Преданная

«Разрушь во мне то, что нуждается в разрушении»

      Мягкое солнце ласкало золотые колосья пшеницы, ветер играл с рыжими прядями её волос. Далия смеялась — легко, свободно, так, как уже давно не умела. Райнер шёл рядом, его пальцы нежно сплелись с её. Он что-то рассказывал, шутил, и она ловила себя на мысли: пусть этот момент длится вечно.       — Ты ведь всегда будешь со мной? — спросила она, обернувшись к нему.       Он улыбнулся — той самой, настоящей улыбкой, от которой сердце у неё всегда приятно сжималось.       — Всегда.       И вдруг… всё исчезло. Тёплое солнце сменилось серым небом, колосья почернели и осыпались прахом. Рука, державшая её, стала тяжёлой, нереальной. Она посмотрела на него и не узнала.       Кожа трескалась, исчезала, а под ней — броня. Панцирь. Янтарные глаза потускнели, став стеклянными. Перед ней больше не было Райнера. Перед ней возвышался Бронированный титан. Он поднял руку — ту самую, что минуту назад касалась её лица с такой нежностью, — и обрушил её на землю. Далия закричала, но звук будто захлебнулся в горле. Она падала, падала в пустоту, в одиночество, в предательство.       — Почему ты солгал… почему ты предал… почему ты — монстр? — голос внутри неё кричал, а она не могла проснуться.       И только когда панцирь треснул, и из его груди снова посмотрели глаза Райнера, — глаза, полные боли — она проснулась. С немым криком, застывшем на бледном лице. Игнорируя промокшую от холодного пота рубашку, Далия сжалась в комок, как ребёнок, прижимаясь к коленям, будто так можно было спрятаться от этого кошмара, от истины, которую она не могла принять.       Он всё ещё был внутри неё. И именно это пугало больше всего.       Грудь сжимало, будто кто-то вырвал из неё кусок, оставив зияющую пустоту. Она пыталась дышать ровно, но дыхание сбивалось, а в ушах до сих пор звенел голос Райнера — тёплый, родной, обманчивый. Сон был тем же, что и прошлой ночью. И позапрошлой. И неделю назад.       — «Прости меня, Далия…» — эхом отзывались его слова. Но как прощать того, кто раздавил всё, во что ты верила?       Она встала с койки, босиком прошла по ледяному полу комнаты, останавливаясь у окна. Тени от лунного света тянулись за ней, как напоминания. Вдали слышался вой ветра, гул ночного патруля и… её мысли, кричащие тишине.       — Почему ты солгал мне? — прошептала она, но ответа не было. И не будет.       Она зажала голову руками, будто могла вытолкнуть из неё образ его лица. Этого было слишком много. Её сердце рвалось на части от злости, боли и любви. Любви, которую не так легко убить даже после предательства.       Утро начиналось не с пробуждения, а с выныривания из тьмы, в которую совсем не хотелось возвращаться. Далия лежала, уставившись в потолок, не чувствуя тела, как будто оно было чужим. Пустым. Только мысли давили, как камни на груди.       «Вставай»       Мозг шептал неуверенно, устало. Тело не отвечало. Прошло, возможно, десять минут. А может, час. Всё сливалось в один вязкий, заторможенный поток.       Она медленно села, как на автомате. Натянула ту же рубашку, что висела с вечера — неважно. Ничего не важно. Ни одежда, ни время, ни день недели.       На умывальнике лежала зубная щетка.       «Сделай хоть это. Пожалуйста»       Она заставила себя взять её в руку, та дрожала. Щетина давила на дёсны — слишком сильно, слишком слабо — всё не так. Зеркало смотрело на неё безучастно — в нём была не она, только оболочка. Пустая.       Она прошла в столовую, села, посмотрела на хлеб. Потом на воду. Съесть что-то казалось подвигом, но организм требовал. Она медленно сделала глоток, откусила. Жевала долго, не чувствуя вкуса. Всё было механически. Без эмоций. Без желания. Без жизни.       Она не плакала. Слёз уже не было. Только бесконечный гул внутри головы и мысль: «Зачем?».       Но каждый день она всё же вставала. Чистила зубы. Ела. Одевалась. Делала вид, что живёт.       Потому что иначе — было страшно.       Потому что где-то глубоко оставалась слабая надежда: может, однажды станет легче. Может.       Время будто исчезло. Далия перестала его считать — дни сливались в одно неразличимое пятно. Она больше не открывала шторы. Свет раздражал, как будто пытался напомнить, что за пределами комнаты продолжается жизнь, в которой она больше не чувствовала себя живой.       Постель давно перестала быть местом отдыха — она лежала там, как в забвении, не двигаясь, не реагируя. Иногда кто-то стучал в дверь. Иногда что-то говорил. Но она не слышала слов — только шум, далекий и не имеющий к ней отношения. Куртка Разведкорпуса теперь валялась на полу, как напоминание о временах, когда у неё был выбор. Когда она верила, что защищает нечто настоящее.       Далия просыпалась от собственных стонов — не то от боли, не то от снов, которые становились всё реальнее, чем сама реальность. Она лежала на кровати, укрывшись одеялом с головой, будто могла спрятаться от мыслей. Но мысли не знали ни стен, ни плотной ткани.       Иногда в голову приходили образы из прошлого — не Райнер с Энни, нет, теперь они вытеснены. Приходили лица родителей. Отец с натруженными руками, мама с вечно обеспокоенными глазами, что всегда чувствовала, когда она врёт. Их не стало в Шиганшине, в ту чёрную, бесконечную ночь, когда Стена Мария пала. Она тогда была ещё ребенком, и как же ей хотелось всё изменить. Как же ей хотелось быть сильной.       А потом — брат. Слишком юный, слишком смелый. Он погиб в Тросте, спасая товарища. Кого же он тогда спас? Она кричала тогда, как будто можно было выкричать смерть. Словно крик способен воскресить.       