Преданная

      «Безумие — это повторение одного и того же действия, снова и снова,

в надежде на другой результат»

      Стены госпиталя казались ещё холоднее в этот день, дождь не прекращался с самого утра. Воздух был стерильно чистым, с лёгким запахом спирта и медикаментов.       Далия сидела на краю койки, склонившись к Тому. Он был в больничной рубашке и выглядел особенно маленьким — хрупким и бледным, будто одна из фарфоровых кукол, что стоят на витринах антикварной лавки. Сидя с серьезным выражением лица, он вертел в пальцах деревянного Райнера.       — Я не боюсь, — вдруг заявил он, чуть нахмурившись, как будто пытался убедить не только её, но и самого себя.       Далия взяла его ладонь в свою. Её пальцы были тёплыми, но дрожали.       — Ты храбрый, — прошептала она, стараясь не дать голосу сорваться.       Томас посмотрел на неё снизу вверх, с тем чистым доверием, от которого у Далии сводило сердце.       — А ты будешь здесь… когда я проснусь?       Далия с трудом сглотнула, чувствуя, как ком подступает к горлу, и кивнула.       — Конечно, буду. Я же тебе обещала.       Том улыбнулся — устало, но искренне. Вдруг медсестра позвала с порога:       — Пора.       Томас медленно встал с койки, натянув маленькие больничные тапочки. Далия наклонилась и поцеловала его в висок.       — Я рядом, Том. Всегда.       Уайли смотрела, как его уводят под руку, пока за ним не закрылись двери палаты. И только тогда она позволила себе опустить голову и стиснуть в руках деревянного Райнера.       Ожидание тянулось мучительно долго. Часы, казалось, тикали громче обычного, и каждый их щелчок ударял по нервам. Далия сидела на скамье в коридоре госпиталя, сжав руки между коленей. Рядом — Хельга, будто окаменевшая. Она не проронила ни слова с тех пор, как двери операционной захлопнулись за Томом.       Воздух был тяжёлым, будто пропитан тревогой. Далия поймала себя на том, что уже несколько минут подряд смотрит в одну точку на полу. Глубоко вздохнув, она повернулась к Хельге.       — Послушай… — мягко начала она. — Тут недалеко есть таверна. Может, сходим? Поедим чего-нибудь, просто… отвлечёмся.       Хельга моргнула, словно очнувшись.       — Но если Том…       — Операция долгая, — перебила Далия, осторожно взяв её за руку. — Мы не поможем ему, если будем изводить тут сами себя. Потом вернёмся и будем ждать дальше.       Хельга долго молчала, потом медленно кивнула. В её лице была усталость многих бессонных ночей, морщины словно стали глубже. Они встали. Далия на мгновение посмотрела на закрытые двери операционной и тихо прошептала:       — Удачи, Том.       В таверне было тепло и оживлённо. Кто-то играл на расстроенной скрипке у камина, пахло жареным мясом и специями. Но за их столом стояла тишина. Перед Хельгой остывал нетронутый суп, ложка так и лежала на подносе. Она сидела, сгорбившись, сцепив пальцы перед собой словно в мольбе.       Далия сделала глоток красного, чуть терпкого вина. Горло обожгло приятно — и слишком легко. Она покосилась на Хельгу.       — Ты даже не притронулась, — заметила Уайли, голос был мягким, почти ласковым.       — Не могу, — Хельга не подняла взгляда. — Мне просто… не лезет. В голове только он.       Далия на секунду прикрыла глаза, опустив бокал, а потом, стараясь говорить спокойно и уверенно, произнесла:       — Успокойся, Хельга. Деньги собраны. Том на операции. Уже скоро он проснётся здоровым, весёлым мальчиком. Самое страшное позади.       Хельга только покачала головой и вытерла слёзы с лица смятым платочком.       — Ты говоришь это так, будто сама в это веришь…       — А я верю, — твёрдо сказала Далия, сделала ещё один глоток и усмехнулась. — Мы с ним пережили Трост. Ты думаешь, какая-то болезнь его сломает?       Хельга всхлипнула, но на её губах появилась робкая улыбка.       — Спасибо, Далия… если бы не ты…       — Если бы не он, — поправила её та, глядя в бокал. — Я просто делаю то, что он заслуживает.       Они замолчали. За окном шумел поздний осенний ветер, а в глубине таверны кто-то начал петь старую балладу. Хельга осторожно взяла ложку, помешала остывший суп, но так и не поднесла ко рту. Несколько секунд она колебалась, потом тихо заговорила:       — Далия… ты ведь понимаешь, о чём я хочу спросить?       Уайли не сразу ответила. Несколько секунд она медленно вращала бокал в руках, наблюдая, как вино стекает по стеклу тонкой алой пленкой, а после небрежно пожала плечами.       — Если ты о деньгах, то это неважно.       — Неважно? — продолжила Хельга с тревогой в голосе. — Далия, ты собрала сумму, которую обычные семьи копят всю жизнь, всего за полгода. Я… я просто хочу знать, ты ведь не ввязалась ни во что опасное?       Далия метнула глаза на неё — взгляд был спокойный, но закрытый. Она усмехнулась, криво, с лёгким оттенком усталости.       — В моей жизни было достаточно опасности, чтобы я могла отличить нужное от безумного. Поверь, всё, что имеет значение — это то, что Том будет жить. Всё остальное… пусть останется в тени.       Хельга ещё немного смотрела на неё, словно пыталась разглядеть правду между строк, но в итоге лишь кивнула, понимая: Далия не скажет. Она отвела взгляд, словно что-то взвешивая внутри себя, потом, не глядя на Далию, произнесла негромко, почти буднично:       — Тебе бы в церковь заглянуть, дорогая.       Уайли удивлённо вскинула брови, оторвавшись от бокала.       — В церковь? Зачем?       Хельга подняла на неё глаза. Улыбка была странной — слишком ровной, будто вырезанной ножом из чужого лица. Веки подёрнулись лёгкой дрожью, и в голосе прозвучало что-то резкое:       — Чтобы смыть свои грехи.       Далия не сразу поняла, что услышала. Всё вокруг будто стало на секунду глухим — и пение в глубине таверны, и стук кружек, и шум дождя за окном. Она отшатнулась чуть назад, напряжённо вглядываясь в лицо женщины.       — Что… ты сейчас сказала?       Хельга моргнула, и выражение лица вернулось к обычному: усталому, матерински тёплому. Она чуть склонила голову, словно не заметила её странной реакции.       — Я сказала: тебе бы в церковь зайти, помолиться за близких и почивших. Иногда это… успокаивает.       Далия медленно кивнула, отводя взгляд и пряча ладони под стол. Пальцы слегка подрагивали, она долго смотрела в бокал, в котором почти не осталось вина. Потом, медленно отставив его в сторону, с сухой усмешкой произнесла:       — Я не верю церкви и ее последователям. Слишком много лжи за ними тянется.       