Преданная

      «Наступает время, когда молчание —

предательство»

      Тяжёлые резные двери особняка отворились с лёгким скрипом. В холл, освещённый хрустальной люстрой, вошла пара — он, явно перебравший, опирался на её плечо, шатаясь, как дерево в шторм. Она — невысокая, в простом, но изящном платье с непокрытыми плечами, — вела его с лёгкой полуулыбкой на губах.       — Вот это я понимаю вечер, — пробормотал мужчина, волоча ноги по ковру. — Ты знаешь, Ханна, с тобой даже пить приятно. И в постели ты… жару даёшь, чёрт возьми.       Девушка, названная Ханной, лишь мягко рассмеялась, голос у неё был низкий, чуть хрипловатый, но с медовой ноткой.       — Ты слишком много выпил, Лотар.       — А ты слишком хороша, чтобы быть настоящей, — ухмыльнулся мужчина и поцеловал её в светлую макушку. — Уж не ангел ли ты, спустившийся к грешникам?       Она не ответила. Лишь повернула голову и оглядела холл быстрым, цепким взглядом, в котором — если бы кто-то присмотрелся — не было ни пьяной игривости, ни влюблённости.       Лотар Хайнц был влиятельным мужчиной. Слуги в доме разошлись, стоило солнцу скрыться за горизонтом, зная, что хозяин не любит, чтобы кто-то слышал звуки его ночного веселья. Он пил редкие вина из стеклянных бокалов, на стенах кабинета висели портреты от лучших художников, среди которых он — в офицерской форме, с орденом на груди — выглядел особенно самодовольно.       Когда она вела его по лестнице вверх, он прихрамывал, но расплывался в самодовольной улыбке.       — Да если бы моя мертвая женушка знала, кого я сегодня трахал…       — Повезло, что она не знает, — промурлыкала девушка, сдерживая дрожь в голосе. Лотар рассмеялся.       Спальня была утоплена в полумраке. Бархатные шторы приглушали лунный свет, в камине трещали дрова. Она помогла ему скинуть пиджак и подвела к кровати. Он опустился, расстёгивая брюки.       — Ханна, я хочу ещё раз… чёрт, да ты как огонь, — он запрокинул голову, в глазах у него блестело желание и вино.       Она улыбнулась, подходя ближе.       — Не торопись, — прошептала девушка, — я ещё даже не начала разогреваться.       Она забралась на него сверху — грациозно, легко — и провела пальцами по его груди, обдавая горячим дыханием его ухо.       — Ты знал, что у тебя отличный вкус, милый?       Хайнц фыркнул, смеясь.       — Конечно. Я ведь выбрал тебя.       — Ну вот… Кое-кто тоже умеет выбирать.       Он чуть напрягся, сведя брови у переносицы.       — Что?       Она посмотрела ему прямо в глаза, и на лице, наполовину прикрытом блондинистой челкой, заиграла легкая улыбка.       — Лоуэн передаёт тебе пламенный привет.       Прежде чем он успел понять, что происходит, она схватила подушку — резко, уверенно — и с силой прижала её к его лицу. Лотар задёргался, забился, но она вдавила подушку глубже. Он был пьян, не сразу сообразил, двигался вяло. Руки скребли воздух, отчаянно ища её запястья.       Прошло пару минут, и он перестал шевелиться. Она ещё несколько минут подержала подушку, затем медленно, опасливо убрала её. Лотар Хайнц был мёртв. Девушка соскользнула с него и села на край кровати, не сразу переводя дыхание. В комнате снова стало тихо.       Девушка медленно встала с кровати, накрашенное лицо было бесстрастным, как камень. Она подошла к телу, аккуратно натянула мужчине штаны, застегнула ремень. Проверила — пульса нет. Губы посинели, взгляд остекленел. Всё выглядело… достаточно естественно. Особенно для пьяного мужчины за пятьдесят, который мог захлебнуться ночью или умереть от сердца. Она поправила подушку, вернув её на место, как будто он просто уснул.       Девушка устало подошла к шкафу, дверцы скрипнули, когда она их отворила. Среди дорогих костюмов, засаленных манжетов и безвкусных галстуков — папка с гербом Военной полиции. Она открыла ее: несколько листов, пара писем, записка с печатью — та самая, которая ей нужна.       — Есть, — выдохнула она почти беззвучно.       Она свернула бумаги, спрятав их за пояс, и осторожно вышла из спальни, прикрыв за собой дверь. Пустой дом застыл в мертвой тишине, лишь на первом этаже был слышен слабый треск камина. Она ступила на лестницу — и замерла.       Плач. Глухой, еле слышный, но не спутаешь. Плач младенца.       Девушка напряглась, рефлекторно повернув голову к источнику звука — вглубь коридора, слева от лестницы. За приоткрытой дверью мерцал слабый свет лампы. Она знала: нужно идти, уходить сейчас же, пока никто с улицы не прибежал на плач ребенка.       Но ноги сами сами повернули в сторону звука. Плач усилился. Девушка нащупала кинжал за голенищем — на случай, если это ловушка — и, затаив дыхание, осторожно толкнула дверь. Комната была маленькой, чисто убранной вечерними горничными, с колыбелью у окна. Внутри — младенец, завернутый в одеяло с золотистой вышивкой. Его крошечные кулачки сжимались, щёки были мокрыми от слёз.       Девушка застыла, в груди что-то сжалось. У него был ребенок, а она только что убила его отца.       Плач не утихал. Он не был криком голода или боли — просто зов. Одинокий, сбивчивый, как будто малыш и сам не понимал, чего боится, но чувствовал: что-то ушло. Чего-то не стало. Девушка застыла возле колыбели, взгляд её скользнул по комнате — мягкая мебель, детские игрушки, аккуратно сложенные вещи на полке. Здесь было тепло, спокойно. Слишком спокойно.       Она наклонилась. Ребенок продолжал плакать, не замечая её присутствия. Девушка выдохнула и медленно убрала кинжал обратно в сапог. Потом шагнула к креслу, взяла лежащее на нём детское одеяльце — мягкое, светлое, с выцветшими узорами по краям. Пальцы слегка дрожали, когда она свернула его в несколько раз, словно готовясь к чему-то ужасному. Остановилась, закрыла вмиг заболевшие глаза. Сделала вдох.       — Ты бы все равно умер до утра… Твой нерадивый папаша не догадался оставить рядом с тобой хоть кого-нибудь.       Она протянула руки с одеяльцем вперёд — осторожно, как будто приближалась к дикому зверю. Бледные руки дрожали, нижняя губа — закусана до крови. А сердце… сердце билось, как у человека, стоящего перед чертой, за которую нельзя будет вернуться.       Ещё один шаг. Слёзы на щеках младенца мерцали в тусклом свете. Его глаза распахнулись, крошечные пальцы потянулись вверх — в сторону той, кто стоял над ним.       Одеяльце дрогнуло в её руках.