Сейчас она молчала. Потому что уже не было сил кричать.       Она вспоминала, как брат смеялся. Как подшучивал над ней, держа в руке деревянный нож. Как уверял, что они будут жить лучше, что всё изменится, как только Стены станут безопасными. Его кольцо лежало где-то на тумбе, или, может, в ванной? Она не помнила.       С битвы прошел, кажется, месяц. Она поняла это по датам на бумагах, которые Эрвин то и дело просил ее передавать в другие подразделения и отряды. Отряд Леви, куда вошли все выходцы из 104-го набора, вместе с Ханджи укрылись в глуши, чтобы защитить Эрена и Кристу (которая оказалась Хисторией, но Далии не было до этого дела), однако Далия по приказу Эрвина осталась здесь, в главном штабе.       В штабе царила постоянная суета, и она в ней терялась, как капля в дожде. Она не говорила лишнего, не спорила, не смеялась. Только кивала и шла дальше, бережно сжимая в пальцах бумаги, документы, карты.       Эрвин знал. Он видел её глаза — пустые, потухшие, будто она ушла глубоко внутрь себя. Он долго не вмешивался, но в один из дней всё же сказал:       — Далия, ты передашь это Леви. Лично. Их отряд находится на юго-западе, я отметил место на карте.       Она молча кивнула и вышла.       Путь занял почти сутки. Далия ехала не спеша, будто надеялась, что её остановят. Что кто-то скажет: «Нет нужды. Вернись». Но никто не остановил, и она ехала дальше.       Леса становились гуще, небо — ниже. Мир был тих, как перед бурей, и это пугало сильнее, чем крики титанов. Она чувствовала себя чужой даже в природе — всё вокруг было живым, а она… нет.       Сверив маршрут с выданной картой, Далия вскоре вышла к неприметному домику на опушке. Привязав лошадь у изгороди неподалеку, она прошла чуть дальше, замечая возле склада знакомую фигуру.       — Ты опоздала на полдня, — тихо сказал Леви.       Далия отдала честь и протянула кожаную папку с бумагами.       — Приказ командора Эрвина. Документы для вас.       Он взял её. Несколько секунд — молчание. Потом:       — Ты давно не держала в руках клинок.       — Мне не нужно. Я в штабе. Работаю с бумагами.       — Похоже, не только руки заржавели, — сказал он, не глядя, спокойно перелистывая листы.       Он закрыл папку, вернул взгляд на неё. Глаза — стальные, пустые. Он видел. Он всегда видел.       — У тебя глаза, как у мертвого титана, — холодно бросил Леви. — Если не залечишь то, что причиняет тебе боль, так и будешь кровоточить на тех, кто тебя не ранил.       Она чуть дёрнулась, но ничего не сказала. Он не ждал ответа, просто развернулся и пошёл.       — Останься на ночь, — бросил он через плечо. — Иди поешь. Они будут рады.       Далия стояла, не двигаясь. Смотрела на то, как он исчезает в полутени склада, и только потом, медленно, будто спускаясь с большой высоты, развернулась в сторону домика.

***

      Лицо мальчишки, ещё слишком юного, с такими же, как у Далии, зелёными глазами, полными жизни. Он помнил, как тот прыгнул вперёд, оттолкнул его и крикнул: «Беги!».       И как в следующую секунду его просто не стало.       Жан проснулся в холодном поту. Пелена сна ещё не ушла, в ушах звенел крик Николаса, и он сидел на койке, уставившись в угол, будто мог увидеть там призрака. Сердце колотилось в груди, пересохшее горло не давало вдохнуть. Он провёл рукой по лицу, выдохнул и тихо пробормотал:       — Прости, малой…       Эти сны стали приходить часто. И с каждым разом — всё отчётливей. Как будто мир напоминал: ты жив, потому что кто-то умер.       Утро в лагере было обычным. Конни носился с тряпкой, пытаясь вытереть то, что сам же и пролил. Саша клянчила у Армина кусок лишнего пайка, а Микаса, несмотря на недавнюю травму, колола дрова. Сам Жан следил за картошкой на печи, напряжённо размешивая.       — Ты её пережаришь, — бросил Эрен, проходя мимо него с метлой в руках.       — Да иди ты, — фыркнул Жан, не отводя взгляда от котелка. — Не хочешь сгоревшую — готовь сам.       — Ты сегодня на взводе, — заметил Конни. — Опять кошмары?       Жан не ответил. Только пожал плечами.       Она появилась на пороге без предупреждения. Повисла тишина, все замерли, а потом…       — Далия?! — голос Конни разрезал утренний воздух.       — Да ну на… — Саша подскочила на ноги. — Это точно ты? Или я с голоду вижу галлюцинации?       Она не знала, как на них смотреть. Эти лица — такие знакомые и далёкие одновременно. Они смеялись. Жили. Ждали. А она…       — Я просто… принесла документы, — попыталась оправдаться она, но Саша уже обняла её, сильно и неожиданно.       — Ты как тень, — пробормотала она. — Далия, ты страшно выглядишь. Прости, но это правда.       — Мы думали, тебя просто не выпускают, — сказал Эрен, подходя ближе. — Или что ты не хочешь.       — А я знал, что ты появишься, — послышался голос чуть в стороне.       Марко. Он шёл медленно, здоровый глаз светился искренне, по-настоящему. И улыбался он не из вежливости, а с облегчением.       — Я знал. Просто… ждал.       Она кивнула. Сдержанно, как всегда. Но губы дрогнули, может быть, даже на долю секунды поднялись вверх.       — Идём к столу, — предложил Марко. — Жан там дежурный по кухне. Это надо видеть.       — Да иди ты, — отозвался Жан из-за котелка, но без злости.       Ребята проводили Уайли за стол и уселись вокруг. Марко сел напротив, взгляд его всё время был на ней. Жан принёс ей миску, и только когда она взяла в руки ложку, все немного выдохнули.       — Ты останешься хотя бы на вечер? — спросил Армин мягко.       Она опустила взгляд в дымящийся суп.       — Не знаю.       — Тогда просто побудь, — сказал Марко с улыбкой. — А там видно будет.       Слушая, как ребята рассказывают о буднях здесь, вдали от штаба, Далия бесшумно доела свою порцию. Впервые за долгое время она почувствовала вкус еды. Настоящий. Когда Эрен спросил, как обстоят дела в штабе, Далия лишь пожала плечами, размыто бросив короткое: «Никак».       После еды они предложили ей показать их жилище. Она лишь кивнула и послушно пошла за Сашей, Жаном и Конни. Они водили её по лагерю: показывали склад, где Саша хранила «секретные запасы», место, где Армин читал свои книги, и даже тренировочную поляну, где Жан и Конни один раз на спор чуть не сломали друг другу носы. Она слушала. Молча, но с лёгкой тенью улыбки. То, как они спорили, как смеялись, как говорили друг с другом — это казалось чем-то далеким, чужим, и в то же время… настоящим. В какой-то момент Жан заметил: она сжала пальцы, будто хотела удержать это чувство. Удержать жизнь.       Вечер спустился на лагерь мягко, с шелестом листвы и хрустом костра, в который Конни зачем-то запустил ещё одно бревно — «чтобы было романтичней», как он сказал, получив щелчок по лбу от Саши. Воздух был прохладный, но не колючий. Луна едва выглядывала из-за туч, и всё вокруг будто замерло в хрупком равновесии между тишиной и ожиданием.       Наблюдая, как товарищи возятся вокруг костра, Далия отчужденно сидела на лавочке неподалеку, не решаясь двинуться в их сторону. Одна ее часть рвалась туда — к ним, к жизни. Другая же приказывала оставаться в стороне, опасаясь, что и они рано или поздно причинят ей боль.       — Пройдемся? — голос Марко заставил ее слегка дернуться от неожиданности.       Будто взвешивая решение, она взглянула сначала на его повязку, а после на здоровый глаз. Поджав губы, она молча кивнула и поднялась на ноги. Марко улыбнулся и, помахав ребятам у костра, мол, мы скоро, накинул на ее плечи форменный плащ.       Они шли в тишине, медленно, будто каждый шаг давался Далии через усилие. Слышался только мягкий скрип травы под ногами да далёкий смех товарищей. Далия сжала пальцы на рукаве своей куртки, подбирая слова. Она не умела говорить о чувствах — никогда не умела — и теперь тишина давила так, что хотелось сделать хоть что-то.       — А твой глаз… — начала она неловко, не глядя на Марко. — Повязка сильно мешает?       Он чуть усмехнулся, но не весело.       — Иногда. Особенно когда темно. Ориентироваться сложнее, — он помолчал, словно давая ей время перевести дух, а потом добавил: — Но я справляюсь. Привыкаю.       Уайли кивнула, как будто кивок мог заглушить глухую боль в груди. Это был её способ — хвататься за факты, за детали, за что угодно, лишь бы не провалиться в собственные мысли. Но мысли всё равно догоняли.       — В штабе… — произнесла она вдруг. Голос был тихим, натянутым, словно струнка на грани срыва. — Пусто.       Марко посмотрел на неё с осторожностью, но не перебил. Далия запустила руку в волосы, нервно теребя выбившуюся прядь.       — Когда всё произошло… — она замолчала, подбирая слова, потому что каждое из них царапало горло. — После Энни. После Райнера… Я старалась. Правда. Делала вид, что всё в порядке. Выполняла приказы, передавала документы, работала. Но…       Она вцепилась в запястье, будто пыталась физически удержать то, что рвалось наружу.       — Но было так… пусто. Словно меня кто-то вывернул наизнанку и оставил смотреть на обломки. Штаб… казался огромной мёртвой клеткой. А я… — она выдохнула дрожащим полусмехом-полусхлипом. — …я была как призрак. Бродила по коридорам и всё ждала, что вот-вот кто-то вернётся. Что я услышу их голоса, что увижу кого-нибудь из вас…       Она замолчала, задыхаясь. Марко стоял рядом, не двигаясь. Просто был здесь. Слышал её, не отворачивался. И только потом осторожно, чтобы не спугнуть эту хрупкую, кровоточащую откровенность, сказал:       — Прости…       Она вперила в него непонимающий взгляд. Марко неуверенно прочистил горло и продолжил:       — Прости, что меня не было рядом. Я… столько раз просился в штаб, чтобы навестить тебя. Я знал, как тебе тяжело, и хотел быть рядом на случай, если тебе понадобится помощь.       Далия поджала губы и опустила глаза, обдумывая его слова. Марко сжал кулаки, будто набираясь смелости.       — Далия, — она обернулась на его зов, — если ты больше не сможешь идти сама, я понесу тебя на руках.       Далия застыла, будто слова Марко сбили её с места. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами — в них читалась и боль, и изумление, и что-то ещё… что-то слишком хрупкое, чтобы сразу назвать. На миг ей показалось, что ветер вокруг стих, лес задержал дыхание вместе с ней.       — Ты ведь знаешь, что я тяжёлая? — слабо пошутила она, почти шёпотом, будто боясь разрушить эту крошечную, неожиданную теплоту между ними.       Марко усмехнулся. Тихо, едва заметно, но в этой улыбке было столько жизни, сколько она давно не видела.       — Плевать, — ответил он серьёзно. — Хочешь — выругайся на меня. Хочешь — молчи. Плачь, если нужно, бей. Только не исчезай.       Он говорил это с такой спокойной уверенностью, будто это было самое естественное на свете. Далия почувствовала, как в груди начинает разгораться странное, болезненное тепло — оно жгло её изнутри, но не разрушало. Наоборот, будто заново склеивало разбитые кусочки.       