Преданная

      «Удел лжи — быть разоблаченной правдой»

      Небо было тяжёлым, будто не решалось плакать — серо-стальное, надломленное. Райнер и Далия шли по старой просёлочной дороге, ведущей за пределы тренировочного лагеря. Уже несколько недель как они были в рядах Разведкорпуса, и вот-вот должна была состояться их первая в жизни вылазка за Стены. Всё казалось затишьем — фальшивым и тягучим, как липкий мёд на пальцах.       Далия шагала чуть впереди, скрестив руки на груди. Рыжие волосы были собраны наспех, под глазами легли тени — не от недосыпа, нет, от тишины. Той, что наступает, когда слишком долго не говоришь о боли. Райнер догнал её, ступая тихо, почти неслышно, и мгновение просто шел рядом, ничего не говоря.       — Всё ещё не можешь спать по ночам? — наконец, спросил он.       Далия чуть прищурилась, будто солнце ударило в глаза, хотя день был пасмурный.       — А ты всё ещё следишь, когда я гашу свет?       — Я слежу за тобой, — отозвался Браун. Мягко, почти неуловимо, с оттенком чего-то более глубокого, чем просто забота.       Она усмехнулась уголком губ — коротко, беззвучно. И всё же не отвернулась.       — Иногда мне кажется, что он всё ещё рядом, — сказала она через паузу. — Ник. Я поворачиваюсь — и будто он стоит за спиной. Или смеётся где-то в столовой. Или ждёт меня на опушке. Но стоит моргнуть… и всё. Пусто.       Райнер сжал кулак в кармане. Он знал, что сказать нельзя — ни слова правды, ни слова лжи. И потому просто протянул руку, легко коснувшись её пальцев. Далия не убрала руку, напротив, крепко сжала его пальцы, будто это был единственный стопор в её размытом мире.       — Мы с Энни и Бертольдом… — начал Райнер, но осёкся. В голосе дрогнула фальшь, и он, кажется, почувствовал это сам. — …мы тоже потеряли друзей. Семьи. Я знаю, каково это.       Уайли лишь отрешенно кивнула.       — Иногда я думаю: если бы не Ник, я бы не пошла в Разведку, — она посмотрела ввысь, туда, где сквозь облака пробивался тусклый луч. — Но потом понимаю: я бы всё равно пошла. Просто теперь — иду за него.       Они вышли из леса к реке ближе к закату. Воздух был густой от запаха нагретых хвойных веток, а вода внизу переливалась тусклым золотом, отражая последние лучи уходящего солнца. Далия устало выдохнула, поправляя за ухо выбившуюся прядь.       — Нашёл куда тащить, — пробормотала она, но в голосе не было раздражения, только лёгкая насмешка.       Райнер оглянулся на неё с мягкой улыбкой.       — Я знал, что тебе понравится.       Они спустились вниз, к самой воде. Райнер сбросил куртку и сел на гладкий камень, вытянув ноги. Далия устроилась рядом — на безопасном расстоянии, но так, чтобы их плечи всё же иногда задевали друг друга.       — Помнишь, мы когда-то тоже сидели у воды? — вдруг спросил Браун. — В кадетке.       Далия кивнула, её губы тронула тень улыбки. Конечно, она помнит, прошло ведь не больше месяца с их выпуска. Райнер замолчал. А потом, не глядя на неё, тихо сказал:       — Я бы хотел показать тебе, что за этими Стенами.       Далия слабо хмыкнула.       — Мир… Он же такой скучный… наверное.       — А мне было бы не скучно, — Райнер наклонился чуть ближе. — Если ты рядом.       Уайли слегка замерла. Взгляд её оставался устремлён в воду, но пальцы невольно крепче сжали край камня. Её голос стал глухим:       — Ты говоришь так, будто мы с тобой из разных миров. Будто у нас, разведчиков, вообще есть «потом».       — А если бы было?       Он повернулся к ней, и только теперь она посмотрела в его глаза. Никаких обещаний, никакой наигранной уверенности — только тёплая искренность и странная, почти детская мечта.       — Тогда, наверное, я бы поехала с тобой…       Он потянулся к её руке, сжав её ладонь в своей. Их пальцы сплелись — медленно, как будто в этом была вся нежность мира, на которую они раньше не осмеливались.       — Я не могу дать тебе всё, — прошептал он. — Но я могу попробовать быть тем, кто рядом. До конца.       Далия смотрела на него, прищурившись, будто он был слишком ярок, чтобы на него глядеть прямо.       — Ты с ума сошёл, Браун.       — Без тебя — да.       