***

      Первые корабли из Хидзуру пришли не с пушками, а с дарами. Их паруса были чёрными, выверенными, ткань — плотная и ровная, будто ткалась в будущее. Утро было туманным, когда эмиссары Азумабито ступили на берег Парадиза, и никто тогда не знал, что именно с этого момента остров начнёт меняться быстрее, чем кто-либо был к тому готов.       Лицо Киёми Азумабито было замкнутым, но спокойным. Она говорила кратко, глядя прямо в глаза — и её голос звучал как шелест старинного свитка. Встреча прошла в недавно обустроенном зале штаба в Шиганшине. За столом собрались все ключевые фигуры Разведкорпуса, командование и несколько членов нового совета. Киёми не скрывала: за визитом стоял экономический интерес, и в первую очередь — к крови. К древней линии рода Азумабито, от которой, как выяснилось, происходила и Микаса Аккерман. Она — потомок последнего из побочных ответвлений, «потерянная ветвь», случайно уцелевшая на Парадизе. Для Микасы это стало потрясением, но она не подала виду. Лишь сжала руки на коленях чуть крепче.       Предложение Азумабито было ясно: помощь в модернизации, технологиях, поставках — в обмен на сотрудничество. Они привезли образцы оружия, чертежи машин, ткань, сплавы, даже шёлковые ленты и кофе — вещи, которые казались на Парадизе мифами. Хидзуру предложило проект железной дороги, улучшенное оружие, обучение инженеров. Впервые за долгие годы остров не просто защищался — он развивался. Разведка осталась настороже. Но будущее — как железный пар — уже просачивалось в щели окон.       На улицах стали появляться новые типы станков, старые кузницы перестраивались в мастерские. Люди учились, люди ждали. Никто не знал, сколько времени у них осталось. Но впервые надежда звучала не только как слово, а как гул новых рельс, запах масла, как письмо, подписанное чужими иероглифами.       Они вышли из тени Стен и шагнули в другой век. Первое прибытие разведчиков в Марли, ещё под прикрытием и в малом составе, не было операцией с ружьями наперевес. Это было молчаливое ошеломление. Мир за океаном оказался не просто больше — он оказался другим. Улицы — ровные, как чертёж. Трамваи, с лязгом скользящие по рельсам. Рынки, полные фруктов, специй, тканей, людей — разноцветных, шумных, говорящих на языках, которые никто из них не знал. Они впервые увидели электрическое освещение — не в проекте, не в мастерской, а вживую, мерцающее над головами тысячами ламп, как стая приручённых звёзд.       Жан замедлил шаг, увидев витрину с вращающейся вывеской. Армин застыл, наблюдая, как дети за стеклом играют с игрушками, сделанными из материала, которого он даже не смог бы описать. Микаса была тихой, но напряжённой — слишком много лиц, слишком много машин, и ни одного знакомого силуэта в этом море. Далия смотрела на прохожих — на женщин с высокими причёсками и мужчин в элегантных костюмах, на огромные здания и вывески, на людей, у которых не было ни ружей за плечом, ни страха в глазах. И вдруг подумала: а ведь где-то в этом шуме Райнер рос. Он ходил по этим улицам, смотрел на те же огни.       Среди толпы островитяне чувствовали себя призраками из другой эры. Они были словно из прошлого, закинутые в будущее. Все — кроме Саши, Конни и Ханджи — казались молчаливее обычного. Слишком уж многое говорила сама реальность.       Мир велик, и все это время он жил без них.       Как бы ни надеялись островитяне на солидарность, реальность оказалась жестокой. Даже элдийцы, живущие на материке, не приняли их как «своих». Во всех бедах мира они продолжали винить Парадиз, будто зло было заключено лишь за Стенами. Сцены, подобные выступлению одного материкового элдийца, стали повторяться: он умолял мировое сообщество не путать их с «дьяволами острова», требовал защиты только для материковых элдийцев и уверял, что сам бы с радостью стер Парадиз с лица земли. Для островитян это стало ударом — не только политическим, но и личным. Они поняли: даже их собственная кровь не гарантирует им сочувствия.       Вечером, когда воздух над лагерем остыл и костры бросали пляшущие отблески на стены палаток, люди из Средневосточного Альянса, с которыми островитяне познакомились накануне, позвали новых друзей к себе — выпить, как полагается после долгого дня. Алкоголь лился рекой, звучал смех, играла восточная музыка, и языковые барьеры терялись в горячем хмеле и дружеском гуле голосов.       Кто-то принес крепкий самогон, кто-то вытащил кубки побольше — и вскоре началась настоящая игра: кто перепьёт кого. Один за другим мужчины и женщины из Альянса сдавались, краснея, шалея, кто-то пытался плясать, кто-то уже лежал на циновках, не в силах держаться на ногах. А Далия, откинув волосы, смеялась, запрокидывая в себя ещё один бокал, и с хрипотцой бросала в пространство:       — Я пью каждый день уже два года. Вы все обблюетесь, а в меня ещё бутылка влезет.       Смех за столом вспыхнул с новой силой. Кто-то театрально отдал ей свою кружку, кто-то поклялся взять реванш завтра. Но в тот вечер она, без сомнения, была королевой стола.       Теплый вечер обволакивал лагерь мягкой мглой, насыщенной запахами дыма, вина и пряностей. Крики, смех и пьяные песни постепенно терялись за завесой, когда Уайли, шатаясь и криво улыбаясь, вышла из душной палатки. Воздух казался свежим и звенящим, как удар по бокалу. В руках у неё дрожала сигарета. Далия зажгла её с третьей попытки, глупо хихикнув, когда пламя едва не лизнуло пальцы. Она сделала глубокую затяжку, прикрыв глаза, — голова кружилась от вина, от тепла, от ощущения, будто эта жизнь с восточными песнями и новым, незнакомым миром не может быть настоящей.       Когда она открыла глаза, в стороне, у темнеющего горизонта лагеря, заметила одинокую фигуру. Он стоял, прислонившись к деревянному столбу, словно не вписываясь в вечер — угольно-тёмный силуэт, молчаливый и отрешённый. Эрен. На удивление, ноги сами понесли её в его сторону. Вино ещё пульсировало в венах, но голос внутри замер. Далия встала рядом, сделала ещё одну затяжку — тишина между ними казалась осязаемой, будто их разделяло стекло. Даже ночной ветер казался неловким.       Эрен заговорил не сразу. Его голос был низким, ровным, почти уставшим:       — Ты ведь… хочешь найти его, да?       Далия вздрогнула, как будто не ожидала услышать его голос так близко. Сигарета чуть задрожала в её пальцах. Ответ не сорвался с губ сразу — слишком многое лежало между строк. Наконец, Уайли сжала губы, затушила сигарету о ближайший камень и, не глядя на него, произнесла тихо, но жёстко:       — Перестань, пожалуйста. Не упоминай больше Райнера… и Ника.       Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом.       — Я ведь не напоминаю тебе каждый раз о твоих родителях.       На короткое мгновение в лице Эрена что-то дрогнуло — будто укол, мгновенно скрытый привычной маской отрешённости. Он хмыкнул, с лёгкой ироничной усмешкой, будто признал удар.       — Ладно, — сказал он негромко. — Заслужено.       Он протянул руку и несильно хлопнул её по плечу.       — Увидимся.       Не дожидаясь ответа, Йегер развернулся и пошёл прочь, растворяясь в темноте лагеря, словно вновь становясь частью тени. А Далия осталась стоять на месте, глядя ему вслед, пока дым от сигареты окончательно не рассеялся в ночном воздухе.       Это был последний раз, когда она видела Эрена. Ни писем, ни слов — только глухая тишина, в которой он растворился, словно призрак. Он исчез — затерялся где-то на чужой земле, и, в отличие от остальных, так и не вернулся на Парадиз. Может, не захотел. Может, знал, что возвращаться не к чему.       А Далия… она, честно говоря, тоже не хотела уезжать. Хоть на пару дней ещё, хоть на утро. Хоть бы на пару часов остаться — не для отчётности, не для службы. Просто чтобы ходить по улицам чужого города с тупой надеждой. Словно Райнер мог вот так, случайно, оказаться в толпе — высокий, знакомый, с чуть сутулой спиной и потухшим взглядом. Словно она могла просто поднять глаза… и увидеть его.       Глупо, конечно, но она всё равно смотрела. Вглядывалась, искала. И каждый раз, когда мимо проходил кто-то похожий — сердце дергалось, а потом замирало.       Он не появился, она уехала. Но зеленые глаза, пожалуй, ещё долго оставались где-то там — в переулках Либерио.