Губы её дрогнули. Она попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого она просто шагнула вперёд и неуклюже, неловко обняла его. Марко сначала замер от неожиданности, а потом обнял её в ответ — крепко, бережно, так, как обнимают кого-то очень важного. Кого ни в коем случае нельзя потерять.       — Спасибо… — прошептала она ему в грудь. — Спасибо, Марко.       И на этот раз она не плакала. Просто стояла рядом, позволяя себе впервые за долгое время верить. Хоть чуть-чуть.       Они прошли ещё немного, пока, наконец, не остановились у одинокого дерева на краю лагеря. Ствол был старым, толстым, с корой, потрескавшейся от времени и ветров. Марко молча сел, прислонившись к нему спиной, и жестом пригласил Далию сесть рядом. Она нерешительно опустилась на землю, поджав под себя ноги. Молчание повисло между ними, но на этот раз оно не давило. Оно было тёплым, живым. Как укрытие от всего, что осталось позади.       Листья над головой тихо шептали в ночном ветре. Луна выглянула из-за тучи и скользнула светлым пятном по их лицам. Далия склонила голову к плечу, глядя куда-то в тёмную траву перед собой. Было что-то правильное в этой тишине. В том, что рядом с ней был человек, который не требовал от неё слов.       — Марко… — вдруг начала она тихо, почти не веря, что говорит вслух.       Он повернул голову, внимательно глядя на неё единственным глазом.       — Я думала… — она сжала пальцы на коленях, — съездить в Джинай. На пару дней.       Марко медленно кивнул, поощряя её продолжить.       — Там… — она замялась. — Там живёт один мальчик, Томас, я спасла его в Тросте. Его забрала одинокая женщина, у которой погиб сын. Я… давно их не навещала.       — Прекрасная идея, — Бодт ободряюще улыбнулся, заставив Уайли приподнять уголки губ. — Я могу съездить с тобой, если хочешь. Навещу родителей заодно.       Далия сперва свела брови у переносицы, не понимая, о чем он, а после, будто вспомнив что-то, выдохнула:       — Точно… Ты ведь из Джиная.       Марко кивнул.       — Буду рада, — прошептала она, опуская взгляд. И Марко снова улыбнулся — так тепло и спокойно, что на секунду весь мир стал чуть менее страшным.       Они сидели молча, пока ночь не опустилась окончательно, пряча их под своим крылом. Позже, когда они вернулись в лагерь, он провёл её в гостиную, где уже сидели остальные. Кто-то успел перетащить туда подушки, одеяла, еду и даже потрепанные карты.       — Далия! — воскликнула Саша, таща её за руку. — Иди сюда, мы сейчас делимся самыми тупыми историями из детства! Микаса уже проиграла!       — Я не проигрывала, — тихо отозвалась та, но уголок губ всё же дрогнул.       Жан отодвинулся, уступая место на тахте между собой и Марко. Конни протянул ей кружку с чем-то тёплым. Армин, задумчиво щёлкая карандашом по своему блокноту, вдруг сказал:       — Мы как будто вернулись в кадетские времена.       — Да, только более сумасшедшие, — добавил Жан.       — Ага, особенно ты, — буркнула Саша, набивая рот печеньем.       — Я? Да ты вчера разговаривала с мышью!       — Она меня слушала!       Смех прокатился по комнате. Не громкий, не взрывной — а такой, который согревает. Он тонко вибрировал в деревянных стенах, в полутемных углах, в треске дров в камине. Далия сидела, слушая, как один за другим ребята рассказывают истории: о том, как Конни случайно заперся в курятнике на всю ночь, как Хистория, будучи маленькой, пыталась накормить кошку кашей с луком, как Армин упал с лестницы, читая книгу, и умудрился при этом её не уронить. Она не говорила, только слушала. Иногда — улыбалась, один раз даже засмеялась. И это был живой смех. Настоящий.       — Микаса, твоя очередь! — поторопил Конни, запихивая в рот ещё печенья.       Микаса чуть наклонила голову набок, словно задумавшись.       — Когда мы были маленькими, — начала она, глядя на пламя в камине, — Эрен решил, что сможет приручить дикого гуся.       — Что?! — поперхнулся Жан, тут же начав кашлять от смеха.       Эрен сразу напрягся и буркнул:       — Я был ребёнком!       Микаса продолжила так спокойно, словно читала из учебника:       — Он сказал, что если подкрасться к гусю очень медленно, с вытянутой рукой, он подумает, что это дружеский жест.       — И что случилось? — спросила Саша, широко раскрыв глаза.       — Гусь укусил его за палец, а потом погнался за ним через весь двор, — безэмоционально сообщила Микаса.       Комната взорвалась смехом.       — Великое приручение, ничего не скажешь, — язвительно протянул Жан. — Прямо стратег номер один!       Эрен фыркнул, скрестив руки на груди:       — Ну хоть я не падал в яму, выкопанную для туалета, как кое-кто!       Жан, который уже было собрался отпустить ещё одну колкость, вдруг замер, заметив, как Марко, сидевший рядом, прижал палец к губам.       — Тише, — шепнул он. — Посмотрите.       Все обернулись. Далия, всё ещё с кружкой в руках, незаметно для себя задремала, прислонившись плечом к Марко. На её лице впервые за долгое время не было ни напряжения, ни боли — только усталое, но мирное выражение. Шёпот прошёл по комнате, и кто-то осторожно накинул на неё одеяло. Саша тихонько заулыбалась, Армин закрыл блокнот. Конни попытался было снова что-то сказать, но Марко пригрозил ему пальцем, и тот смущённо замолчал.       И весь их маленький, тёплый, безумный мир на мгновение остановился, чтобы сохранить это хрупкое спокойствие хотя бы ещё чуть-чуть. Дрова в камине трещали, за окном пела ночная птица. А Далия, укрытая одеялом и окружённая друзьями, впервые за многие дни по-настоящему отдыхала.