Хельга ничего не ответила сразу. Она отложила ложку, вытерла руки о ткань платья и посмотрела на неё со смесью терпения и лёгкой грусти.       — Это неважно, дорогая. Веришь ты или нет — три богини всё равно приглядывают за всеми нами. И за теми, кто верит, и за теми, кто бежит.       Уайли вздохнула, отведя взгляд. Где-то в уголке таверны кто-то засмеялся, а потом снова запел, чуть фальшиво.       — Тогда пусть они лучше приглядывают за Томом, — парировала она. — Я не возражаю.       Хельга кивнула, и на мгновение в её лице мелькнула нежность.       — Думаю, они уже это делают. Только не забывай — у каждого из нас свои пути к прощению. И не всегда они лежат через церковь.       Далия отвела взгляд и нахмурилась, как будто слова Хельги вдруг вытащили что-то неприятное, спрятанное глубоко внутри. Она потёрла пальцем край стола, будто не знала, что сказать, и неуверенно кивнула на тарелку.       — Ладно… хватит про богинь. Ты… лучше поешь. Суп совсем остыл.       Её голос прозвучал сдержанно, почти растерянно. Хельга на секунду прищурилась, словно хотела что-то сказать, но, кивнув, снова взяла ложку и наконец пригубила суп. Помолчала, прожёвывая, а затем сказала уже мягче, с той особой материнской строгостью, что не терпит возражений:       — И пить с куревом бросай, Далия. Вредно это.       Та изобразила ухмылку, пряча настоящую реакцию.       — Да брошу я, брошу.       Хельга на это ничего не сказала, только хмыкнула с сомнением и продолжила есть. А Далия снова взяла бокал, покрутила его в пальцах, но допивать уже не стала.       Они вернулись в больницу поздним вечером. В коридоре царила приглушённая тишина: где-то за стеной посапывали больные, медсёстры крались по плитке, стараясь не тревожить ни боль, ни сон. Хельга все еще выглядела выжато, как будто даже воздух давил ей на плечи. Она присела на край стула, тяжело опершись на колени, и закрыла глаза.       — Подожди здесь, — тихо сказала Далия и подошла к посту медсестры. — У вас есть что-нибудь… успокоительное? Только не слишком сильное. Что-то, чтобы помочь немного поспать.       — Есть отвар из корня валерии и тысячелистника, — откликнулась женщина. — Мягкий, но действует быстро.       Далия поблагодарила ее и вернулась с кружкой в руках.       — Пей, — мягко сказала она, присаживаясь рядом. — Всего пару глотков. Потом поспи. Я побуду тут за двоих.       Хельга не спорила. Выпила с гримасой и, спустя несколько минут, уснула прямо в кресле, прижав руки к груди, как будто всё еще прижимала к ней Тома. Далия же осталась одна в тишине ночного госпиталя. Свет ламп казался особенно холодным. И в этой блеклой тишине, среди запаха трав, крови и лекарства, Далия почувствовала, как медленно, но неотвратимо возвращается усталость — та, которая не отпускает даже в покое.       Прошло несколько томительных часов. Часы на стене тикали безжалостно громко, и каждый их удар отзывался в голове, как колокольный звон. За окном давно стемнело, больница погрузилась в мягкий полумрак. Хельга всё ещё спала, глубоко и тревожно, под действием отвара. Далия не спала вовсе — просто сидела, прислушиваясь к каждому шороху за дверью операционной.       И вот, наконец, дверь отворилась. В коридор вышел доктор Хольгер Линдт, с потёртыми очками на переносице и уставшими глазами. Он увидел Далию и кивнул, подходя ближе.       — Операция прошла успешно. Он пока не проснулся, но состояние стабильное, — сказал он усталым, но уверенным голосом. — Сможете навестить его завтра с утра.       Далия встала, слегка пошатнувшись на ватных ногах. Слов было слишком много — и ни одного подходящего. Она медленно достала из кошелька несколько купюр и, глядя в глаза врачу, незаметно вложила их в карман его халата.       — Я обещала быть рядом, когда он проснется, — тихо объяснила она. — А я всегда сдерживаю обещания.       Доктор приподнял бровь и чуть ухмыльнулся, глядя на нее сверху вниз.       — Похоже, сотрудничество с господином Лоуэном пошло вам на пользу.       Уайли замерла. На долю секунды выражение её лица изменилось, будто резкий ветер сорвал с неё маску спокойствия. Но уже через мгновение Далия выпрямилась, встретив его взгляд хладнокровно.       — Главное, что это пошло на пользу Тому.       Доктор слегка кивнул, всё ещё с тем же полупрозрачным намёком на улыбку, и ушёл по коридору, оставив её одну. Тишина вновь накрыла госпиталь, и Далия, вернувшись на стул рядом с Хельгой, прижала пальцы к виску. Слишком много было заплачено. И не всё — деньгами.       Солнце лениво поднималось над Джинаем, полутемную палату наполняло мерное тиканье часов и редкие скрипы — казалось, сам воздух затаил дыхание. Хельга дремала, откинувшись на спинку стула, укрытая тонким пледом. Уайли же сидела, положив руки на колени, и внимательно следила за мальчиком, лежащим под белоснежным одеялом. Лицо Тома было бледным, но ровное дыхание уже успокаивало её сердце.       Вдруг веки мальчика дрогнули. Он тихо всхлипнул, затем медленно, тяжело открыл глаза.       — …Далия? — голос был хриплым, еле слышным.       — Том, — она сразу подалась вперёд, её рука легла поверх его ладони. — Я здесь. Всё хорошо. Ты в безопасности.       Хельга проснулась от её слов, заморгала, а потом, заметив открытые глаза мальчика, прижала руки к губам и вспыхнула от радости.       — О, милый… ты проснулся… Хвала небесам! — прошептала она, склонившись над ним.       Том моргнул и слабо улыбнулся.       — Мне снилось… что я летаю. А потом ты, Далия, говоришь, что я теперь самый быстрый на свете…       Далия рассмеялась сквозь слёзы и мягко провела пальцами по его волосам.       — Значит, так и есть, слышишь?       Том кивнул, закрывая глаза, и почти сразу снова уснул, но на этот раз не из-за боли или лекарств, а спокойно, как ребёнок, которому больше нечего бояться. Хельга, дрожа, взяла Далию за руку.       — Спасибо, — выдохнула она дрожащим голосом. — Спасибо, что спасла его дважды.       Утренний свет медленно заполнял палату, окрашивая белоснежные простыни в мягкие золотистые тона. Тишина нарушалась лишь редкими шагами в коридоре и негромким шорохом листвы за окном. Том спал спокойно, дыша ровно и глубоко, будто и не было долгих месяцев боли и страха. Хельга, стоя у двери, поправила шаль на плечах и обернулась к Далии.       — Я сбегаю домой, приготовлю что-нибудь — бульон, пирог… Томочка ведь проснётся голодным. Ты останешься?       — Конечно, — кивнула Далия, не отрывая взгляда от мальчика.       Хельга мягко улыбнулась и бесшумно выскользнула в коридор. Далия осталась в полумолчаливом утре — одна с ребёнком, которого поклялась спасти. Она придвинула стул ближе, взяла Тома за руку и осторожно переплела пальцы с его маленькими, тёплыми. Снаружи мир начинал просыпаться. А здесь, в этой палате, всё замирало.       Томас зашевелился, слабенько сморщив нос. Веки дрогнули, и спустя несколько секунд он медленно открыл глаза. Его взгляд был немного затуманен, но едва он увидел силуэт рядом, в уголках губ появилась крохотная улыбка.       — Далия… — прошептал он хрипловато.       — Т-с-с… я здесь, — тихо отозвалась Уайли, мгновенно склонившись к нему. — Всё хорошо. Ты в порядке, Том.       — Я… проснулся? — он моргнул. — У меня ноги… я их чувствую?       — Пока что ты должен только отдыхать, — Далия мягко поправила подушку под его головой, другой рукой аккуратно заправляя выбившийся из-под одеяла край пижамы. — Доктор сказал, что операция прошла хорошо. Ты был очень храбрым.       Том нахмурился, будто пытаясь что-то вспомнить.       — А ты правда была рядом всё это время?       — Конечно, — она села на край кровати, улыбаясь. — Я же обещала.       Он немного приподнял ладонь, и Далия вложила в неё свою. Том сжал ее, насколько хватало силёнок.       — Ты самая лучшая. Даже лучше пирога бабули Хельги…       — Ух ты, — усмехнулась Далия. — Это комплимент посерьёзнее медали за доблесть.       Уайли опустила взгляд, прижимая его маленькую ладонь к своей щеке. Грудь сдавило от нахлынувших чувств — слезы сами покатились по лицу, беззвучные, горячие, прорываясь сквозь долгие недели страха, боли и напряжения. Томас нахмурился, чуть приподнявшись на подушке, и осторожно провёл тыльной стороной руки по её щеке, вытирая слезы так бережно, как будто боялся причинить ей боль.       — Ты же обещала… — сказал он тихо. — Обещала не плакать.       — Прости, — прошептала она, улыбаясь сквозь слезы. — Я просто… я так рада, что ты в порядке. Ты не представляешь, как сильно я этого ждала.       — Далия… можно ещё одно обещание?       — Какое? — она наклонилась ближе.       — Что ты останешься… ну хотя бы до того, как я встану. А лучше навсегда.       Далия засмеялась сквозь тихие слёзы, нежно коснувшись его лба губами.       — Я думала об этом, Том. Знаешь… у меня есть дом в Шиганшине.       Томас удивлённо поднял брови и чуть приподнялся на подушке, опираясь на локти.       — Дом?.. В Шиганшине?       Далия кивнула, улыбаясь немного неуверенно, будто стеснялась озвучить свои мысли.       — Да. Мой старый дом… я решила сделать там ремонт, как только Шиганшина станет полностью безопасной, — она тихонько провела ладонью по его волосам. — Он снова будет тёплым и уютным. Там будет сад с качелями… и большая комната для тебя.       Мальчик широко раскрыл глаза, будто пытался представить это.       — И бабуля Хельга тоже?       — Конечно, — мягко сказала Далия. — Я бы не смогла без неё. И без тебя — тоже.       Он крепко сжал её пальцы, и на его лице медленно расцвела улыбка:       — Тогда я хочу. Я очень хочу жить с тобой.       — Тогда решено, — прошептала Далия, целуя его в лоб. — Обещаю, когда я восстановлю дом, мы будем жить все вместе.

***

      В течение следующих месяцев восторг перед бескрайними водами уступил место напряжённой решимости. Разведкорпус обустроил наблюдательные посты вдоль побережья, и уже вскоре на горизонте показались первые корабли. Корабли брали на абордаж, часть команды пленяли, часть — добровольно сдавала оружие, не ожидая подобного сопротивления от «дикарей» острова. Кто-то из марлийцев погибал в бою, кто-то, дрожащий, просил пощады. Пленных не пытали. Им давали воду, еду, медицинскую помощь — и удивляли этим ничуть не меньше, чем захватом.       Для всех на Парадизе было ясно: время тишины истекает. Мир там, за океаном, уже ощутил угрозу. А пока остров вновь обретал силу, шаг за шагом выходя из изоляции, на горизонте сгущались новые тени. И всё же, в эти первые месяцы после прибытия к океану, Разведкорпус чувствовал, как будто впервые за столетия у них появился шанс. Шанс на свободу, на выбор. На борьбу — но уже не в слепую.       Они прибыли на четвертом корабле. Судно отличалось от предыдущих — более массивное, тяжелое, с непривычной конфигурацией мачт и надстроек. Перехват прошёл с минимальными потерями, и вскоре незнакомцев привели на берег. Их неслись осматривать с напряжением — глаза у всех были насторожены. Но уже с первых минут стало понятно: эти двое были не просто матросами или солдатами.       Высокая женщина с резкими чертами лица и напряжённой улыбкой назвалась Еленой. Тот, что стоял рядом с ней — темнокожий мужчина с открытым взглядом — представился Оньянкопоном. Они не сопротивлялись, более того — сами попросили аудиенции.       — Мы не марлийцы, — пояснила Елена, оглядывая сдержанно враждебные лица. — Мы представители тех, кого угнетает Марли. Нас миллионы. Мы служили на этом корабле, потому что иного выбора не было. Но мы, как и вы… мечтаем о свободе.       Сомнение прокатилось по рядам Разведки, но Ханджи, как всегда, шагнула вперёд первой.       — Значит, вы хотите говорить? Тогда расскажите нам всё.       В ближайшие дни Елена и Оньянкопон поселились в охраняемом лагере неподалёку от берега. Им дали отдельную палатку, воду, пищу, и в обмен — начали слушать. Они рассказали о мире, который лежит за пределами океана: о материке, на котором правит Марли, где живут не только элдийцы, но и десятки других народов — каждый со своей историей, верованиями, страданиями. Они говорили о технологическом превосходстве, об армии, танках, дирижаблях. О том, как Марли использует титанов как оружие — не только против Парадиза, но и в своих внешних конфликтах.       Когда Оньянкопон говорил, его голос был полон живой веры. Он рассказывал о том, как увидел в островитянах не чудовищ, а людей, борющихся за право дышать. Он рассказывал, как в глубине материка растёт недовольство, как угнетённые начинают шептаться за спиной своих надзирателей.       