Далия засмеялась, по-настоящему, с тихим теплом. Солнце садилось за горы, рядом шумела река. И на мгновение всё казалось реальным — как будто никаких смертей не было, и в этом мире остались только двое.       Берег был укрыт мягкой травой, легкий ветерок приносил с собой запах воды и хвои. Райнер достал из сумки плед и молча разложил его у самой кромки, где речка негромко журчала между камней. Он опустился первым и потянул Далию за руку. Та села рядом, поджав ноги, немного настороженная, как всегда в моменты, когда становилось слишком спокойно.       Сумерки легли на лес, окутывая мир синевато-фиолетовой дымкой, где-то в гуще деревьев стрекотал сверчок. Райнер и Далия сидели у берега, склонившись друг к другу, их плечи соприкасались, дыхание смешивалось. Слова уступили место тишине, насыщенной чем-то более глубоким.       Райнер притянул её к себе, обняв сзади, как делал это не раз — но сейчас, после произошедшего в постоялом дворе не так давно, в его прикосновениях было меньше спокойствия и больше нетерпения. Его губы коснулись её шеи, сначала осторожно, как будто спрашивая разрешения. Но когда Далия не отстранилась, а, наоборот, чуть склонила голову, обнажая шею сильнее, он продолжил, мягко, почти молитвенно целуя её кожу. Одна из его рук скользнула вниз — по её талии, бедру, медленно, будто боясь спугнуть. Она вздрогнула, когда пальцы прошлись по внутренней стороне бедра, но не остановила его. Её дыхание участилось, она чуть раздвинула ноги, позволяя ему больший доступ. Райнер замер, словно не веря, и только потом, затаив дыхание, приподнял подол платья. Внизу у нее что-то жалобно заныло, будто прося о большем.       — Ты как? — прошептал он, затаив дыхание.       — В норме, — голос её дрогнул, — просто не останавливайся.       Браун обдал ее ухо горячим дыханием, аккуратно отодвигая влажную ткань белья. Подушечки пальцев коснулись клитора, и Далия судорожно вдохнула. Райнер медленно ввел один палец, собрал смазку со входа, прикусывая ее мочку уха. Её спина немного выгнулась, глаза закрылись. Его движения были мягкими, ритмичными. Райнер наблюдал за её реакцией, подстраиваясь под неё. Пальцы сжались в пледе, Далия тяжело дышала, поясницей чувствуя, насколько Браун тоже возбужден.       Каждое движение будто растворяло её тревоги, выталкивая наружу только тепло и дрожь. Уайли прикусила губу, пытаясь сдержать стон, но он всё равно вырвался — тихий, натянутый, как струна. Она чувствовала, как всё внутри напрягается, как её тело дрожит и сжимается под его пальцами. Райнер шептал ей что-то успокаивающее, почти неслышное, а она вся сжалась, как пружина в УПМ. Далия прикусила губу, запрокинула голову ему на плечо, дрожа, будто от холода, но на лице была только жаркая растерянность. Райнер чувствовал, как её тело откликается, как она выгибается ближе, будто сама тянется навстречу.       — Всё хорошо, — прошептал он в самое ухо, и она кивнула, не в силах говорить.       Пальцы работали осторожно, с вниманием, будто он знал её тело так же хорошо, как знал её боль. Каждое новое движение вызывало у неё едва слышный стон, прерывающееся дыхание, дрожь в ногах. Далия схватилась за его руку, но не чтобы остановить — скорее, чтобы удержаться. Другая её рука невольно опустилась на грудь, лаская чувствительный сосок через ткань рубашки. Оргазм настиг её внезапно — горячей волной, пробежавшей по позвоночнику. Далия глухо выдохнула его имя и вжалась Райнеру в грудь, будто ища защиты от самой себя.       Тепло еще пульсировало внизу живота, а дыхание никак не хотело успокаиваться. Уайли, не зная куда деться от собственных ощущений, сжала дрожащими пальцами плед и неловко свела ноги, словно пытаясь вернуть себе утраченное равновесие — физическое и душевное. Щеки пылали, в груди тяжело билось сердце.       — Не смотри на меня, — прошептала она, уткнувшись лбом ему в плечо. Голос был хриплым, почти жалобным, и в нем звучало стыдливое смущение, будто она позволила себе слишком многое.       Браун не стал смеяться, не стал отпускать шуток. Лишь молча вытер остатки смазки о плед и провел ладонью по её голове, поглаживая мягко, бережно, как будто знал: сейчас любое грубое слово может все разрушить.       — Я очень сильно люблю тебя, — сказал он тихо, но твердо. Не громко, не с вызовом — просто как факт, не подлежащий сомнению.       Уайли замерла, потом слегка кивнула, но не подняла взгляда. Она не могла — не сейчас, когда всё внутри было обнажено до самого корня. Когда он видел её такой, какой не видел никто.       — И я тебя, — только и сказала она в ответ едва слышно.       Далия все же решилась — медленно подняла голову, отстранившись от его плеча, и взглянула ему в лицо. В её глазах еще дрожала неуверенность, смешанная со смущением, но под всем этим мерцало что-то другое — тепло, доверие… и тихая благодарность. Далия неловко отвела взгляд, собираясь с мыслями, но Браун, не сводя с неё глаз, осторожно заправил выбившуюся рыжую прядь ей за ухо. Его движения были такими бережными, будто он боялся разрушить что-то хрупкое и драгоценное.       — Ты была прекрасна, — сказал он почти шепотом, и голос его был полон неподдельного восхищения.       Он коснулся её щеки ладонью, — теплой, широкой, уверенной — и Далия вдруг почувствовала, что вот сейчас, в этот самый момент, она по-настоящему жива.       — Это… было приятно, — выдавила она смущённо, всё ещё не до конца веря, что сказала это вслух.       Райнер мягко улыбнулся, чувствуя, как его собственное возбуждение понемногу отступает. Его взгляд был спокойным, взрослым, и в нем не было ни капли торжества — только нежность. Он наклонился ближе, на секунду остановился, словно давая ей выбор, а потом осторожно поцеловал её в висок.       — Я не хочу торопить тебя, — тихо сказал он. — Мне важно просто быть рядом.       Далия снова посмотрела ему в глаза — ей не хотелось ни убегать, ни прятаться. Она просто кивнула, позволив себе остаться в этом моменте, где всё было так просто и честно. Честно

Честно

      Честно

      Резкий запах чужого пота и дорогого табака ударил в нос. Тело мужчины тяжело давило сверху, его движения были нетерпеливы, грубы — быстрые толчки, будто он стремился кончить как можно скорее. Пальцы вжимались в её талию, оставляя красные следы, и каждый выдох сопровождался хрипом удовольствия, к которому она не имела никакого отношения. Далия лежала под ним почти без движения, только сцепленные на простынях руки предательски дрожали. Лицо было отвернуто, взгляд — прикован к трещине на стене. Внутри — пустота, зияющая, как рана. Она заставила себя дышать ровно, как когда-то на тренировках учил отец, но мысли — как кровь из-под бинта — всё равно сочились.       Райнер обнимал её иначе. Не держал, не использовал — он прикасался, будто боялся разрушить. Когда он целовал, его пальцы дрожали, будто он сам не верил в её близость. А этот ублюдок — она даже имени его не помнила — брал ее, как ненужный кусок мяса.       Он застонал, ускорившись, и её тело непроизвольно дало слабый отклик — мышечную память, не больше. Она стиснула зубы.       «Ты справишься. Это недолго. Просто… вспомни, как он гладил твою щеку. Вспомни, как шептал тебе, что любит»       Слеза скатилась по виску и упала на подушку. Уайли быстро стёрла её, чтобы он не заметил. Он не должен был видеть, что ей противно. Он не должен был знать, что внутри неё — отвращение, к нему, к себе, ко всему, что привело её сюда.       Он дернулся в последний раз, тут же выходя и кончая ей на живот. Обтер член о ее бедро и с глухим, почти раздражённым выдохом отстранился, оставив на её коже липкий след.       — Не вздумай залететь от меня, — пробормотал он, будто это было важнее, чем всё, что только что произошло.       Далия не ответила, даже не моргнула. Просто медленно села, вытирая живот краем простыни, будто стирала пятно, которое не отмыть ничем. Он уже отворачивался, зевая, вытягиваясь на постели, как будто это было обычное дело. Как будто она — не человек, а функция. Далия встала, голая, не прикрываясь, прошла в сторону ванной, захватив свои вещи. Дверь за ней закрылась почти бесшумно.       Горячая вода ударила по коже, и она сжалась, хотя не было ни холода, ни боли. Потом разогнулась, подставляя живот под струи, смотрела, как тонкие дорожки спермы стекали вниз по бедрам, исчезая в сливе. Как будто можно было так же легко смыть с себя всё остальное. Уайли взяла мыло и стала тереть кожу — сначала медленно, потом яростно, до покраснений, до боли, будто пыталась стереть даже не его прикосновения, а саму себя.       