***

      Небо над Шиганшиной было затянуто серыми облаками, ветер гнал по улицам пыль и тонкие клочья листвы. Возвращённый из руин город уже во всю жил, но на этой окраине по-прежнему царила тишина. Марко и Жан шагали молча, у каждого в голове — свои тревоги. Дом Далии был почти полностью восстановлен: вычищенные стены, новая черепица, крепкая дверь. Но в этом порядке чувствовалось что-то… искусственное. Как будто всё это было сделано не для жизни, а для того, чтобы отвлечься. Или забыться.       Марко остановился у калитки.       — Интересно, дома ли она, — сказал он тихо, почти виновато, будто боялся разбудить что-то, что спит внутри.       Жан остановился рядом, взглянул на окна. Занавески были задернуты, ни одного огонька. Он втянул воздух сквозь зубы и отозвался, язвя:       — Если не валяется под столом в какой-нибудь таверне… Хотя, зная ее, она и под своим может валяться.       Кирштайн замолчал, а затем добавил уже более тихо:       — Я, знаешь, думал, что она справляется. А теперь не уверен. Мы ведь все думали.       Марко тяжело вздохнул, потёр рукой шею.       — Она уже не шутит, как раньше. Когда смеётся — в глазах пусто, — он на секунду задумался, глядя на дом. — В последний раз она сказала, что лучше спать пьяной — тогда мёртвые не приходят.       Друзья подошли к двери. Жан сжал кулак и постучал — твёрдо, без колебаний, но никто не ответил. Дверь поддалась с лёгким скрипом — не заперта. Жан с Марко переглянулись. В лицо ударил спертый запах: смесь перегара, сигаретного дыма и застоявшегося воздуха. Он был густой, тяжелый, как в дешёвых забегаловках, где окна не открывались годами. Но тут была не таверна — это был дом. Её дом.       Они вошли внутрь, осторожно ступая по скрипучим половицам. Всё вокруг выглядело брошенным, несмотря на недавний ремонт. Как будто стены пытались жить, а человек в них — больше нет. На подоконнике стояли недопитые бутылки, на полу валялись мятые бумаги. Возле стены — смятая куртка, на которую кто-то явно наступал, даже не пытаясь поднять.       На кухне царил мрак, даже несмотря на светлый день за окном. Занавески были плотно задернуты. За столом, в полуразвалившейся позе, сидела Далия. Под глазами — тени, на губах — след от бокала. Волосы растрёпаны, небритое лицо и то выглядело бы аккуратнее. Перед ней — пустые бутылки, грязная чашка с недопитым чаем, пепельница, переполненная окурками. Один из них всё ещё едва тлел.       — Чёрт… — выдохнул Жан. Его голос слился с тишиной.       Далия не пошевелилась. Только медленно подняла взгляд — глаза тусклые, будто застекленевшие, с покрасневшими белками.       — Привет, — хрипло выдохнула она. Голос был сорванный, сухой. — Чего уставились?       — Далия… — начал Марко, но осёкся. Он перевёл взгляд с неё на стол, на бутылки, и сжал кулаки.       Жан стиснул зубы. Он уже хотел сказать что-то колкое, но сдержался. На миг — только миг — в его глазах мелькнуло сострадание. Затем он молча подошёл и открыл окно. В комнату ворвался свет и прохладный воздух, разметав застой и запахи.       — Мы беспокоились, — тихо сказал Марко.       Далия прикрыла глаза, будто свет резанул по ним.       — Зря. Я… просто отдыхаю.       — Вставай, — вдруг жёстко сказал Кирштайн. — Иди в душ, освежись.       Уайли закрыла глаза и устало откинулась назад. Между ними словно зияла пропасть, но в этот раз — у края стояла уже не только она. Далия медленно потянулась к пачке сигарет, лежавшей рядом с переполненной пепельницей, и, вытянув одну дрожащими пальцами, зажгла ее. Щелчок зажигалки отозвался в тишине, как плевок по спине. Она втянула дым, не торопясь, выпустила его в сторону окна и, не глядя на друзей, глухо произнесла:       — Сегодня ровно два года с битвы за Трост.       Жан поднял голову. Марко замер, как от оплеухи.       — Вы помните? — тихо спросила она. — Или забыли, как все остальные?       Жан отвёл взгляд, лицо его стало жёстким, но он молчал. Марко виновато сжал пальцы в замок, глядя в пустую кружку, будто и впрямь что-то забыл. Далия хмыкнула — сухо, без радости.       — Интересно, сколько ещё лет пройдёт, прежде чем вы забудете, как звать тех, кого хоронили?       — Далия… — начал Бодт, но осёкся.       Она сделала ещё одну затяжку и затушила сигарету с таким нажимом, будто хотела продавить пепельницу насквозь. Кирштайн подошёл ближе, скрестил руки на груди, оглядел кухню — пустые бутылки, затушенные окурки, покрытая пятнами скатерть — и шумно выдохнул.       — Так нельзя, Дал. Посмотри на себя. Ты сидишь тут, как призрак. Мы пережили всё это не для того, чтобы умереть по-тихому, — в его голосе прозвучала тревога, прятавшаяся за раздражением.       — Он прав, — тихо добавил Марко, — ты заслуживаешь лучшего. Твой дом почти восстановлен, Том и Хельга ждут тебя. И мы… тоже.       Уайли встала. Резко, будто от этого зависела её жизнь. Пройдя мимо них, она махнула рукой — не то в знак прощания, не то в раздражении.       — Спасибо за лекцию, — сухо бросила она. — Но я не просила вас приходить.       Она поднялась по скрипучей лестнице, ступень за ступенью, будто поднимаясь на эшафот. В коридоре на втором этаже её шаги стихли, раздался глухой щелчок запирающегося замка. Жан в сердцах выругался. Марко всё ещё смотрел на лестницу, будто надеялся, что она вот-вот вернётся. Но наверху было только молчание.       Бодт медленно вдохнул и выдохнул сквозь нос, опуская взгляд. Плечи его опустились, будто на них легло всё отчаяние этой комнаты. Он молча подошёл к столу, взял первую попавшуюся пустую бутылку и поставил её в деревянный ящик у стены. Затем ещё одну. И ещё.       — Ну вот… опять, — пробормотал он едва слышно, будто не для Жана, а для самой Далии, которая их уже не слышала.       Кирштайн постоял несколько секунд на месте, потом с досадой цыкнул, подошёл к другому краю стола и начал собирать окурки.       — Честное слово, она нас просто с ума сведёт, — буркнул он, стряхивая пепел с рукава. — Я понимаю — травмы, война, потерянные близкие, но… чёрт возьми, мы же тоже всё это видели. Мы все живём с этим.       — Не все справляются одинаково, — спокойно ответил Марко, продолжая методично собирать мусор.       — Да, но нельзя же каждый день в одиночку спиваться. Она бы сдохла здесь, и никто бы даже не узнал.       Жан раздражённо бросил в ящик скомканную пустую пачку сигарет и снова оглядел кухню. Вонь алкоголя и табака, затхлый воздух, грязная посуда в раковине. Всё казалось осколком какой-то иной, чужой жизни.       — Если она так и будет продолжать, то скоро и дом не спасёт, — добавил Кирштайн тише.       — Тогда нам придётся быть теми, кто будет её вытаскивать, — произнёс Марко, выпрямляясь и вытирая руки тряпкой. — Даже если она нас снова прогонит.       Жан криво усмехнулся.       — Ты, как всегда, слишком хороший, Бодт.       — Просто… с ней я не могу иначе.       Когда они закончили — стол опустел, бутылки сложены в ящик, пепельница вычищена, а сигаретный дым понемногу рассеивался, — на кухне воцарилась тишина, гулкая и вязкая, будто стены сами затаили дыхание. Жан выпрямился, стряхнул с ладони невидимую пыль и бросил взгляд на лестницу, за которой скрылась Далия.       — Ладно, я пойду, — пробормотал он. — Если она хоть пальцем шевельнёт — держи меня в курсе, понял?       — Конечно, — кивнул Марко устало.       Жан постоял у двери, словно хотел что-то ещё сказать, но передумал. Скрипнув, дверь закрылась, и Марко остался один в полутемной кухне, где снова становилось душно и тихо. Он в последний раз осмотрелся, прошёлся по коридору, собрал валявшийся у стены свёрнутый коврик, подмёл пыль. Решив, что стоит хотя бы умыться, он поднялся на второй этаж и направился в ванную. Щёлкнула тусклая лампа, из трубы затрещала ржавая вода. Стоило Бодту потянуться к крану, взгляд его зацепился за тёмный ком, сброшенный в угол.       Сначала он не понял — ткань? Но, подойдя ближе и взяв одну из вещей, замер. Скомканная одежда. Женская. Чёрные штаны, пропитанные пятнами крови, блузка, в пятнах уже запекшихся, потемневших, с разводами по краям. Рядом — бинты. Некоторые разорваны. Некоторые всё ещё насквозь красные.       Марко выпрямился, как вкопанный. Сердце его забилось быстрее. Он не знал, чья это кровь. Не знал, сколько её. Не знал, давно ли это. Но точно знал — Далия об этом не говорила. И выглядела она сегодня слишком… целой, чтобы эта кровь была её.       Прошло несколько часов. В доме царила тишина, нарушаемая лишь скрипом старых половиц и еле уловимым звоном ветра за окнами. Было уже темно — мягкие тени сгущались по углам, как будто комната затаила дыхание в ожидании. На лестнице послышались шаги — медленные, тяжёлые. Далия спускалась вниз — растрёпанная, с покрасневшими от сна и усталости глазами, в старой рубашке, накинув на плечи тонкий плед. Она остановилась на последней ступени, и её взгляд наткнулся на Марко.       Он сидел за кухонным столом, теперь чистым, с чашкой остывшего чая в руках. Бутылок не было, окурков тоже. Воздух — тёплый, прозрачный. Далия нахмурилась, будто это зрелище раздражало её.       — Ты не должен был это делать, — хрипло сказала она. — Я бы сама справилась.       Марко не поднял взгляда, лишь провёл пальцем по ободку чашки.       — Нет, — тихо ответил он. — В этот раз ты сама не справляешься.       Молчание сгустилось между ними. Далия сжала плед покрепче, будто он мог защитить от той простоты, с которой прозвучала правда. Бодт медленно поднялся со своего места и налил ей горячий чай, рука дрожала едва заметно — не от усталости, от беспомощного волнения. Он придвинул чашку ближе к краю стола, на её сторону.       — Выпей, — сказал он тихо. — Тебе нужно.       Уайли даже не взглянула на чашку, лишь прошла мимо, не говоря ни слова, — мимо стола, мимо Марко, прямо к старому буфету у стены. Привычно открыла дверцу, опустила руку вниз, туда, где хранилось проклятое спасение, и достала бутылку с бурым стеклом. Марко тут же напрягся.       — Не делай этого.       Но она уже откупорила пробку, будто его слова были пустым ветром. Резкий запах алкоголя сразу ударил в нос. Марко больше не колебался: в два шага оказался рядом и в сердцах вырвал бутылку из её рук. Стекло жалобно звякнуло, чуть не выскользнув из его пальцев.       — Хватит, Далия! — воскликнул он срывающимся голосом. — Это не ты. Это всё убивает тебя!       Уайли упрямо протянула руку вперёд, глядя на Марко с мрачной решимостью.       — Верни. Живо.       Но Бодт, не говоря ни слова, сделал шаг назад и отставил бутылку на верхнюю полку буфета — высоко, куда она в нетрезвом состоянии точно не дотянется. Он повернулся к ней, в глазах — уже не только усталость, но и тревога, настоящая, тяжёлая.       — Скажи, — он проглотил ком в горле, — скажи, чья это кровь на одежде в ванной?       Далия застыла. Мышцы на лице будто окаменели, в спине напряглось что-то сухое, ломкое. Она даже не сразу поняла, о чём он говорит — или не хотела понимать. Но стоило словам дойти до сознания, по её плечам тут же пробежала дрожь.       — Ты что, рылся в моих вещах?! — её голос стал холодным и резким, словно лезвие.       Она шагнула ближе, глаза сверкнули — в них смешались страх, гнев и угроза. Бодт не отступил, даже не шелохнулся, твердо выдерживая ярость зеленых глаз напротив.       — Говори, — устало выдохнул он.       Тишина между ними сделалась вязкой, лишь глухой стук сердца в ушах разрывал ее изнутри.       — Уходи, Марко, — голос Далии был глухим, надломленным, но настойчивым. — Просто уйди. Я не просила тебя приходить. Не просила тебя всё это убирать. Не просила тебя совать нос в мою жизнь.       — Да потому что ты никогда ни о чём не просишь, Далия! — Марко повысил голос, почти в отчаянии. — Ты только делаешь вид, что справляешься! Бухаешь, куришь, не спишь, в штабе уже слухи ходят! И кровь, чёрт побери, кровь! Что я должен думать?!       — Это не твоё дело! — выкрикнула она, отступая к столу. — Это не твоя жизнь, не твои тени, не твоя вина, Марко!       — Тогда скажи, чья?! — он шагнул к ней ближе. — Ты убила кого-то? Это была самозащита? Или ты… или ты во что-то вляпалась?       На миг повисла гробовая тишина. Далия стояла, тяжело дыша. Взгляд её метался по комнате, как у зверя, загнанного в угол. Казалось, ещё немного — и она снова сорвётся в ярость.       Уайли стояла посреди кухни, будто выжженная изнутри. Тень от лампы резала её лицо пополам, освещая дрожащие пальцы. Губы едва двигались, словно каждое слово выдиралось с болью.       — Я… — вдруг хрипло вырвалось у неё. Она судорожно сглотнула. — Я убиваю людей.       Марко застыл, не сразу понял, что она сказала — или просто не поверил.       — Что?..       — За деньги. Уже больше года, — выдохнула Далия, чуть громче, но не глядя на него.       Голос её всё ещё дрожал, как будто каждое слово давалось с кровью. Воздух в комнате словно стал тяжелее.       — Зачем?       Он задал этот вопрос просто, без крика, без осуждения. И от этого Далии стало только хуже. Она резко отвернула голову, будто не выдержав его взгляда. Секунды тянулись, как капли крови с прорванной раны. Спина её была напряжена, как струна, плечи подрагивали, дыхание сбилось. Слова застряли где-то глубоко — возможно, навсегда.       