А Елена — холодная, собранная — говорила о Зике Йегере — о его плане, возможном союзе. О том, что Зик готов сотрудничать с островом и что он считает Эрена ключом к освобождению элдийцев всего мира.       — Вы не одни, — сказала она. — Просто вас слишком долго заставляли в это верить.       И хотя Разведкорпус не доверял словам полностью, а командование разделилось во мнениях, одно стало ясно сразу: мир стал ближе, реальнее, опаснее. А вера в то, что Парадиз может выбрать иной путь, кроме бессмысленной войны, — впервые обрела очертания.       После первых встреч с Еленой и Оньянкопоном наступили недели напряжённого анализа. Её откровения были шокирующими: не только о технологиях и государственном устройстве Марли, но и о Звероподобном титане — Зике Йегере, который якобы стремился к свободе для элдийцев и разработал с Еленой некий «План легкой смерти».       Разведкорпус не принял всё на веру. Подозрения только усиливались, когда Елена упомянула, что Зик желает сотрудничества с Парадизом. Некоторые увидели в этом заманчивую возможность, другие — ловушку. Особенно насторожило то, с каким жаром Елена говорила о Зике — с фанатичным блеском в глазах, словно о пророке.       Вскоре был принят ряд решений. Встречи между Еленой и Эреном Йегером строго ограничили, позволив лишь редкие, контролируемые разговоры в сопровождении офицеров. Леви и Ханджи получили доступ к Елене по ротации, чтобы не дать ей повлиять на кого-то одного. Даже Оньянкопон, чьи слова звучали искренне, оказался под пристальным наблюдением. Разведка понимала: Марли — не просто враг. Это империя, и любые её обломки, даже сбежавшие, могут нести в себе яд.       Тем временем началась масштабная перестройка Шиганшины. Город, очищенный от титанов благодаря способности Эрена к кристаллизации, стал новой точкой притяжения. Его близость к морю и сравнительно просторная территория сделали Шиганшину идеальным местом для нового штаба. Теперь здесь вели допросы, заключали сделки и писали стратегические доклады. Шиганшина стала символом нового этапа — перехода от выживания к политике, от замкнутого мира — к миру, который наконец подступал к их дверям.       Но вместе с этим росло и напряжение. Эрен становился всё более замкнутым, доверие между союзниками трещало под давлением идеологических различий. Мир открывался — и с ним приходила новая, неведомая угроза.       В просторной, но ещё пахнущей сырой штукатуркой столовой нового штаба было на удивление тихо. За окнами шумел ветер, доносились крики караульных на улице. За одним из деревянных столов сидели Эрен, Микаса, Армин, Жан и Далия. Перед ними остывал поздний ужин — похлёбка, хлеб и немного тушёного мяса. Никто особо не ел.       — Выходит, за пределами острова не просто один враг, — напряженно проговорил Жан, потирая щеку ладонью, — а целые империи, державы, континенты. Мы были каплей в море, а думали, что весь океан внутри Стен.       Эрен молча смотрел в одну точку, опершись лбом на сцепленные пальцы. Микаса сидела рядом, краем глаза наблюдая за ним. Армин то и дело поднимал голову, словно хотел что-то добавить, но в итоге лишь обводил взглядом карту, приколоченную к доске у стены — грубый набросок мира, каким его описали прибывшие из-за моря. Только Далия, сидящая чуть в стороне, почти не двигалась. Волосы падали на лицо, пальцы едва касались глиняной кружки. Она казалась погружённой куда-то очень глубоко. Армин первым заметил её отрешённость.       — Далия? — тихо окликнул он, подаваясь вперёд. — Ты как? О чём думаешь?       Она подняла взгляд — в зелёных глазах читалась усталость и что-то, похожее на внутреннее оцепенение.       — Я думаю… — её голос прозвучал глухо. — Что мы всю жизнь верили в ложь. Думали, что монстры снаружи — титаны. А оказалось, что самые страшные — это те, кто засылает их…       Она на миг замолчала, глядя в своё отражение в кружке.       — Я в шоке, — выдохнула она. — От всего. От этой… новой реальности. От того, сколько лет мы были игрушками. От того, сколько всего мы ещё не знаем.       Жан поднёс ложку ко рту, но так и не попробовал еду. Эрен всё ещё не поднимал головы.       — Теперь у нас есть выбор, — тихо добавила Далия, опуская взгляд. — И я не знаю, что страшнее: когда у тебя его нет… или когда он есть.       Армин медленно кивнул, перебирая в памяти услышанное от Елены и Оньянкопона.       — Теперь многое встаёт на свои места. Энни, Бертольд, Райнер… — он говорил почти шёпотом, будто произнося имена давно погибших. — Их ведь тоже пичкали этой ложью. С самого детства. Им внушали, что мы — исчадия ада, угроза для всего мира.       Словно по команде, пальцы Далии крепче сжали кружку, фаянс тихо хрустнул под напряжением. Лицо её оставалось спокойным, но в глазах вспыхнула старая, тяжёлая боль.       — Их, по сути, растили как оружие. Как скот на убой. Бросили сюда, на остров, чтобы они убивали, ломали, предавали. И всё ради страны, которой было наплевать на них самих.       Несколько секунд висела тишина, лишь ветер скользнул по щелям в оконных рамах. И тут заговорил Эрен. Голос его был хриплым и сдержанным, но в нём ощущалась ярость, словно дремавшая под кожей.       — Это не оправдывает их.       Он поднял глаза. В них не было ни гнева, ни жалости — только беспощадное, усталое понимание.       — Им было тяжело? Да. Им врали? Да. Но они выбрали путь. Они знали, что делают. Никто не держал у их виска пистолет, когда они топтали наши дома и убивали наших людей.       Он отвернулся, стиснув челюсти, как будто хотел запереть все остальное внутри. Микаса склонила голову чуть ниже, Армин взглянул на Далию — та сидела, уставившись в воду в кружке, будто видела там лица, которые давно пыталась забыть.       — Всегда есть две стороны монеты, Эрен. Мы выросли за Стенами, не зная мира. Они — в клетке, где с детства учили ненавидеть нас. Кто-то рождён быть врагом, но не выбирал этого сам.       Молчание тянулось напряжённо, пока Эрен, медленно повернувшись к ней, не заговорил. Его голос был ровным, но в нем ощущалась обида, будто незажившая рана вновь дала о себе знать.       — А Ник? — спросил он, пристально глядя на неё. — На какой стороне монеты был он?       