***

      Далия проснулась от мягкого, непривычного ощущения — тишины. Не глухой, тяжёлой, как раньше, а лёгкой, едва заметной, как тонкий утренний туман. Она медленно открыла глаза. В углу камина тлели угли, а по комнате были раскиданы подушки и одеяла, под которыми тихо спали её товарищи. Тахта, на которой она устроилась вчера, приятно пружинила под ней. Пальцы всё ещё сжимали край одеяла. Она осторожно приподнялась, чтобы не разбудить никого рядом, и вдруг с изумлением поняла: ей удалось заснуть. Заснуть по-настоящему. Без обрывков кошмаров, без удушливой паники в груди, без мучительного ожидания беды. Некоторое время она просто сидела, ощущая, как её грудь свободно наполняется воздухом, не веря, что она, наконец, проснулась в спокойствии, а не с бешеным сердцем.       Рассвет только-только начинал пробиваться сквозь щели в ставнях. Осторожно ступая между спящих, Далия вышла из гостиной и направилась к умывальнику на заднем крыльце. Половицы под ногами едва поскрипывали, и весь дом словно дышал вместе с ней — медленно, спокойно. Она зачерпнула прохладной воды из кувшина, плеснула ею на лицо. Кожа зашевелилась от холодка, но бодрое покалывание только усилило давно забытое чувство лёгкости.       Когда она выпрямилась и отряхнула руки, рядом послышались шаги. Она повернулась и увидела Жана. Он выглядел так, словно не спал толком: волосы растрёпаны, глаза подёрнуты легкой тенью усталости. В руках он держал кружку, из которой ещё тонкой струйкой поднимался пар.       — Доброе утро, — негромко сказал он.       — Доброе, — ответила Далия чуть осипшим голосом.       Пару секунд они просто смотрели друг на друга. Потом, будто по негласной договоренности, вместе вышли на улицу. Воздух был сырой и чистый, пах влажной землёй и костровищем. Вдалеке слышались сонные крики птиц. Они шли по тропинке вдоль лагеря, не спеша. Первые лучи солнца только-только начинали разливать по небу блеклое золото.       Жан остановился у старого дерева, сделал глоток из кружки и вдруг произнёс:       — Я всё ещё виню себя.       Далия обернулась на него. Он смотрел в сторону, взгляд его был упрямо прикован к линии горизонта.       — За Ника, — продолжил Кирштайн хрипло. — Если бы я был внимательнее, быстрее… сильнее… может быть, он бы тогда…       Он оборвал себя, сжав пальцы вокруг кружки так сильно, что костяшки побелели. Далия молчала, порыв ветра растрепал её волосы.       — Жан, — тихо сказала она, — я никогда не винила тебя.       Он слабо усмехнулся, будто не веря.       — Правда, — твёрдо повторила она. — Николас… он сам сделал выбор. Он был таким. Он бы спас тебя снова, даже если бы знал, чем это закончится.       Жан наконец повернул к ней голову. В его взгляде всё ещё таилась вина, но в глубине мелькнула искорка благодарности. На мгновение между ними повисло молчание, но уже не тяжёлое, а наполненное чем-то другим. Принятием, может быть, пониманием. Над их головами громко каркнула ворона, нарушив тишину, и Жан фыркнул:       — Ладно, кажется, утро началось.       — И, похоже, не для всех оно будет добрым, — добавила Далия, кивая в сторону домика, где уже слышались чьи-то сонные ругательства.       Они обменялись короткими, тёплыми взглядами и неспешно пошли обратно, каждый неся в себе немного больше света, чем раньше.       После скромного завтрака — горячая каша и хлеб — лагерь начал постепенно оживать. Кто-то лениво уносил одеяла обратно на чердак, кто-то пытался расчистить угол от рассыпанных карт и пустых кружек. Жан, всё ещё немного смущённый своим ранним разговором с Далией, всё же подошёл к ней с кружкой горячего чая.       — На, — буркнул он, глядя в сторону, будто это был величайший подвиг. — А то замёрзнешь.       Далия приняла кружку обеими руками и сдержанно улыбнулась.       — Спасибо.       Тот только кивнул, быстро отступая обратно к остальным, как будто боялся, что кто-то заметит его доброту. И в этот момент в дверях появился Леви. Он окинул помещение ледяным взглядом, в котором смешались негодование и сдержанная усталость.       — Это что за свинарник? — его голос был не громким, но мгновенно привлёк к себе всеобщее внимание.       Саша судорожно спрятала за спину остатки печенья, Конни поспешно поднял с пола подушку.       — Все — за уборку, — коротко бросил Леви. — Немедленно.       На секунду повисла такая тишина, что было слышно, как мышь царапает где-то за стеной.       — Д-да, сэр! — хором выпалили солдаты и бросились приводить комнату в порядок.       Далия, всё ещё сидя с кружкой в руках, с лёгкой улыбкой наблюдала за этим почти комичным беспорядком: кто-то спотыкался, кто-то вытирал пыль рукавом, кто-то пытался одновременно собрать одеяла и подмести пол. Леви подошёл ближе к ней, держа в руках тонкую папку с документами.       — Отнесёшь это Эрвину, — спокойно сказал он, протягивая бумаги.       Далия осторожно взяла их, убирая во внутренний карман куртки. Леви уже собирался уйти, но вдруг задержал на ней взгляд. Он прищурился едва заметно, чуть склонив голову набок, как хищник, почувствовавший перемену.       — Что-то в тебе изменилось, — сказал он негромко. — Со вчерашнего вечера.       Далия подняла на него глаза. В её взгляде было всё: и утомлённая боль, и ещё зыбкая, но уже теплая надежда. Она не ответила словами, просто едва заметно кивнула, словно подтверждая это. Леви молча смотрел на неё ещё несколько секунд, а потом коротко кивнул в ответ:       — Так держать.       И ушёл, оставляя за собой тихий шелест бумаг и странное, лёгкое ощущение, будто внутри неё что-то наконец начало оживать.       Почти всё утро ребята суетились вокруг неё. Кто-то шутил, кто-то совал ей в руки половину пайка «на дорогу» (Саша, конечно), а кто-то просто молча обнимал на прощание.       — Ты скоро вернёшься? — спросил Армин, почесывая затылок.       — Надеюсь, — Далия слабо улыбнулась, ощущая, как где-то глубоко внутри это слово впервые за долгое время звучит с верой.       Марко, стоявший чуть в стороне, поймал её взгляд и кивнул, как бы говоря: «Мы здесь. Ждём». Она кивнула в ответ. Попрощавшись с товарищами, Далия вскочила в седло. Лошадь нетерпеливо фыркнула, будто разделяя её волнение. Слегка натянув поводья, она обернулась: ребята махали ей на прощание, кто-то пожелал удачной дороги. Она еле заметно улыбнулась и помахала им в ответ. Далия уехала под первыми лучами солнца, чувствуя, как ветер уносит остатки тяжести с её плеч.       Дорога до штаба заняла меньше времени, чем ожидалось. Лошадь уверенно выбивала копытами ритм по знакомой дороге, и впервые за долгое время её сердце не сжималось в панике, когда за поворотом вставали очертания каменных стен. Штаб встретил её привычной тишиной — тяжёлой, но уже не такой удушающей. Словно стены здесь всё ещё помнили боль, но теперь в ней было место и для жизни.       Далия пересекла длинный коридор и постучала в дверь кабинета Эрвина.       — Входите, — донёсся знакомый спокойный голос.       Она тихо вошла. Эрвин, подняв голову от стола, окинул её внимательным взглядом. И задержал этот взгляд чуть дольше, чем обычно.       — Ты выглядишь иначе, — сказал он спокойно, но с лёгкой улыбкой в уголках глаз. — Живее.       Далия слегка опустила голову, чувствуя, как щеки на мгновение вспыхнули теплом, и протянула ему документы.       — Завтра утром мы едем в Стохесс, — продолжил Эрвин, принимая папку. — К Дариусу Закклаю.       Зеленые глаза округлились от шока, она судорожно сглотнула, сжимая кулаки в гневе.       — Есть.