Она вышла из ванной в том же, в чем и пришла на «заказ». Обнажённые ступни мягко ступали по деревянному полу. Парик — аккуратный, густой, с темными локонами — остался в раковине. Теперь её рыжие, влажные волосы падали на плечи спутанными прядями. Мужчина, раскинувшийся на кровати, потягивался с самодовольной ухмылкой на губах, но, взглянув на неё, нахмурился.       — Что за… Где Барбара? — голос его был настороженным, но всё ещё не верящим в опасность.       — Барбара ушла, — ответила Далия ровно. — Но Лоуэн передавал тебе привет.       Мужчина резко сел — чуйка в нём всё же сработала.       — Кто ты, чёрт побери? — он уже тянулся к тумбочке, к спрятанному оружию, но Далия была быстрее.       Нож блеснул в свете настольной лампы. Мужчина отразил первый удар рукой и закричал, когда лезвие вспороло кожу. Он бросился на неё, опрокидывая вместе с собой на пол. Клинок прошелся ей по ноге, но Уайли было уже всё равно — борьба стала грязной, тяжёлой, животной. Он навалился всем весом, пытаясь вывернуть нож, но она ударила головой ему в нос, кровь хлынула из его ноздрей. Резкий удар коленом в живот — он дернулся, и тогда Далия вонзила нож в его горло. Не один раз.       — Сука… — выдохнул он, захлёбываясь собственной кровью.       — Сдохни, сдохни, сдохни! — остервенело повторяла она, раз за разом вонзая клинок почти по самую рукоять.       Горячие брызги окатили её лицо, шею, грудь. Мужчина захрипел, ещё пытался что-то сказать, но только кровь забулькала у него во рту. Он рухнул прямо на неё, вес его тела придавил её к полу, она чувствовала, как он дёргается в последних судорогах. Сжав зубы, Далия медленно вытолкнула из-под себя его тело, тяжелое, словно груз вины. Она осталась на коленях, дыша тяжело, рвано, как загнанный в угол зверь, глядя на неподвижного мужчину. Несколько секунд — только тишина, нарушаемая её пульсом в висках. Затем…       — Чёрт… чёрт, чёрт, чёрт! — прошипела она, вскочив и схватившись за голову.       Что теперь? Тело, кровь, дом. Всё пропитано ею — наёмницей, убийцей, чудовищем. План был другой — тихо, быстро, чисто. А вышло…       Она металась по комнате: взгляд на постель — простыни в крови; на пол — пятна, следы её босых ног. Ванная — всё ещё влажная, пар не развеял запах смерти. Подвал? Возможно. Ещё можно скинуть туда тело, спрятать, убрать следы. Но…       — Он тяжёлый, чёрт, — прошептала она, вцепившись в волосы, — я не успею… если кто-то войдёт…       И вдруг её взгляд упал на бронзовый канделябр, свалившийся с комода. Одна из свечей всё ещё горела, её пламя лизнуло край занавеси, оставив тёмное пятно. Только одно движение — и…       Далия застыла, сердце замерло в груди. Голову пронзила стрела озарения — огонь. Пламя может убрать следы, поглотить доказательства. Уайли подошла к занавеси, дрожащими пальцами ухватила её за край и резко дёрнула вниз. Та пала к полу, а канделябр она ногой загнала под ткань. Огонь охотно подхватил подарок, пламя вспыхнуло — сначала робко, затем яростно, будто было голодным.       Она сделала шаг назад. Ещё один. Огонь добрался до портьеры, перекинулся на ковёр. Воздух стал тёплым, едким, пахнущим страхом. И только тогда Далия наконец пошевелилась. Вырвалась из ступора, бросилась к комоду, натягивая на себя чужой свитер. Затем забежала в ванную, наспех умыла лицо, сполоснула кинжал, натянула парик. Снова «Барбара», снова чужое лицо.       Дом за её спиной уже трещал, плакал стеклом, стонал пламенем. Она не обернулась. Не имела права.       Роскошный особняк Лоуэна стоял в отдалённой части Митры, где дома были как кукольные — ухоженные, молчаливые, с закрытыми ставнями и покоем, который казался почти неестественным. Как маска, как он сам.       Далия поднялась по мраморным ступеням с затаённой яростью в каждом движении. Под чужим париком, в чужом теле, она всё ещё чувствовала запах дыма — как будто пламя последнего убийства прилипло к ней изнутри.       Дверь открыл один из слуг. Он взглянул на неё — узнал — и молча кивнул, отступая в сторону.       — Господин ждал вас, — сказал он, прежде чем исчезнуть в коридоре.       Далия прошла внутрь. Холл был, как всегда, безукоризненно чистым, пахнущим воском и деньгами. Тишина здесь была такой же нарочитой, как улыбка хозяина. Лоуэн сидел в кресле у камина, на его коленях лежал развёрнутый свёрток с чаем, но он даже не притронулся к нему. Услышав шаги, он повернулся, и на его лице вспыхнула тёплая улыбка.       — Далия. Какая ты бываешь… быстрая, — его голос был медовым, густым, как и всегда. Он встал, медленно шагнул к ней. — Я почти начал беспокоиться. Ты в порядке?       — Всё сделано, — коротко бросила Уайли.       Он не сразу ответил, оценивая взглядом её одежду — чужую, немного не по размеру. Секунда промедления, и на лице снова — ласковое одобрение.       — Конечно, сделано, — сказал он мягко, беря её за плечи. — Ты ведь моя лучшая. Я никогда в тебе не сомневался.       Далия сдержала дрожь. Его прикосновения были теплыми, почти заботливыми, но она знала, что за этими руками — кровь куда гуще её. Его улыбка не грела, она душила.       — Я сожгла дом, — добавила она чуть тише, — улики, тело… всё.       Лоуэн приподнял бровь, театрально поцокал языком, затем, будто оценивая, кивнул.       — Не самый тонкий ход… но, вероятно, верный. Вижу, тебе пришлось импровизировать.       Он прошёлся мимо, налил себе бокал вина, не предлагая ей, и сделал глоток, глядя в окно.       — Я всегда говорил, что ты особенная. Ты не просто убиваешь. Ты… умеешь выживать. Быть водой, огнем. Чем угодно.       Он обернулся, глаза его сверкнули.       — Ты — лучшая. Моя Далия. Такая послушная, умная, способная.       Лоуэн подошёл ближе, слишком близко.       — И такая красивая, — добавил он уже почти шёпотом, позволяя пальцам скользнуть по веснушчатой щеке.       Уайли не отстранилась, но и не ответила. В зеленых глазах не было ничего. Лишь пустота.       — Где оплата? — ровно спросила она.       — Ах да, конечно, — Лоуэн довольно хлопнул в ладони. — Всё, как договаривались. С твоим процентом и маленьким бонусом… за оперативность.       Он достал конверт и аккуратно протянул ей. Далия взяла его, проверив вскользь купюры внутри.       — Ты устала, это видно, — снова начал он. — Хочешь отдохнуть у нас? Комната готова. Вина? Массажиста? Мужчина? Женщина? Ты ведь знаешь, я всегда заботился о тебе.       Она подняла на него глаза — тяжёлые, потухшие.       — Мне надо домой, — глухо произнесла она.       Лоуэн огорченно вздохнул, но тут же заулыбался вновь.       — Как хочешь, моя дорогая. Но знай — дверь сюда тебе всегда открыта.       Далия молча кивнула, спрятала конверт во внутренний карман и пошла к выходу. Он смотрел ей вслед, как будто любовался произведением искусства. Когда дверь за ней закрылась, Лоуэн ещё долго стоял в полутьме, потягивая вино, и шептал, ни к кому не обращаясь:       — Моя маленькая куколка с ножом…

***

      Камера была сырой и тесной, холод струился по каменным стенам, по полу, по скамье, на которой сидела Далия. Металлические прутья — словно кости мертвеца — отбрасывали кривые тени на пол. Она сидела неподвижно, склонившись вперёд, локти на коленях, руки сжаты в кулаки так крепко, что побелели костяшки. Тишина была глухой, как под водой. Даже охранник, что стоял в конце коридора, не издавал ни звука — будто стерег не человека, а призрак.       Всё происходящее было… нереальным. Она не могла сказать, сколько прошло времени. День? Два? Неделя? У неё забрали все — часы, сигареты, даже кольцо Николаса. А может, она сама его отдала — уже не помнила.       «Тридцать четыре убийства», — звучало у неё в голове, как колокол. Прогремело, врезалось, и теперь звенело в тишине.       Она не отрицала, не плакала, но и не дышала по-настоящему — с тех пор, как за ней захлопнулась дверь камеры. Сначала была злость, потом — страх. А теперь… теперь только пустота. Та самая, что приходила после каждого заказа, после каждого лезвия под рёбра или перетянутой шеи. Только раньше за ней следовало дело — деньги, Томас, дом. А теперь?       «Как мне выбираться отсюда?» — раз за разом спрашивала она сама себя, даже не пытаясь сформулировать план. Потому что, по правде, плана не было.       — Чертов Лоуэн…       Уайли подняла голову, прислонилась затылком к холодной стене и устало прикрыла глаза. Голоса начинались с шороха. Сначала в углу, словно крыса шевельнулась, потом — ближе, по краям сознания.       — …ты заслужила это…       — …ты знала, что так будет…       — …ты — грязь, убийца, марионетка…       Далия не открывала глаз, вжавшись в холодную стену, тяжело дыша. Голоса были тихими, но в их шепоте звенело нечто липкое, ядовитое. Они крались по черепу, словно пауки. Бледные пальцы судорожно сжимались и разжимались, ногти впивались в ладони.       — Убирайтесь… — прошептала она одними губами. — Я не хочу вас слышать. Убирайтесь…       Но они только усилились, загустели, стали отчетливее.       — Убивала и плакала — какая драма…       — Прекратите… — Далия закрыла уши руками, будто это могло заглушить их. — Прекратите, хватит… пожалуйста…       — Ты — уже не человек…       — ХВАТИТ! — выдохнула она срывающимся голосом, распахнув глаза.       — Вижу, ты всё ещё умеешь делать эффектный вход. Даже в собственное падение.       Знакомый голос, спокойный и холодный, резанул сильнее шепотов. Далия медленно подняла голову. У самых прутьев стоял Дариус Закклай. Руки за спиной, взгляд — тяжёлый, читающий, как у человека, который привык видеть чужую ложь прежде, чем она успевает прозвучать. Седые волосы были аккуратно зачёсаны назад, форма вычищена до блеска. Ни следа сочувствия, только хищная, выжидающая тишина.       Далия не сразу поверила, что это был не очередной голос в голове. Она молча смотрела в его лицо, пытаясь понять, с чем он пришёл — с приговором или с предложением. Закклай стоял спокойно, почти безразлично, пока офицер за его плечом нервно перелистывал бумаги и старался не смотреть в глаза командору.       — Простите, господин Закклай, но… её задержание — приказ майора Военной полиции. Прямой. Мы обязаны…       — А это мой приказ, — отрезал Дариус, даже не повышая голос, но от этого становилось только страшнее. — Она подозреваемая, а не обвиняемая. Или вы забыли, как работает военное право?       Офицер замер.       — По закону, — продолжил Закклай, делая шаг ближе к решётке, — у вас было двадцать четыре часа на сбор доказательств. Не обвинений — доказательств. И, если я правильно понимаю, их у вас нет. Не так ли?       Офицер нервно сглотнул и, наконец, кивнул.       — Тогда откройте эту чертову решётку, — рявкнул Дариус, впервые теряя хладнокровие.       Офицер в нерешительности кивнул младшему, и тот с явной неохотой начал возиться с замком. Далия вглядывалась в лицо Закклая, не двигаясь, не говоря ни слова. У неё не было ни сил, ни догадок, только смятение и страх. Когда решётка открылась, он бросил ей:       — На выход, Уайли. Мы с тобой не закончили.       Дариус развернулся, уходя по коридору, даже не оборачиваясь. Далия медленно поднялась на ноги. Тело ныло, будто за ночь приросло к этой скамье. Она сделала шаг вперёд — за порог камеры. За ним, как в старые времена.       Кабинет Закклая был погружён в полумрак. За занавешенным окном едва пробивался утренний свет, освещая пыль в воздухе. Тишина давила, как в подвале перед допросом. Далия вошла первой, ощущая, как её шаги глухо отдаются по полу. За спиной — мягкий, но уверенный топот сапог Закклая. Он закрыл за ними дверь и жестом распустил стоящих у входа патрульных.       — Ждите снаружи. И не впускайте никого.       Солдаты кивнули и бесшумно удалились. Не смотря на гостью, он прошел мимо нее к рабочему столу. Далия обвела взглядом кабинет, машинально вспоминая, как впервые сидела тут — совсем девчонкой, дрожащей от страха и горечи.       — Чай в этот раз не полагается? — пробормотала Далия с усмешкой, в которой отчаяние боролось с остатками дерзости.       Закклай захлопнул папку, лежащую на столе, и медленно повернулся к ней. Его взгляд был ледяным, прицельным, как осколок льда в глазу. Он подошёл к ней молча, почти беззвучно, и в следующее мгновение раздался глухой хлопок. Его ладонь обожгла щёку так резко, что её голова дёрнулась в сторону. Покрасневшая кожа загорелась болью, но Далия не отступила, только чуть выдохнула сквозь зубы, не поднимая глаз.       — За кого ты меня держишь? — глухо спросил Закклай. — За идиота? За слепого старика, который верит в байки про «заблудшую душу»?       Он дышал ровно, но голос его был мрачным, граничащим с угрозой.       — Тридцать четыре, Далия. Тридцать четыре имени. И это только те, о которых мы узнали.       — Я здесь не при чём, — хрипло выдавила Далия, не глядя на него. Горло саднило, будто все слова застревали в нём, царапая изнутри.       Закклай вдруг схватил Уайли за подбородок, пальцы вонзились в кожу, вынуждая её поднять голову. Он вперил в неё тяжёлый, пронизывающий взгляд и с медленной, почти ленивой насмешкой произнёс:       — Знаешь… А ты, оказывается, переплюнула собственного отца. Даже не знаю, кем из вас двоих мне больше гордиться.       Он выпустил её подбородок, будто в нём было что-то грязное, и вытер ладонь о платок. Слова Закклая ударили сильнее пощёчины, словно кто-то вбил клин прямо в грудь, разломав её изнутри. Далия дрогнула, а потом резко отвернулась, сжимая кулаки, будто хотела удержать внутри всё то, что подступало к горлу. Но было поздно.       Губы её задрожали, и, как бы она ни старалась сдержаться, по щекам покатились слёзы — не от боли, а от стыда. От предательства самой себя. От того, как он смотрел на неё. Когда-то — с уважением. С надеждой. С доверием.       — Простите… — прошептала она, едва слышно. — Вы… вы ведь говорили, что будете мной гордиться…       Закклай остался стоять в стороне, руки за спиной, лицо было выточено из камня.       — Плакать надо было раньше, — его голос был ровным, но в нём звенела боль. — До того, как начала подражать своему отцу. До того, как позволила себе опуститься. А сейчас… говори. Всё. Как есть.       Далия лишь мотнула головой, будто не в силах вымолвить и слова. Её плечи тряслись, дыхание сбивалось, как у человека, вынырнувшего из ледяной воды. Слёзы лились беззвучно, без истерики — словно она оплакивала саму себя. Дариус молча подошёл к чайнику в углу кабинета, чиркнул спичкой, поставил воду. Несколько минут они молчали: Далия всхлипывала, уткнувшись в ладони, а Закклай, будто пытаясь вернуть себе самообладание, выбирал травы из коробки. Когда он наконец протянул ей чашку с парящимся отваром, его голос стал чуть тише, но не мягче:       — Ты понимаешь, что если будешь молчать, я не смогу тебя вытащить?       Далия всё ещё тихо всхлипывала, прижимая к губам чашку, словно прячась за ней. Её плечи вздрагивали, пальцы подрагивали, и чай слегка плескался, оставляя капли на каменном полу.       — После… — голос её сорвался, но она усилием заставила себя продолжить, не глядя на Закклая, — после того, как я всё рассказала Марко… я написала Лоуэну письмо. Сказала, что больше не могу. Что всё — хватит. Что… я не хочу больше быть его куклой.       Она тяжело сглотнула, рука с чашкой опустилась на стол, за который ее практически насильно усадил Закклай. Далия смахнула слёзы и посмотрела в стену — мимо Дариуса, мимо кабинета, мимо всего.       — Он ответил очень вежливо. Даже… с заботой. Написал, что огорчён, что уважает моё решение, но надеется… что я передумаю.       На этих словах её губы скривились, будто от тошноты.       — Это Лоуэн, — голос стал хриплым, будто горле застряло стекло. — Это он сдал меня. Он боялся, что если я уйду — всё сгорит вместе с ним. Вот и подстраховался. Он продал меня, как продал бы любого.       Она замолчала, вдыхая носом резко, болезненно, и почти шепотом добавила:       — Потому что я… наконец решилась его оставить.       Закклай молчал так долго, что в кабинете снова воцарилась тревожная тишина. Лишь треск чайника на огне да приглушённые всхлипы Далии заполняли пространство. Наконец, он прошёлся к письменному столу, открыл один из ящиков и достал сложенный вдвое лист бумаги. Его движения были выверенными, почти ленивыми, но Далия знала: когда Дариус молчит слишком долго, значит, всё гораздо хуже, чем кажется.       — Несколько дней назад, — вдруг начал он, — нам пришло анонимное письмо. Без подписи, без опознавательных знаков. Просто конверт, брошенный на пороге штаба.       