Сердце Далии болезненно сжалось. Имя прозвучало, как удар. Она встретилась с ним взглядом — в глазах Эрена была не ярость, не злоба, а глубокая, усталая горечь. Как у человека, который слишком долго нес груз потерь. Ее губы чуть дрогнули, и руки на мгновение прижались к груди, туда, где всё ещё щемило имя брата. Вдруг она резко вскинулась со стула, стук дерева по камню эхом отозвался в тишине столовой.       — Это низко, Эрен! — её голос дрогнул, но не от слабости — от ярости. — Каждый раз, когда у тебя заканчиваются доводы, ты приплетаешь Ника! Будто я должна вечно ходить с клеймом на лбу!       Эрен дернул уголком губ в кривой усмешке, откинувшись на спинку стула.       — А разве не ты сама его вечно вспоминаешь, когда речь заходит о Райнере? — отрезал он. — Или у тебя монета с одной стороной?       — Да пошёл ты… — прошипела она, сжав кулаки.       — Эй, спокойно! — встрял Жан, вставая между ними. — Мы обсуждаем стратегию, а не набрасываемся друг на друга.       — Далия… — тихо начал Армин, но она уже разворачивалась.       — Я сыта этим разговором, — бросила она через плечо и вылетела за дверь, хлопнув ею так, что от звонкого удара вздрогнули окна.       В помещении повисла напряжённая тишина. Армин смотрел в сторону, крепко сжав губы. Микаса бросила на Эрена короткий, тяжёлый взгляд. Жан смерил его взглядом исподлобья.       — Ты перегнул, — хрипло бросил он. — И ты это знаешь.       Эрен не ответил сразу, долго смотрел на чашку, будто в ней пытался найти оправдание своим словам.       — Она всё ещё не определилась. Всё ещё держит в себе чувства к тому, кто предал нас, кто убил её брата. Пока она не поймёт, на чьей она стороне, она будет метаться. И однажды может потянуть нас всех на дно.       Его голос был ровным, но за этим спокойствием чувствовалась непреклонная жёсткость. Армин покачал головой, явно не согласный. Микаса сжала вилку так сильно, что побелели костяшки пальцев. Жан шумно отодвинул стул и встал, глядя на Эрена с мрачной решимостью.       — Её чувства — это только её дело, — сказал он ровным, но твердым голосом. — Не нам решать, что ей с ними делать. Ни тебе, ни мне, никому из нас.       Он на секунду умолк, будто подбирая слова, а затем продолжил:       — Да, Райнер поступил ужасно. Он предал нас, убивал наших друзей, разрушил всё, что у нас было. Он тот ещё ублюдок, никто с этим не спорит. Но только самой Далии решать, как ей жить с этим.       Он повернулся, чтобы уйти вслед за подругой, но вдруг остановился, бросив напоследок:       — И уж точно не тебе, Эрен, постоянно напоминать ей о её боли. Ты не её судья.       В штабе Далии не оказалось, и Жан решил поискать ее на улице. У ворот он почти врезался в Марко, тот как раз возвращался, держа в руке запечатанный конверт.       — О, здаров, — сказал Марко, отступая на шаг. — Отправлял родителям ответ. А ты куда летишь такой?       Жан бросил быстрый взгляд по сторонам, будто всё ещё надеясь увидеть Далию, и пробурчал:       — Далия вылетела из столовой после того, как повздорила с Эреном. Я хотел её найти.       Марко нахмурился, сощурив здоровый глаз.       — Что случилось?       Жан сжал челюсти, явно злясь даже при воспоминании.       — Эрен начал цеплять её из-за чувств к Райнеру. При всех. Опять. Я сказал, что не его дело, как она с этим справляется… В общем, обстановка была дерьмовая. А теперь вот её нигде нет.       Марко кивнул, внимательно глядя на друга.       — Ты уже везде искал?       — Почти. Она будто испарилась, — раздражённо отозвался Жан, оглядываясь. — Надо продолжать…       Вдруг Марко мягко, но уверенно положил руку ему на плечо.       — Жан. Если ты не нашёл её поблизости — значит, она не хочет, чтобы её нашли.       — И что? Как это связано?       Марко улыбнулся чуть грустно.       — Поверь, если Далия не захочет, чтобы её нашли… её не найдёт никто.       Марко медленно убрал руку с плеча Жана, сделав шаг в сторону. Его взгляд на миг стал рассеянным, будто он все еще переваривал что-то, что не укладывалось в голове. Потом, будто собравшись с духом, он выдохнул:       — Кстати… У меня есть одна странная новость.       Жан бросил на него настороженный взгляд и фыркнул.       — Странная? После всего, что мы тут узнаём каждый день, мне уже кажется, что ничего страннее быть не может.       — А вот и может, — отозвался Марко, чуть сбитым тоном. — Я… Я получил письмо от родителей. Они написали… что под их дверь кто-то подкинул младенца.       Жан округлил глаза от шока.       — Чего?       — Младенца, — повторил Марко. — Девочка, сказали, отроду месяцев шесть, не больше. Ее просто оставили на пороге. Они подумали, что я в курсе чего-то, но я вообще без понятия, откуда она взялась.       Кирштайн, явно ошарашенный словами друга, несколько секунд молчал, затем медленно провёл рукой по лицу и выдохнул лишь тихое:       — Охуеть.       Жан уселся на каменную ограду у ворот и уставился куда-то вдаль.       — И что они собираются с ней делать?       Марко пожал плечами, но в его голосе прозвучало лёгкое тепло:       — Сначала, конечно, испугались. Мама чуть в обморок не грохнулась, папа пошёл было в приют — думали, так будет правильно. А потом посмотрели на нее…       Жан тихо фыркнул.       — И?       — Решили оставить, — ответил Марко и развёл руками. — Алисой назвали. Теперь вот пишут, что дом наполнился плачем, запахом молока и… какой-то новой жизнью. А я только и думаю, что, может, теперь наконец разговоры о внуках на какое-то время затихнут.       Жан усмехнулся, покачав головой.       — Да уж. Вот так новости.       Бодт лишь пожал плечами, мол, пусть делают, что хотят, и вдруг резко сменил тему:       — Слушай, не хочешь немного пострелять? Я видел за складом мишени остались.       Кирштайн удивленно свел брови у переносицы.       — Пострелять? Это твоё лекарство от душевных бурь?       Марко ухмыльнулся.       — Ну, лучше, чем сидеть и киснуть. К тому же, ты всегда корчил из себя меткого стрелка. Вот и покажи, на что способен.       — Ты нарываешься на унижение?       — Я нарываюсь на десять попаданий из десяти, — с притворной самоуверенностью сказал Марко и пошёл вперёд, даже не дожидаясь, пойдёт ли друг за ним.       Жан усмехнулся и поднялся, догоняя его.       — Десять из десяти? У тебя же зрение как у пыльного голубя. Удивительно, что ты ещё не начал стрелять себе под ноги.       — Вот и проверим, кто из нас голубь, а кто ястреб.