***

      Шиганшина встречала их тишиной. Солнце только начинало вставать, окрашивая опустевшие улицы в серо-золотистый свет. Вокруг стояли мёртвые дома — одни разрушенные, другие — целые, будто живые, но без жителей, как пустые гробницы.       Райнер сидел на крыше, прислонившись к дымоходу. Незримые доспехи поблескивали в утреннем свете, но он чувствовал себя не как воин, а как беглец, которому слишком долго удавалось скрываться. Внизу, у подножия башни, переговаривались Пик с Зиком. Их голоса доносились неясно — отдельные фразы, обрывки стратегии, подготовка к бою. Всё правильно. Всё логично.       Но Райнер не слушал. Он смотрел на улицу, по которой, вероятно, когда-то в детстве гуляла Далия. Сейчас же она была безжизненной, залитой давно засохшей кровью. Где-то на повороте валялись маленькие кости.       Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем рядом с ним оказался Бертольд.       — Ты опять думаешь о ней? — спросил он тихо.       Райнер не ответил. Только кивнул, не отрывая взгляда от горизонта.       — Думаешь, она… будет здесь? — осторожно спросил Гувер.       — Она должна быть с ними, — отозвался Райнер, и голос его был глухим, как удары сердца. — Может быть, она увидит меня и… я смогу объяснить.       — Объяснить что? — Бертольд присел рядом, скрестив руки на коленях. — Что ты солгал? Что мы убили её брата? Что всё это время ты притворялся, будто ты один из них?       Райнер сжал кулаки.       — Не всё было ложью, Берт. Я заботился о ней. Я… я правда хотел защитить её. Она была единственным, что… делало меня человеком.       — Я знаю, — тихо сказал Бертольд. — И я тоже надеюсь, что она хотя бы выслушает тебя.       Он не сказал «поймёт», не сказал «простит». Только — выслушает. А сам отвёл взгляд, потому что он знал, видел её лицо в тот день, когда правда раскрылась. Видел, как в глазах вспыхнула не просто боль, а ненависть. Чистая, абсолютная. Та, что не прощает.       — Райнер… — сказал он спустя некоторое время. — А если она не простит?       Тот молчал. Долго. Потом с усилием выдохнул:       — Значит, я заслужил.       Солнце уже поднималось выше, разгоняя тени с улиц. И с каждой минутой они приближались к столкновению — с разведчиками, с Далией, с собой.       Война будет позже. А сегодня они просто ждали, двое предателей. Один — с надеждой. Другой — с пониманием, что она бесполезна.       — Райнер, — голос Зика прозвучал резко, почти раздражённо, как плеть по спине. — Хватит витать в облаках.       Райнер вздрогнул, повернул голову — Зик стоял на соседней крыше, скрестив руки. В его взгляде не было сочувствия, только расчёт.       — Они наверняка скоро будут здесь, — продолжил Зик, спрыгивая на его уровень. Его шаги были тихими, уверенными, будто он шёл по сцене, где каждая реплика давно выучена. — Ты все думаешь о девчонке? Как ее там… Дария?       Бертольд напрягся, но ничего не сказал.       — Далия, — тут же поправил Райнер и выпрямился, словно хотел заслониться от этого имени.       — Я видел, как ты смотришь, — Зик скривил губы. — Ты всё ещё надеешься, что она бросится тебе на шею? Что простит, поймёт, спасёт?       Браун молчал, но в глазах заплясало что-то, что он не успел спрятать — слабая искра. Надежда. Зик хмыкнул.       — Хочешь знать, что будет, когда она тебя увидит? — он приблизился почти в упор. — Она будет целиться тебе в голову. И ты, возможно, даже не успеешь сказать её имя.       Он остановился, сказал уже тише, почти спокойно:       — Ты забыл, зачем мы здесь. Напоминаю — не для признаний в любви. А чтобы завершить начатое.       — Я не… — Райнер сглотнул, горло пересохло. — Я не забываю. Просто…       — Просто слабость, — перебил его Зик холодно. — Сентиментальность, иллюзии. Она уже не та девочка, которую ты знал. И ты — не тот парень, которого она помнила. Умерли оба. В тот день, когда ты пробил ворота.       Он развернулся и ушёл обратно к краю крыши, не сказав больше ни слова. Райнер остался сидеть. Мир внутри него рушился вновь, — как Шиганшина под его ударами, но он не двинулся. Не крикнул, не попытался оправдаться. Потому что в глубине души он понимал, что Зик был прав.