Далия медленно отступила назад, как будто Марко теперь был чем-то опасным. Или, наоборот, как будто она не имела права стоять так близко к нему. Спина натолкнулась на подоконник. Пальцы вцепились в край рамы, будто она могла упереться в него и не дать себе развалиться на части.       — Больше года назад… — глухо начала она. — …у Тома нашли болезнь. Без операции он бы… он бы не выжил. Сумма… была неподъемная.       Марко не шелохнулся, только слушал. Далия обернулась к окну.       — Я не могла его потерять, Марко. Только не его.       Голос её сорвался. Едва слышный хрип на последних словах ударил сильнее любого крика. Она прикрыла глаза, будто это могло помочь сдержать прилив чего-то горячего и горького, подступающего к горлу.       — Я была готова на всё, чтобы достать деньги. На всё.       Небо за окном потемнело ещё сильнее. Где-то вдалеке тявкнула собака или сработал чей-то замок — мир продолжал жить, как будто ничего страшного не происходило.       — И тогда… — Далия сделала паузу, опустив голову. — Там, в больнице… мне дали наводку.       Она сжала раму сильнее.       — Я не сразу согласилась. Но потом… потом это стало просто. Слишком просто.       Её голос стал ниже, почти безжизненным. В окне слабо дергалось ее собственное отражение.       — Условия были… слишком хорошими, — тихо продолжила Уайли, всё так же стоя у окна и глядя в темноту за стеклом. — Убивать нужно было только плохих людей. Так мне говорили. Людей без чести, без нравов, тех, кто мешал благородному «хозяину» помогать горожанам. Влиятельных, богатых, гнилых.       Она провела ладонью по стеклу, будто хотела стереть отражение своего лица.       — Я спала с ними, — прошептала она. — Втиралась в доверие. Смеялась, слушала их пошлые тосты, их рассказы о власти, деньгах, грязи, в которой они купались, как в благовониях. Я меняла внешность, играла. До самого конца. А потом… убивала.       Марко молчал. И это молчание было громче любого крика. Далия слегка качнулась, обхватив себя за плечи.       — Я стала лучшей его наёмницей, — с ледяной усмешкой выдохнула она. — Бесшумной, удобной. Эффективной. Ни капли сожаления, ни единой зацепки.       Лицо Марко оставалось бледным, но во взгляде больше не было одного лишь ужаса — теперь в нем читалось что-то другое. Что-то живое, слишком человеческое.       — Но… операция Тома была сделана больше года назад, — тихо сказал он, словно пробираясь сквозь ломкий лёд. — Зачем ты продолжаешь это, Далия?       Она молчала несколько секунд, будто не веря, что он это сказал, и медленно обернулась. В её глазах больше не было слёз — только злость, усталость и щемящая, глубокая горечь.       — Зачем? — хрипло повторила она и горько усмехнулась, чуть склонив голову. — А ты думаешь, на какие шиши я восстановила этот дом?       Она взмахнула руками, указывая на стены, потолок, окна.       — Думаешь, стекла вставили за заслуги? — её голос дрожал, но не от слабости — от той ярости, что разъедала изнутри. — Думаешь, стены поставили из благодарности? Ты видел, что здесь было, Марко. Это был выжженный скелет.       Она подошла ближе, остановилась перед ним, не отводя взгляда.       — А теперь в этом доме снова можно жить. Благодаря мне. Благодаря тому, что я…       Она осеклась, веки дрогнули, руки вдруг опустились.       — Когда ты каждый день просыпаешься с мыслью о том, как достать ребенку лекарства, как заплатить за учителя… и не на такое решишься, — добавила она тише. — Я всего лишь хотела, чтобы у Тома было детство. Настоящее. Нормальное. Такое, какого никогда не было у меня.       Бодт молча отошёл от неё, не сказав ни слова. Медленно, будто ноги налились свинцом, он подошёл к столу и сел, опустив локти на вытертую деревянную поверхность. Плечи его чуть опустились, будто вместе с этой истиной на них легла тонна невидимого груза. Он провёл рукой по лицу, как будто хотел стереть всё услышанное — хотел, но не мог.       Далия стояла, сжав плечи, будто в ожидании удара. Она не отводила от него взгляда — этот момент был хуже любой пытки. Тишина резала кожу острее ножа. Каждая секунда его молчания — как выстрел. Она не знала, что страшнее — если он уйдёт или если останется. Её пальцы дрожали, всё тело гудело от нервного напряжения, как после жестокой исповеди. Глаза снова защипало, но она моргнула и проглотила всё, что могло вырваться наружу.       — Скажи что-нибудь. Уйди, крикни. Но только не молчи… Так, будто ты больше не знаешь, кто я.       Но он сидел, не поднимая головы. Не обвиняя и не уходя.       Маленький, почти незаметный выдох вырвался из её груди. Как будто воздух, застрявший внутри с тех пор, как она начала говорить, наконец нашёл выход. Совсем немного — на самое дно. Не прощение, не понимание. Облегчение. Хрупкое, тихое.       Она не знала, простит ли он, поймёт ли, захочет ли остаться в её жизни. Но теперь хотя бы еще одна душа знала правду.       Марко молчал долго. Слишком долго. Но когда он наконец заговорил, голос его был ровным — тише обычного, будто боялся разрушить хрупкое равновесие между ними:       — Ты ведь понимаешь, что пора остановиться? Понимаешь, что это… ненормально?       Его слова прозвучали не как осуждение, не как приговор, а как мольба — усталая, запоздалая. Далия на мгновение закрыла глаза. Её пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Когда она заговорила, голос был хриплым, натянутым, но уже без былой ярости:       — Поняла. Уже давно.       Она подошла к столу, обошла его сбоку, не садясь. Просто стояла рядом, не глядя прямо, как будто обращаясь не к Марко, а к самой себе.       — В тот момент, когда убила одного чиновника, — выдохнула она. — А у него… остался ребёнок.       Слова с трудом прорвались сквозь сдавленное горло. Грудь Далии тяжело вздымалась, словно каждое признание отнимало часть воздуха.       — Я всегда понимала, что у большинства из них были семьи, — голос Уайли стал едва слышным, как отголосок далёкой мелодии. — Жёны, дети, родители… Но это оставалось абстракцией. Письма, документы, деньги. Лица за сплетнями и слухами.       Она провела пальцами по краю стола, взгляд затуманился.       — А когда я своими глазами увидела ребёнка, которого только что сделала сиротой… Всё стало слишком реальным.       Марко напрягся, словно в одно мгновение все слова, что звучали до этого, перестали иметь значение — осталась только эта одна деталь. Его пальцы сжались на краю стола, побелевшие костяшки выдали то напряжение, которое он пытался сдержать.       — Что… ты с ним сделала? — спросил он глухо, хрипло, как будто это решение могло перевернуть не только его взгляд на неё, но и на самого себя. — Ребенка ты тоже… убила?       Далия опустила глаза. Несколько секунд она молчала, словно сглатывая не просто слова, а нож, застрявший поперек горла.       — Я не смогла, — тихо прошептала она. — Я не смогла его убить. Он был… таким маленьким. Таким живым.       Она глубоко вдохнула и только тогда нашла в себе силы продолжить.       — Я… подбросила его добрым людям, которые очень хотели внуков.       Тишина, повисшая после её слов, была плотной, как гудящий воздух перед грозой. Бодт медленно выпрямился. Темные брови свелись у переносицы, лицо побледнело. И вдруг — едва слышный шёпот:       — Это… ты?..       Он смотрел на неё, будто видел впервые. Лицо было не сердитым, не осуждающим — просто потерянным. Как у человека, который только что сложил из разбросанных фрагментов страшную, невозможную мозаику.       — Значит… это ты подкинула моим родителям того ребёнка. Девочку.       Далия кивнула, не поднимая взгляда. Щека дёрнулась нервным тиком, но она стояла ровно, как будто это признание было её крестом, который она наконец перестала нести в одиночку.       — Как ты могла… — голос Марко дрогнул, и он резко встал со стула, будто сидеть стало невозможно. — Как ты могла втянуть в это моих родителей?       Он не кричал, но в этой тишине, в этой кухне, где всё ещё пахло табачным дымом и старым вином, его слова прозвучали сильнее любого крика. В его голосе дрожали и гнев, и страх, и боль — как если бы он вдруг оказался ребёнком, которого оставили посреди бушующего моря.       Далия осталась на месте, не пыталась оправдаться. Только посмотрела на него, тяжело, по-настоящему уставшим взглядом.       — Зачем? — прошептал Марко, и теперь в его голосе звучала не только боль — в нём было что-то испуганно-детское. — Зачем ты это сделала?       Она не сразу ответила. Только через несколько секунд, будто собираясь с силами, подняла на него глаза.       — Потому что я знала, что они его не бросят, — тихо произнесла она. — Знала, что они примут его, как своего. Потому что видела, как они любят тебя… и поняла, что именно такие люди могут спасти хотя бы одну душу. Исправить хоть что-то из того, что я натворила.       Её голос дрогнул, но она упрямо сглотнула и продолжила:       — Я просто… хотела, чтобы у этого ребенка был шанс. Хотела дать ему семью. И выбрала ту, которую знала.       Марко вцепился пальцами в спинку стула, будто иначе его бы снесло волной.       — Ты принесла им ребёнка, сироту, — выдохнул он, — от человека, которого ты убила…       Он сглотнул, по его лицу пробежала судорога осознания.       — И они… каждый день смотрят на нее, любят ее, растят, и даже не догадываются, откуда она.       Далия сжалась, будто удар пришёл не снаружи, а изнутри. Её плечи поникли, дыхание сбилось. Она смотрела на Марко снизу вверх — глаза покрасневшие, но не от слёз, а от бессонных ночей, от дыма, от вины, которая разъедала изнутри, как ржавчина.       — Прости, — выдохнула она тихо, будто на автомате. Как будто эти слова уже ничего не значили, но всё равно были единственным, что у неё оставалось.       Марко горько усмехнулся, сжал кулаки. Усмешка была почти злобной — в ней звучало столько усталости, боли и разочарования, что воздух в комнате, казалось, потяжелел.       — Как будто одним «прости» можно разгрести всё это, — выдавил он, почти рыча. — Ты серьёзно?       Он резко выпрямился, оттолкнув стул, и шагнул ближе. Далия рефлекторно отступила, но он не коснулся её — просто навис, весь в напряжении, будто сдерживая крик.       — Ты должна прекратить. Всё. Сейчас же.       — Иначе что? — её голос сорвался, охрип. — Пойдёшь и сдашь меня?       Лицо его потемнело, черты заострились.       — Да, Далия. Если будет нужно — да. Я не позволю тебе продолжать топить других и тонуть самой, — он дышал тяжело, будто каждое слово вырывалось с боем. — Если ты не закончишь убивать — я заставлю тебя это сделать.       Далия медленно выпрямилась, будто внутри нее что-то щелкнуло. Лицо её снова стало каменным — та самая маска, которую она так часто носила перед другими, вернулась на место. Ни боли, ни раскаяния — только ледяная отстранённость.       — Убирайся из моего дома, — сказала она глухо, ровно, даже не взглянув на него. — Сейчас же.       Бодт на секунду застыл. Затем молча подошёл к ящику, в который они с Жаном сложили бутылки и мусор, взял его и направился к двери. Он не смотрел на неё — только на пол перед собой, будто даже смотреть в лицо этой новой Далии было невыносимо. Уже на пороге он задержался, не оборачиваясь.       — Нужны будут деньги — ты знаешь наш с Жаном адрес.       И, не дождавшись ответа, вышел, оставив за собой глухой, тяжёлый щелчок двери. В доме повисла тишина — вязкая, давящая, будто в комнате отключили воздух. Далия стояла посреди кухни, не двигаясь. Сквозь окна сочился тусклый свет фонарей, выхватывая из полумрака пыль, висящую в воздухе. Тикали часы, гудело в ушах. Где-то на улице залаяла собака.       Она шагнула к шкафу — медленно, как будто под тяжестью собственных мыслей. Достала очередную бутылку, с трудом отвинтила крышку… и замерла. Пальцы дрожали, лицо осталось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то дикое, обнажённое, почти испуганное. Уайли посмотрела на бутылку так, будто в ней плавал не алкоголь, а сама гниющая суть её поступков — всего, чем она стала.       И вдруг — без предупреждения, без стонов — с диким, срывающимся криком она с размаху швырнула бутылку в стену. Стекло разлетелось с оглушительным звоном, осколки разлетелись по полу, расплескав горький запах спирта по всей кухне.       — К ЧЕРТУ ВАС ВСЕХ! — закричала она так, будто в глотке сидел гвоздь. Голос её сорвался, треснул, вырвался наружу, как крик раненого зверя.       Далия почти влетела в ванную, захлопнув за собой дверь с таким грохотом, будто пыталась отгородиться не от мира — от самой себя. Свет сверху бил в глаза, отражение в зеркале было безжалостным. Она замерла. Из тусклой, чуть запотевшей поверхности на неё смотрела измождённая, опухшая женщина с бессвязным взглядом. Под глазами — фиолетовые тени, лицо бледное, губы потрескались, а длинные, некогда роскошные рыжие волосы спутались в мертвый, засаленный водопад.       — Твою мать, — выдохнула она, хватаясь за раковину, как за последний якорь.       