***

      Далия шла по пустому коридору, не замечая ни тусклого света ламп, ни гулких шагов, отдающихся от каменных стен. Пальцы машинально сжимали ткань на локте, как будто в этом бессмысленном движении была защита от чужих слов, врезавшихся под кожу. Спина была напряжена, будто удерживая вес, которого никто больше не видел. Дыхание было неровным — она словно боялась вдохнуть слишком резко, чтобы не разрыдаться или не закричать. В груди стоял ком — не от обиды, нет. Это было нечто иное, густое и вязкое, как смола. Боль не имела названия, потому что не была ни одной из привычных форм: ни яростью, ни печалью. Это была жгучая усталость от противоречий, которых не должно было быть, но они были.       Челюсть сжималась так, что скулы сводило. Далия будто бы удерживала всё внутри, не позволяя чувствам выйти наружу — как будто от этого зависело равновесие всего мира вокруг. Но глаза блестели. Уайли остановилась у стены, облокотившись плечом и прикрыв глаза. Лёгкая дрожь прошла по телу, почти незаметная, как когда на холоде руки всё ещё держатся, но пальцы уже теряют чувствительность. Воздух казался душным, хотя рядом было распахнуто окно. Где-то вдалеке кто-то смеялся, но звук был чужим и резким, как щебет птицы над могилой.       Она вытерла лоб тыльной стороной ладони, словно пыталась стереть с лица напряжение. Но оно не исчезло, осталось внутри, в теле, в горле. В каждом шаге, в каждом взгляде, в каждой памяти, которая, кажется, уже никогда не даст ей покоя. Всё вокруг замирало, растворяясь в глухом давлении внутри. И именно в этой тишине, где каждый шаг казался слишком громким, всплыла мысль, от которой она пыталась отгородиться уже долгое время — лицо Райнера. Не ясное, не целостное, а как через мутное стекло: хмурый взгляд, чуть нахмуренные брови, виноватая полуулыбка.       Слова Эрена — резкие, беспощадные — отозвались эхом: «Это их не оправдывает». С новой силой кольнуло что-то между рёбер, будто Эрен сорвал с неё покров, за который она отчаянно цеплялась. Эта ненависть, которую она должна была чувствовать… Почему она не могла чувствовать её чисто, без примесей? Почему в ней всё равно оставались жалость, боль, тоска?       Она вспомнила, как Райнер смотрел на неё в последний раз, будто хотел сказать что-то важное, но так и не смог. Или не решился. Будто надеялся на прощение, которого сам себе не мог дать. Но стоило ли оно чего-то? Стоили ли чувства, оставшиеся после предательства, хоть чего-нибудь по сравнению с братом, которого не вернуть?       И всё же они были, эти чувства. И никакая логика, никакой Эрен, никакая ненависть не могли их выжечь дотла.       Губы её дрогнули, но она не сказала ни слова. Лишь стояла, ощущая, как холод поднимается от каменного пола по ногам, пробираясь внутрь, и как боль снова превращается в тяжесть. Не кричащую, а глухую, оседающую в груди. Ту, с которой она так и не научилась справляться.       Тени прошлого будто вытянулись вдоль каменного коридора, и вдруг, сама того не замечая, Далия медленно обернулась. Глаза остановились на той части здания, где за поворотами, за лестницей, за металлическими дверями — в подвале, в стеклянной ловушке — всё ещё находилась Энни. Замершая. Застывшая.       Её не было уже больше года. И всё это время они обе будто не жили — просто существовали по разные стороны стены, что теперь казалась куда более тонкой, чем раньше.       Далия шагнула вперёд — медленно, будто ноги стали ватными. Каждый шаг отзывался эхом в пустых коридорах штаба. Каменные плиты под ногами были холодны, как и воздух вокруг, но она почти не замечала этого. Она просто шла. Не целеустремлённо — скорее, как человек, которого что-то тянет за собой невидимой нитью. Поворот за поворотом, лестница, потом снова коридор, всё тише, всё глуше. Шаги замедлялись, и сердце, казалось, замирало в такт. Уайли не спешила, будто надеялась, что дорога сама свернёт в сторону. Что кто-то выйдет из соседней двери, окликнет её, прервёт этот путь. Что кто-то остановит.       Наконец, она остановилась у тяжёлой металлической двери. Рука по привычке сжалась, пальцы дрожали. Несколько мгновений Далия просто стояла, уставившись в холодный металл, будто в зеркало. Словно в этой тишине сама жизнь пыталась задать ей вопрос: «Зачем ты здесь, Далия?».       Она не знала. Может, чтобы убедиться, что всё это реально. Может, чтобы всё-таки увидеть её или даже попытаться понять. Но дверь перед ней молчала. И никто так и не пришёл.       Далия толкнула дверь — медленно, почти беззвучно. Внутри было прохладно и полумрачно: слабый свет исходил лишь от лампы на стене, отбрасывая длинные, искажённые тени. Посреди помещения возвышался кристалл, будто выросший из самой земли, чужеродный, неправильный, как заноза в теле мира. Он был всё таким же — гладким, полупрозрачным, с легким голубоватым свечением. И в центре — Энни, застывшая во сне.       Далия подошла ближе. Осторожно, будто боялась потревожить что-то хрупкое. Или — наоборот — слишком прочное. Остановилась в нескольких шагах. Молча.       Энни не изменилась. Та же хмурая складка между бровей, та же напряжённая поза, будто даже во сне она оставалась настороже. Такая же… чужая. И всё же — до боли знакомая. Уайли сжала кулаки, снова посмотрела на подругу — ту, что однажды исчезла из ее жизни, так ничего и не объяснив. Ту, чьё предательство отозвалось не меньшей болью, чем измена Райнера.       Между ними стояла стена — не только из кристалла, но и из лет, лжи, крови и потерь. Но Далия всё равно стояла перед ней, потому что, несмотря ни на что, часть её всё ещё хотела понять. Хотела услышать. Хотела задать вопрос, которого не могла сформулировать.       Она не плакала. Не злилась. Просто смотрела — долго, как будто искала что-то в лице Энни. Ответ, которого, быть может, никогда не получит.       Далия подошла ближе, почти вплотную. На миг ей показалось, что сквозь толщу кристалла она видит, как дрогнули ресницы Энни… но это был лишь обман света, отражение её собственной дрожи. Она тихо выдохнула и присела на корточки, глядя снизу вверх. Так, как когда-то в кадетке — когда после тренировок они вдвоём прятались от солнца под деревянным настилом за казармами, делились сладкими пышками и мечтали о службе, не зная, что у каждой — своя правда.       — Я не знаю, что хуже, Энни, — прошептала Далия. — Что ты предала меня… или что я всё ещё скучаю по тебе.       Кристалл молчал. Только ровное мерцание на его гранях напоминало, что внутри находится живая душа, заключённая в каменную тюрьму.       — Когда всё раскрылось… я не могла дышать. Ты ведь была не просто моей подругой. Ты была моей сестрой, понимаешь? — голос Далии надломился, но она быстро взяла себя в руки. — Я доверяла тебе. А ты…       Уайли встала и сделала нервный шаг вбок, как будто это хоть на дюйм приблизит её к правде.       — Райнера я ненавижу. Или только думаю, что ненавижу… Иногда — так сильно, что не могу спать. А тебя… — она отвела взгляд, но быстро вернула его на кристалл. — Я даже не знаю, Энни. Может, потому что ты — единственная, с кем я была настоящей. Без масок. Без страха.       Далия медленно, задумчиво провела пальцем по прохладной поверхности кристалла, не оставив ни следа.       — Ты ведь тоже не выбирала, да? — спросила она тихо. — Нас всех вбросили в этот мир, словно оружие. И теперь мы только и делаем, что причиняем боль.       Кристалл молчал. Как всегда.       — Не знаю, прощу ли я тебя когда-нибудь, — Уайли отступила на шаг. — Но если в один день ты проснёшься… не молчи. Я заслуживаю ответа.       Она задержалась ещё на мгновение и только потом медленно повернулась к выходу. Не было ни слёз, ни гнева. Только тяжесть внутри, которую не скинуть, как плащ. Далия остановилась у самой двери, словно что-то держало её. Она снова обернулась на кристалл, взгляд стал чуть тревожнее, губы дрогнули.       — Скажи… тебе когда-нибудь мерещились они?       Голос сорвался на полуслове. Она прикусила губу, сжав ладони в кулаки.       — Те, кого ты убила. Люди. Солдаты. Простой народ… — зеленые глаза метнулись к полу, будто она сама боялась увидеть ответ. — Ты… видела их во сне? Или наяву?       В подвале было тихо. Слишком тихо. Кристалл, как всегда, не отвечал — только холодный блеск грани в свете лампы. Губы тронула усталая улыбка.       — Забудь. Один хер не ответишь.