***

      Копыта лошадей глухо стучали по мостовой, пока повозка мчалась через столицу, обдавая холодным ветром лица внутри. Воздух был тяжелым, пахнул камнем, железом и ложью. Далия сидела рядом с Эрвином, молча вцепившись в край сиденья. Сегодня она впервые увидит его. Дариуса Закклая.       Штаб центрального командования возвышался мрачной громадой среди узких улиц. Мраморные колонны, тяжёлые двери — всё давило своей неподвижной важностью. Эрвин остановился перед входом и коротко взглянул на Далию.       — Ты побледнела, — сказал он тихо, почти сочувственно. — Все в порядке?       Далия лишь кивнула.       Шаги их гулко разносились по мраморным плитам. Чем ближе они были к кабинету, тем сильнее в ней вскипал глухой гнев. Она ощущала, как пальцы дрожат от напряжения. Когда Эрвин толкнул тяжелую дверь, она увидела его. Закклай стоял у окна, спиной к ним, куря. Его фигура — прямая, сильная, уверенная — вдруг стала воплощением всей той несправедливости, которую она носила в сердце с детства.       Тот, кто опозорил её отца. Тот, кто разрушил их семью. Она сжала кулаки, чувствуя, как ярость почти душит её.       — Подожди меня снаружи, — тихо сказал Эрвин, и в его голосе прозвучало нечто странное — будто он знал, что творится у неё внутри.       Далия молча кивнула и, бросив короткий взгляд на спину главнокомандующего, вышла в коридор. Стены казались слишком высокими, воздух — слишком плотным. Она прислонилась к холодному камню и прикрыла глаза, будто налитые свинцом. В памяти всплыли отрывистые слова отца: «Закклай… он растоптал мою честь. Превратил правду в ложь… сослал меня, как предателя». Она не заметила, как сжались ее кулаки.       Шаги вывели её из мыслей, дверь кабинета распахнулась. Эрвин вышел, взгляд у него был тяжёлым, глубоко озадаченным. Он коротко кивнул ей и быстро зашагал по коридору, не сказав ни слова. Далия осталась одна, растерянная, не понимающая, идти ей за ним или остаться ждать здесь.       И тогда из кабинета вышел он. Дариус Закклай. Он остановился в дверях и медленно взглянул на неё. Далия шумно сглотнула и даже не сразу отдала честь, стараясь скрыть яростную дрожь в руках. Он смотрел долго, изучающе, затем, чуть склонив голову набок, сказал с ленивой насмешкой:       — Кажется, фамилия Уайли снова гуляет по этим коридорам.       Его голос был мягким, почти дружелюбным — и именно это бесило сильнее всего. Далия молча смотрела на него, чувствуя, как бешено стучит сердце.       Закклай бросил последний оценивающий взгляд и, не дождавшись ответа, неторопливо зашагал по коридору. Его шаги были уверенными, ленивыми, словно весь этот мир принадлежал ему. Далия стояла, вжавшись в стену, не двигаясь. Всё внутри неё кипело, рвалось наружу.       «Обещай, что отомстишь ему, Далия. Дариус Закклай должен поплатиться за то, что растоптал фамилию Уайли»       Её дыхание стало тяжёлым. Она смотрела ему вслед, и вдруг, почти не осознавая, как голос сам вырывается из груди, окликнула:       — Господин Закклай!       Он остановился и медленно обернулся через плечо. На секунду коридор показался ей слишком длинным, а пространство между ними — пропастью. Она судорожно сглотнула, но всё же сделала шаг вперёд.       — За что вы опорочили моего отца? — её голос дрожал, но в нем звенела какая-то отчаянная решимость. — За что вы… уничтожили его имя?       Закклай молча смотрел на неё. Легкая насмешка исчезла с его лица, сменившись чем-то более холодным и тяжёлым. Лоб пересекла заметная морщина.       Молчание тянулось мучительно долго. Наконец, он коротко кивнул, словно оценивая её смелость, и махнул рукой:       — Идем в кабинет. Не люблю решать старые вопросы в коридорах.       Он повернулся и неторопливо пошёл обратно к кабинету, оставляя дверь приоткрытой. Далия стояла ещё несколько секунд, борясь с внутренней дрожью. Потом глубоко вдохнула и шагнула за ним в сердце вражеской крепости — туда, где должны были прозвучать ответы. Тяжёлая дверь захлопнулась за её спиной, отсекая внешний мир. Внутри было на удивление тихо: тяжёлые портьеры глушили звуки улицы, пахло бумагой, кожей переплётов и дорогим табаком.       Закклай прошёл к небольшому столу у окна, молча налил чай в две кружки — его движения были неторопливыми, выверенными. Оставив одну кружку перед собой, он поставил другую на край стола, напротив пустующего стула. Все еще не веря, что решилась на этот разговор, Далия осталась стоять у двери, не зная, позволено ли ей сесть. Она упрямо избегала его взгляда, вцепившись в собственные пальцы. И лишь спустя несколько секунд бесшумно, словно тень, прошла к столу.       Закклай сел, взял свою кружку и поднёс её к губам, но не пил. Несколько минут просто наблюдал за ней поверх ободка. Наконец, он тяжело вздохнул, поставил чашку на стол и, всё так же внимательно глядя на неё, спросил:       — Что именно рассказывал тебе отец?       Его голос был тихим, без насмешки. Далия напряглась ещё сильнее. Её голос, когда она заговорила, предательски задрожал:       — Он говорил, что вы обвинили его… в чём-то, чего он не делал. Что вы разрушили его карьеру по зависти. Что вы оболгали его, обвинив во взяточничестве… И сослали в Шиганшину, чтобы унизить. Чтобы стереть его имя из истории.       Каждое слово она произносила, словно орудуя ножом — пытаясь нанести ему хотя бы крошечную боль в ответ на ту, что носила в себе все эти годы. Время будто остановилось. Закклай молчал. Потом медленно опустил взгляд в чашку, будто взвешивал каждую мысль, каждое слово, и, наконец, заговорил.       — Твой отец, Флинт Уайли, был прекрасным бойцом, талантливым офицером. Но слишком слабым человеком, — его голос был глухим, почти усталым. — Он пил. Часто. Иногда прямо на службе. Брал деньги за поставку оружия на чёрный рынок. Закрывал глаза на мародёрство своих подчинённых. Я пытался покрывать его первые годы. Боялся сломать ту версию «героя», которой его хотели видеть.       