Попытка вдохнуть глубже едва не сорвалась в сдавленное рыдание. Вместо слёз — ярость. С тихим рыком она схватила щётку, яростно стала чистить зубы, будто могла выскрести из себя тошноту. Потом — расческа. Её движения были быстрыми, рваными, будто она собиралась на задание, где ставкой была её душа. Но щетина тут же запуталась в густом, свалявшемся пучке. Она дёрнула один раз, второй. Расческа застряла, боль рванула по коже головы — и Уайли зашипела, отбросив её прочь.       Рука нащупала ножницы. Холодное железо легло в ладонь, будто ждало её с самого начала. Она подняла их, прядь волос уже отделена, натянута. Осталось сделать одно движение, только одно, но рука замерла.       «Волосы не стриги до тех пор, пока не будешь спокойна»       Голос прозвучал в голове неожиданно чётко — почти забытый, дрожащий, старческий. Гадалка, черный дым свечей, ладонь, сжавшая её запястье слишком крепко.       Ножницы задрожали в пальцах. Она смотрела в зеркало — прямо в глаза своему отражению, этой женщине, которую едва узнавала. И, не отводя взгляда, медленно опустила руку. Прядь упала на грудь, ножницы — в раковину.       — Когда же…       Далия тяжело вдохнула, пальцы все еще сжимали край раковины. Зубы скрипели от напряжения.       — Когда же я, блять, буду спокойна? — прошептала она своему отражению, глядя в ту, что смотрела на неё с той стороны стекла. Взгляд не был её. Он был… чужим.       Ответ пришёл не сразу. Не эхом, не мыслью. Шепотом. Холодным, липким, будто иссохшим дыханием мертвеца, крадущимся за плечом:       — На том свете.       Далия вздрогнула, будто кто-то выдохнул прямо ей в ухо. Она резко обернулась — никого. Свет в ванной мигнул, раз, другой, и снова загорелся ровно. Но она уже знала. Где-то в углу, за шкафчиком, за трещиной на плитке, за шумом воды в трубах — они были. Те, чьи лица и имена она не запомнила, но чьи жизни она отняла. Они не кричали, не винили. Просто были рядом, смотрели и шептали.       Далия упёрлась лбом в зеркало, закрыв глаза. Губы её беззвучно дрогнули. Никакие очищающие обряды, никакая вода, никакие зубные щетки — ничего не могло смыть то, что въелось в неё изнутри. Ничто.       Разве что… покой. Тот, что приходит однажды. Для всех.       Уайли резко подняла голову — в зеркале снова была не она. Лицо казалось ей чужим, искажённым, опухшим, с потемневшими под глазами кругами и растрепанными рыжими прядями, липнущими ко лбу. На миг ей показалось, что зеркало вовсе не отражает, а подсматривает. Что та, по ту сторону, живая, и ждёт.       — Уходите… — прохрипела она, сделав шаг назад. — Оставьте меня…       Но голос в её голове не унимался. Мягкий, сладкий, протяжный, будто ласка: «Возьми ножницы…».       Далия сжала зубы, закусила губу до крови. Вся суть её тела кричала: не слушай, не верь, не поддавайся. Но голос проникал сквозь сопротивление, как дождь в трещины старой крыши.       «Всего один шаг. Один. Возьми ножницы… и всё закончится. Мы уйдём. Тебя отпустит. Не будет больше вины. Не будет больше боли»       — Заткнись… — прохрипела она, бледная, как мел, руки затряслись.       Но голос лишь становился громче.       — Ты сама знаешь, что не справишься. Ни с этим домом. Ни с Томом. Ни с собой. Ты не нужна. Даже Марко ушёл. Возьми ножницы.       Далия отшатнулась, всё закружилось, потолок качнулся. И тут — хруст. Лоб ударился о зеркало.       — Уходите! — заорала она и с силой стукнула лбом о стекло.       Раз, другой, третий. Звонкий треск — по зеркалу расползлась тонкая паутина из трещин. В отражении её лицо рассыпалось на части.       — Пожалуйста… — всхлипнула она, дрожащими руками сжав виски. — Я не хочу… я не хочу больше…       А голос всё не стихал, теперь уже с усмешкой, вкрадчиво твердя:       — Ты уже всё решила. Тебе просто нужно закончить. Ты ведь знаешь, как. Возьми ножницы. Они рядом. Одно движение. Один вдох — и тишина. Разве ты этого не хочешь?..       Уайли посмотрела в сторону — ножницы всё ещё лежали на дне раковины, словно ждали только ее. Она с рыком схватила их, металл блеснул в тусклом свете лампы, будто улыбнулся. Она стояла, тяжело дыша, глядя на своё отражение — разбитое, искажённое, покрытое трещинами, словно зеркало больше не могло удерживать то, что было по ту сторону.       Рука дрожала. Лезвия коснулись тонкой ткани на животе. Всего одно движение. Один рез.       «Давай. Вспомни, как легко ты убивала нас»       Шёпот звучал уже изнутри, эхом в её черепе. Лица, тела, кровь, стоны, молчание после — всё вспыхнуло, пронеслось бурей перед глазами. Один из них молил, другой кричал. Третий молчал, глядя на неё, будто знал, что она всё равно не остановится.       «Ты убивала нас, не моргнув. Почему же теперь — так сложно?»       Её тело начало оседать, колени подогнулись, но она всё ещё держала ножницы у живота. Кончик металла давил на кожу — тонкую, тёплую, живую. Дыхание рвалось, грудь сотрясалась от судорожных вдохов.       Но тогда — среди хаоса — всплыла картинка, как Том сидит за столом, склонившись над учебником. Его привычка морщить лоб, когда он не понимает задачу. Его: «Далия, смотри!» с куском вырезанной бумаги в руках и один и тот же вопрос: «Когда мы уже будем жить вместе?».       Далия зажмурилась, голова мотнулась в сторону. Она больше не слышала голосов. Лишь гул в ушах. Лишь его лицо.       — Нет… — прошептала она. — Я… не могу…       С глухим стуком ножницы выпали из пальцев и отскочили, звонко ударившись о плитку. Руки сжались в кулаки, будто она только что выиграла самую страшную битву — с собой. Губы дрожали, по лицу текли слёзы, но на этот раз — живые. Не мёртвые, не загнанные. Не чужие.       Уайли отшатнулась от зеркала, будто от живого, злобного существа. Её спина ударилась о холодную кафельную стену, и она медленно сползла вниз, зажимая уши руками, словно пыталась заглушить не звуки, а вину. Колени подогнулись, подбородок дрожал.       — Я не хотела… — прошептала она, захлебываясь всхлипами. — Оставьте меня… прошу вас…       Слёзы катились по щекам, пропитывая ворот рубашки. Она не знала, кого умоляла — мёртвых, себя, бога, которого давно не признавала. Перед глазами всё ещё стояли лица. Их лица. И даже если они исчезали, на их место приходили другие.       — Пожалуйста… я больше не могу…       Она сжалась в комок, прижав колени к груди, будто пыталась стать меньше, исчезнуть, раствориться в плитке, в темноте, в собственном теле. Но от самой себя убежать было нельзя. Комната молчала. Только её слабые, жалобные всхлипы нарушали тишину.       Всё, что осталось — это она. И тени, которых она сама за собой привела.