***

      Серое небо нависло низко, словно само время застыло, не решаясь ни пролиться дождём, ни расступиться солнечным светом. Пыльная дорога к кладбищу петляла мимо полуразрушенных зданий, по обочинам кое-где пробивалась первая весенняя трава. Всё в Шиганшине медленно возвращалось к жизни. Всё, кроме тех, кто остался под землёй.       Далия медленно ступала между рядами могил, неся с собой тряпку, небольшой ножик и баночку с водой. Путь был ей знаком: каждый шаг, каждое дерево, каждая табличка — всё отпечаталось в памяти. Она шла молча, будто опасаясь потревожить чужой покой, пока наконец не остановилась у трёх аккуратных, ухоженных холмиков.       На первой плите было имя её матери. Под землёй, на глубине чуть больше человеческого роста, покоилась не плоть, не кости, а учебник с цветами между страниц, её аккуратный почерк на полях, запах дома.       — Привет, — тихо сказала Далия, приседая перед могилой. — Это снова я.       Она смахнула платком прилипшие травинки с таблички, провела пальцами по буквам, будто по знакомым чертам лица. Потом вытащила ножик и начала срезать лишнюю траву, медленно, сосредоточенно. Пару раз проводила ладонью по холмику, приглаживая землю, поправляла камешки по краям, словно это имело значение — и, для неё, имело.       — Тут у вас всё хорошо, — продолжила она полушепотом, как если бы мать действительно могла её слышать. — Весна наступает, травка лезет. Сегодня с утра даже птицы пели. Помнишь, ты говорила, что я умею приносить весну в дом?       Она замолчала и склонилась ближе, убирая рукой что-то мелкое с земли. Порыв ветра взъерошил рыжие волосы. Далия не поправила их, только крепче сжала ладони.       — Иногда я думаю… что ты бы меня не узнала. Не ту, которой я стала. А иногда — что ты бы поняла. Приняла. Просто сказала бы: «Иди ешь, Далия, а то ходишь худющая. Так тебя замуж никто не возьмет».       Она чуть улыбнулась, устало, почти про себя, и провела рукой по земле, словно хотела передать что-то, что не выразить словами. Потом встала, чуть замешкавшись, будто прощание всё ещё не случилось. И всё же шагнула дальше, ко второй могиле. На табличке было написано имя отца, под землей — не тело, а его старая, любимая шляпа.       Уайли опустилась на корточки и, не говоря ни слова, стала выравнивать камни у основания могилы. Земля здесь была чуть неровной — видимо, кто-то прошёл слишком близко, сбив угол кладки. Далия терпеливо поправляла, потом присела ближе и провела пальцами по выгравированным буквам.       — Отец… — голос дрогнул, но она не позволила себе плакать. — Я так и не поняла до конца, кем ты был.       Она положила ладонь на землю, как на плечо, как в детстве, когда он наклонялся к ней, чтобы расслышать.       — Знаешь, иногда я думаю… что во многом похожа на тебя. Может, даже слишком. Только вот ты исчез, а я осталась. И приходится жить, нести это бремя. За нас обоих.       Ветер усилился, пробежав по кладбищу, пригнул траву, прошелся между плит. Далия чуть поёжилась, ссутулилась — то ли от холода, то ли от внезапной усталости. В её глазах что-то мелькнуло — не слёзы, но то, что их предвещает.       — Интересно, ты бы понял, почему я так поступила? Ты ведь тоже делал ужасные вещи, о которых не рассказывал.       Она поднялась, чуть задержавшись, словно надеялась услышать ответ. Но, как всегда, вокруг была только тишина. И ветер. Уайли провела пальцами по табличке в последний раз и шагнула к третьей могиле. Ника не было, и тела его не было — лишь его любимый солдатик, погребенный под землей. Но здесь было место, которое она могла звать его могилой.       Далия не сразу заговорила. Она лишь вытащила из кармана носовой платок и начала протирать камень — тщательно, как будто он мог чувствовать её прикосновения. Она выровняла угол плиты, поправила сухую траву у подножия, сняла с краёв крошки земли, оставшиеся от ветра и времени. И замерла, опустив руки.       — Знаешь… Том идёт на поправку, — наконец, просипела она и слабо улыбнулась. — Врачи говорят, скоро будет как новенький.       Она провела ладонью по верхнему краю камня, как если бы это был его лоб, и на секунду сжала пальцы.       — Он так на тебя похож… — голос её задрожал. — Он — словно ты, когда нам обоим всё ещё можно было верить в хорошее.       Далия всхлипнула, прикрыла рот ладонью, но тут же опустила её, будто позволила себе не стыдиться слёз.       — Я поняла, чего хочу, Ник… — прошептала она. — Я хочу дать ему всё то тепло, которое не додала тебе. Всё то, что мне казалось… неважным. Или слишком страшным. Всё, что держала в себе, когда ты просил обнять. Когда ты молча смотрел в стену и надеялся, что я просто посижу рядом…       Тишина. Лишь ветер прошёлся сквозь деревья за кладбищенской оградой. Далия смотрела на камень, как будто ждала, что он ответит.       — Помнишь, ты писал в письме… про родителей. Что, может, стоит похоронить их вещи, чтобы было куда приходить. Ты не дожил, Ник, но я сделала это. Для тебя. Для них. И для себя, наверное, тоже.       Слёзы снова подступили. Она смахнула их тыльной стороной ладони, грубо, с раздражением на саму себя, но это не помогло — накрыло сильнее.       — Я не знаю, слышишь ли ты меня. Не знаю, есть ли вообще откуда слышать. Но… — она стиснула зубы, сжала кулаки до боли. — Я так скучаю по тебе… Каждый день. И всё, что я делаю — пытаюсь доказать, что хоть кто-то из нас всё ещё достоин быть живым.       Далия рухнула на колени, уткнулась лбом в край камня и обхватила его руками, как будто пыталась удержать, прижать к себе.       — Прости меня, Ник… Прости, что не спасла тебя. Почему… почему я выжила, а ты — нет?       Ветер вновь поднялся над Шиганшиной, унося её голос, но не оставляя ответа.       — Я ведь… — её плечи затряслись. — Я ужасный человек, Ник. На моих руках столько крови, что уже не отмыть.       Она отпрянула от камня, вскинула голову — в глазах стояли слёзы, но лицо было не просящим, не кротким. Оно было искажено болью, яростью, отчаянием.       — Что мне еще нужно сделать? Кого мне еще нужно потерять, чтобы кто-то там наверху решил: «Хватит»?       Она резко выдохнула, будто задыхалась. Плечи её осели. Она опустилась обратно на колени, обняла себя за плечи, как будто только так могла удержать себя от распада.       — Ты ведь был лучше. Ты был чище, добрее… живее. А я… я просто маска. Вечно злая, вечно сильная… только чтоб не сдохнуть от собственной вины.       Далия зажмурилась, беспомощно зажав рот рукой, чтобы не закричать во весь голос.       — Я так скучаю по вам…

