзьями, пытаясь найти в них поддержку.       Вся компания дружно закивала. Только вот от этого легче не стало.       В груди Гарри заплескалось знакомое волнение. Оно давно не давало о себе знать. С тех самых пор, когда Волдеморт пал. С того момента, как угроза перестала висеть над родными людьми.       — Миссис Малфой, а кто-нибудь уходил из поместья? — он почувствовал на своей руке железную хватку Джинни. И заметил, как напряглись все остальные.       Вопрос должен был звучать иначе. Ушла ли Гермиона?       — Нет, никто не уходил, — Нарцисса непонимающее смотрела на молодых волшебников. — Проблемы?       Все молчали, переваривая информацию. Первым в себя пришёл Рон.       — Срочно в комнату Малфоя!       Они кинулись всей компанией в сторону дома, врываясь в двери. Им были неважны опешившие лица гостей. Важно было только одно. Чтобы те двое не натворили глупостей.       Забини вырвался вперёд, ведя всех к спальне Малфоя. Они преодолели несколько этажей за пару минут и замерли перед дверью, тяжело дыша. Страх висел над ними густым туманом. Напевал свою кошмарную песню.       Пэнси толкнула дверь.       В метре друг от друга на полу лежали Малфой и Гермиона. Гарри тут же бросился к подруге. Впервые он молился. Его пальцы дрожали, пока он тянул их к шее Гермионы. Коснулся бархатистой кожи там, где должен был быть пульс. Посмотрел на жену, замечая за её спиной Нарциссу и Люциуса. Они выглядели как привидения. Почти прозрачные. Все смотрели в одну точку. В место, где сливались красные проволоки, тянущиеся от рук лежащих на полу волшебников.       И никто, кажется, не дышал.