***

      Раннее утро было свежим и ясным, штаб Шиганшины жил обычной жизнью: кто-то занимался оружием, кто-то — отчетами, а кто-то просто болтал, пытаясь хоть на миг забыть о нависшей над миром угрозе.       Далия шагнула на территорию штаба молча, с прямой спиной и отточенными движениями, будто эти дни исчезновения были всего лишь пустым сном. Волосы собраны, одежда чистая и аккуратная, на губах — ни следа привычной циничной усмешки. Но глаза… они говорили всё. Красные, усталые, будто выплакано было не только горе, но и последние остатки сопротивления.       Солдаты оборачивались — кто-то с облегчением, кто-то с удивлением. Несколько человек поздоровались, кто-то кивнул, кто-то чуть приподнял руку. Она отвечала коротко, без улыбок, просто проходя мимо — будто через строй теней, не чувствуя под ногами земли. И только один взгляд действительно задел её.       Марко стоял у стены, облокотившись на перила, с чашкой в руках. Когда Далия приблизилась, он не сказал ни слова. Просто посмотрел на неё — не осуждающе, но с тревожной, настороженной тяжестью в здоровом глазу. Далия на секунду задержала взгляд, не опуская глаз, но и не приближаясь. Просто кивнула, медленно, почти болезненно, и прошла мимо.       Далия открыла дверь в кабинет командора и, как ни в чём не бывало, шагнула внутрь, чуть приподняв бровь.       — Вы меня звали…       Но договорить она не успела. Комната была тише обычного. За столом Ханджи сидела с крайне серьёзным лицом, в её взгляде не было привычного огня — только утомлённая сосредоточенность. И не одна она.       Вдоль стены, напротив окна, стояли трое. Темные мундиры, золотые пуговицы. Ослепительно чистые перевязи с гербом Военной полиции на груди. Один из них — высокий мужчина с квадратной челюстью — смотрел прямо на неё. Другой, пониже ростом, листал какие-то бумаги. Третья — женщина с тонкими губами — даже не пыталась скрыть презрение на лице.       Далия замерла, будто кто-то ударил её в грудь. На долю секунды в животе кольнуло нехорошее предчувствие.       — Командор, — выдавила Уайли, голос всё ещё был ровным, но в нём уже ощущалась натянутая струна, — что происходит?       Ханджи посмотрела на неё поверх очков и ничего не ответила. Офицер, тот самый с квадратной челюстью, медленно обернулся к ней. Лицо — каменное, голос — выверенный, сухой:       — Далия Уайли, я полагаю?       Она кивнула машинально, будто не до конца поняв, о чем её только что спросили. В груди грохотало сердце, как удары на поле боя. Воздух в кабинете вдруг стал густым, словно дым от пожара. Офицер обменялся коротким взглядом с двумя подчинёнными — и те шагнули вперёд. Всё произошло быстро, но со странной ясностью: холод металла, охватывающий запястья, резкий щелчок замков, пальцы одного из солдат, сжимающие её за плечо.       — Далия Уайли, — громко, чётко, будто вбивая гвоздь, произнёс офицер, — вы задержаны по подозрению в тридцати четырёх убийствах.       Слова повисли в воздухе, как выстрел. Ханджи всё ещё сидела, не шевелясь. В её взгляде было что-то близкое к извинению — и к невозможности вмешаться. Далия стояла, скованная, будто тело больше не принадлежало ей. Она не кричала, не сопротивлялась. Только смотрела прямо перед собой и не моргала.       Офицеры поволокли её по коридорам штаба, и с каждым шагом её дыхание становилось всё более поверхностным. Металл наручников холодил запястья, оставляя красные полосы. Шаги отдавались гулким эхом по каменному полу, а по обе стороны коридора солдаты прерывали дела, оборачивались, шептались. Кто-то хмурился, кто-то опускал глаза, кто-то с любопытством тянул шею, чтобы получше рассмотреть.       — Это правда?..       — Говорят, она…       — Тридцать четыре?..       На улице солнце било в глаза, но казалось тусклым. Когда офицеры вывели её во двор штаба, первый голос прорезал тишину:       — Эй!       Фигура Жана возникла из толпы, за ним — Конни и Марко.       — Эй, куда вы её тащите?!       Кирштайн сделал шаг вперёд, но один из офицеров резко выставил руку, толкнув его в грудь. Жан пошатнулся назад, но удержался, едва не упав.       — С дороги, — резко бросил офицер.       — Что, чёрт возьми, происходит?! — закричал Конни, растерянный и яростный.       Марко не проронил ни слова — он просто стоял, сжав кулаки до боли, бледный как смерть, и смотрел на Далию. Их глаза встретились на долю секунды.       — Марко… прошу, позаботься о Томе…       Офицеры дёрнули её за плечо, разворачивая в сторону повозки, стоящей у ворот штаба. И она пошла — ровная, молчаливая, с высоко поднятой головой, хотя внутри всё трещало по швам.