Он сделал глоток чая, не сводя с неё взгляда.       — Но потом… он допустил ошибку. Роковую, последнюю из дозволенных. Из-за одной его сделки оружие оказалось у бандитов, которые перебили караван с медикаментами для нашей же армии. Погибли люди, много. И я больше не мог молчать.       Далия вцепилась в стул, словно вот-вот упадет с него. Каждое его слово отзывалось эхом в унисон с бешеным стуком сердца.       — Я не выдумал ни одного обвинения, — продолжил Закклай. — Я лишь подписал то, что другие офицеры боялись произнести вслух. Его сослали в Шиганшину не ради мести… а потому, что он был угрозой для всех нас.       Далия медленно прикрыла глаза, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Как рушится всё, на чём она строила свою ненависть. Свою веру. Свою жизнь.       — Ты верила ему, — голос Закклая стал мягче, почти сочувственным. — И я не виню тебя за это.       Она не могла говорить, не могла дышать. Всё внутри словно превратилось в осколки, с каждой секундой впивающиеся все глубже, доставляющие еще больше боли.       В её голове вспыхивали образы: отец с усталым лицом, отец с дрожащими руками, отец, всегда уводящий взгляд, когда речь заходила о прошлом. Она сжала кулаки на коленях, изо всех сил пытаясь удержать хоть что-то внутри себя. Но что-то уже безвозвратно рухнуло.       Закклай молча наблюдал за ней несколько минут. Он видел, как медленно оседала под тяжестью его слов эта девчонка — упрямая, злая, до боли знакомая в своём отчаянном цеплянии за ложь. Он снова сделал глоток чая и медленно поставил чашку на стол.       — Сломано что-то важное? — спросил он негромко. — Отлично.       Далия вскинула на него взгляд — в глазах горела боль и ярость, почти физическая. Закклай не отводил взгляда.       — Запомни, Уайли, — его голос зазвучал жестко, почти беспощадно. — Кто в этой жизни полагается только на красивую сказку — всегда погибает первым. Ты ненавидела меня за ложь. Но знаешь что? Тебя обманул не я. Твой отец сам выбрал для себя падение, а ты выбрала верить в выдумку.       Он поднялся из-за стола и подошёл к ней ближе, медленно, размеренно, словно давая ей шанс либо ударить его, либо убежать.       — Это твой первый урок взрослой жизни. Люди не всегда такие, какими ты хочешь их видеть. И у тебя есть только два пути: либо сломаться окончательно, либо стать сильнее, чем они.       Он замолчал, давая ей переварить сказанное. Далия сидела, опустив голову, чувствуя, как губы дрожат, как подступают слёзы, которых, как она думала, у нее уже не осталось. Закклай склонился к ней ближе и тихо добавил:       — Не я разрушил твоего отца. Он сам выбрал эту дорогу. И теперь, Уайли… тебе придётся выбирать свою.       На мгновение в его взгляде мелькнула тень сожаления. Но лишь на мгновение.       — Далия, — хрипло отозвалась она, не поднимая взгляда. — Мое имя — Далия.       Дариус еле заметно улыбнулся.       — Красивое имя.       В следующий момент он выпрямился, снова став ледяным и непроницаемым.       — Чай можешь допить. Иди, когда будешь готова.       С этими словами он вышел из кабинета, оставив её одну — среди тяжёлого воздуха, ломких воспоминаний и обжигающе горькой правды. Далия долго сидела в тишине, не в силах пошевелиться. Воздух в кабинете будто сгустился, давил на грудь. Рядом на столе остывал чай — нетронутый, как и ее вера в прошлое, оставленная позади. В какой-то момент она медленно провела рукой по лицу, стирая горячие слёзы, и с глубоким вдохом встала. Ноги слегка дрожали. Не глядя на чашку, она вышла из кабинета, осторожно прикрыв за собой дверь.       Коридоры штаба встретили её тяжёлой прохладой и эхом собственных шагов. Она шла, едва чувствуя пол под ногами, пока у выхода не заметила знакомую высокую фигуру — Эрвин стоял, ожидая ее. Когда они снова оказались внизу, у парадных дверей штаба, Далия всё ещё не могла отойти от разговора с Закклаем. Внутри неё было пусто — настолько, что она даже не заметила, как Эрвин что-то говорил помощнику. Только когда он обернулся к ней, его голос прорезал тишину:       — Далия.       Она подняла на него глаза, вновь пустые и стеклянные, как и до встречи с товарищами. Впервые за долгое время в его лице не было мягкости.       — Ты должна немедленно отправиться к отряду Леви. Сегодня же.       — Что?.. — она моргнула, словно просыпаясь. — Почему?       Эрвин подал ей свёрток — запечатанный, с его личной печатью.       — Передай это капитану. И только ему, — он понизил голос. — Переворот начинается. Нас будут ловить по одиночке. Отряд Леви вне зоны прямого влияния Совета, у них есть всё необходимое, чтобы укрыться и действовать.       — А вы?.. — спросила она, в голосе зазвенела паника. — Вы остаётесь?       — Моя роль — здесь. Пока ещё есть возможность сдерживать их, я буду тянуть время. Но тебе надо быть там.       Он подошёл ближе, и в его взгляде, строгом и холодном, была тень прежней заботы:       — Далия, не думай о прошлом. Сейчас оно не важно. Сейчас ты — часть будущего. Делай то, что должна.       Она заторможенно кивнула. Пальцы крепче сжали свёрток, как когда-то бумаги и карты, с которыми она носилась по штабам. Только теперь — на кону было куда больше, чем стратегические донесения.       Через несколько минут она уже неслась по мощёной дороге, петляя между дворами, воротами, заставами. Каждый спешный удар копыт отбивался эхом в груди. Кажется, она не дышала. Или делала это машинально.       Город остался позади. Позади остался и отец — тот, кого она придумала, и тот, кем он на самом деле был. Позади остались сомнения.       Впереди был Леви, ее товарищи, переворот. И — что бы ни случилось — шанс стать собой. Не дочерью павшего, не тенью былого. А человеком, который строит свою жизнь сам.