***

      В комнате было тепло и приглушённо: за окнами уже давно стемнело, и лишь слабый свет настольной лампы отбрасывал мягкие тени на стены. Далия после привычного короткого перекура сидела на кровати, поджав ноги под себя, с почти пустым бокалом вина в руках. Саша расположилась на полу, привалившись спиной к стене и лениво жуя яблоко.       — Ты заметила, — начала Далия с лукавой усмешкой, — что наш пленный кулинар всё время таскает тебе вкусняшки?       Саша приподняла брови, посмотрела на неё исподлобья и прищурилась.       — А что, разве ты отказываешься, когда он приносит свои пироги?       — Я не об этом, — Далия сделала глоток. — Я о том, как он смотрит на тебя, когда ты ешь. Словно ты — самое прекрасное зрелище на земле. Кажется, он на тебя запал.       Саша, не ожидавшая этого, поперхнулась и начала кашлять. Далия фыркнула со смехом и хлопнула подругу по спине.       — Ну, извини! Но серьёзно… каждый раз, как он появляется с тарелкой, он смотрит только на тебя. А уж как радуется, когда ты просишь добавку…       — Да ладно тебе, — проворчала Саша, смущённо почесав затылок. — Он просто… любит готовить. Может, я вкусно ем, вот и радуется.       — Вкусно ешь? — Далия покачала головой, едва сдерживая улыбку. — Это ж надо быть такой слепой, чтобы не видеть, как ты ему нравишься.       Саша замолчала, уткнувшись взглядом в яблоко. На её щеках внезапно появился румянец.       — Знаешь, — выдохнула Браус после паузы, — может, в этом и нет ничего плохого. Просто… странно это всё. Он марлиец. Мы — солдаты острова. А теперь сидим тут и обсуждаем влюблённого повара.       — В этом мире много странного, Саша, — Далия посмотрела на огонёк лампы. — Но если кто-то может сделать тебя счастливее… может, стоит дать ему шанс?       Саша кивнула, медленно, будто всё ещё обдумывала её слова.       — Только не тяни слишком долго, — посоветовала Далия, встав с кровати и потянувшись. — В этом мире всё слишком хрупко. Никогда не знаешь, сколько времени у тебя есть. Если человек тебе дорог — не теряй его зря.       Саша прикусила губу и кивнула, а Далия тем временем сняла с вешалки полотенце и вышла в коридор. В казарме было тихо, только где-то вдали доносились отголоски тренировок — видимо, Микаса всё ещё была на плацу. Свет от фонарей отбрасывал на стены дрожащие тени, и каждый шаг эхом отдавался в пустых коридорах.       Далия шла в душ, машинально прижимая полотенце к груди, и мысли её сами собой вернулись к дому. К тому, сколько еще работы предстоит выполнить, чтобы довести дело до конца. Её дом никогда не был роскошным, но в каждом камне, в каждой доске был отпечаток прошлого, был смысл. И она не могла позволить этому исчезнуть.       «Еще десять… или двенадцать…», — мысленно прикинула Далия, входя в душевую. — «Еще немного, и я прекращу».       Горячая вода давно перестала литься, но пар всё ещё висел в воздухе, обволакивая комнату плотной, вязкой пеленой. Уайли вытерла волосы полотенцем и вышла из душа босиком, оставляя на полу влажные следы. Свет в умывальной был тусклым, лампа потрескивала рядом с зеркалом, подрагивая в такт редким каплям, что стекали по её плечам.       Она остановилась перед зеркалом и медленно потянулась за зубной щёткой, даже не взглянув в отражение. Но в какой-то момент… застыла — пальцы замерли в воздухе. Где-то позади — будто за стеной, а может, прямо внутри неё — послышался неразборчивый шёпот.       — …стой…       — …больно…       — …не хочу умирать…       Щётка выпала из руки и со стуком ударилась о раковину. Далия медленно подняла глаза на зеркало — в нём было её отражение, но что-то было не так. Зрачки расширены, лицо — бледное, мертвенно-белое. У самого края зеркала будто бы промелькнуло чужое лицо.       — В аду гореть будешь, мразь, — прошептал голос.       — Замолчи, — хрипло выдохнула Далия.       Её голос будто застрял в горле. Она сделала шаг назад, но стены казались ближе, чем раньше, будто подступая к ней. Голоса множились, шёпот превратился в вязкий, навязчивый гул. Из раковины закапало что-то тёмное.       — Я не… Я делаю это ради…       Она судорожно вдохнула, вцепившись в край умывальника, словно пытаясь зацепиться за что-то реальное. Но в отражении её уже не было. Там стоял кто-то другой — всё ещё похожий на неё, но с искажённой, мёртвой улыбкой. По щеке текла тёмная полоса, будто слеза из сажи. Глаза были пустыми.       — Ты живёшь, а они — нет, — произнёс голос, на этот раз — её собственный. Спокойный. Обвиняющий. — Кому ты врёшь, Далия?       Она с криком отшатнулась и в ужасе снесла фонарь со стены. Комната погрузилась во тьму, и только снаружи донёсся чей-то обеспокоенный голос:       — Эй, что там стряслось?       Но Далия не ответила. Она стояла в темноте, тяжело дыша, и впервые за долгое время по-настоящему боялась. Не за кого-то.       За саму себя.