Он медленно развернул лист, бросив взгляд на мелкий, выведенный от руки текст.       — Внутри — подробный список. Тридцать четыре имени. Включая профессора Беккера, главу Ротфельдов из Джиная, двух офицеров Восточного гарнизона.       Он поднял на неё глаза. Холодные, ранящие.       — Все они мертвы. И все, по утверждению в письме, убиты тобой.       Далия онемела. Даже дыхание сбилось, будто в грудь врезались кулаком. Она машинально вцепилась в рукава рубашки, не в силах выдавить ни слова. Вдруг она вскочила с места, едва удержав чашку, сердце колотилось так громко, что она почти не слышала собственных слов:       — Я… я не хотела! Я делала это ради Тома! Все они… они заслужили! Каждый из них! Я не могла просто…       — Хватит, — резко прервал её Закклай, подняв руку. Его голос не был ни сердитым, ни обвиняющим — в нём звучала усталость. Но взгляд оставался таким же тяжёлым и цепким. — Я знаю, почему ты это делала.       Он медленно выдохнул и прошёлся по кабинету, будто обдумывая что-то.       — Но сейчас это не имеет значения. Сейчас важен только один вопрос: остались ли в твоём доме какие-нибудь улики?       Уайли застыла. Несколько секунд просто смотрела на него, не моргая, будто не сразу поняла смысл вопроса, а потом хрипло выдохнула:       — Я… не знаю. Кажется, нет. Я убрала всё.       — Убирала ты для себя, — напомнил он сухо. — А теперь копать будут они. Перевернут каждый угол, вынесут даже пыль из щелей. И если найдут хоть одну нитку — всё, что ты мне тут рассказываешь, станет бесполезным.       Он приблизился к ней вплотную, отчеканивая каждое слово:       — Вспоминай. Всё, что могла оставить. Где хранила. Что писала. Одежда, оружие, черновики, письма, сожжённые или не до конца сожжённые — хоть что-нибудь. Это может стоить тебе жизни.       Далия долго молчала, тяжело дыша. Она крепко сжимала остывающую чашку, как будто могла вцепиться в неё и не дать себе развалиться.       — Я… я убрала всё. Особенно после того, как рассказала всё Марко.       Закклай ждал. Она подняла на него взгляд, затуманенный слезами.       — Единственное, что может… — она замялась, — прибить меня к стенке — это клинки.       — Какие клинки?       — Из коллекции отца. Старые, уникальные… Он… он собирал их.       Она не закончила, не смогла. Закклай всё понял без слов и резко повернулся к столу, потянувшись за бумагой.       — Я отправлю человека. Уничтожим их.       — Нет! — голос Далии взвился в тишине так резко, что Дариус замер. Она вскочила со стула. — Нет! Не трогай их, пожалуйста! Они… они очень важны для меня!       Он медленно обернулся, прищурился.       — Важны?       — Это всё, что осталось от моего отца… от того, кем он был до того, как стал чудовищем. Это… — голос сорвался, она обняла себя за плечи, — это всё, что у меня есть от него. Я не смогу, если ты…       Она осеклась, опустив голову. Несколько секунд между ними звенела гробовая тишина. Закклай медленно сложил руки за спиной.       — Тогда решай, Далия. Либо ты прощаешься с воспоминаниями, либо даёшь им шанс уничтожить тебя.       Уайли стояла, сжав себя за плечи, будто вжимаясь в собственное тело, чтобы не разлететься на куски. Клинки… Она ведь так долго мечтала вернуть их. Эти лезвия были последним, что осталось от отца, каким она хотела его помнить — не взяточником, не шепотом страха в ночи, а человеком, с которым они вместе точили лезвия у камина, которому она тогда верила.       Разум кричал: выбросить их, избавиться, спасти себя. Но сердце шептало: это всё, что осталось.       — Ты не понимаешь… — прошептала она почти беззвучно. — Это не просто оружие.       Дариус молчал, наблюдая, как она мечется, разрывается между болью и страхом, между стыдом и памятью, и, наконец, медленно выдохнул:       — Я пошлю человека. Он заберёт их. Спрячет там, где их никто не найдёт.       Далия вскинула взгляд, полный изумления и облегчения. Но прежде чем она успела что-то сказать, он сделал шаг вперёд, и его голос стал холодным и режущим, как лезвие:       — Но если ты ещё хоть раз поднимешь их против человека… хоть одного… я самолично отправлю тебя на плаху.       Он смотрел ей в глаза, не моргая, без злобы, но со всей тяжестью реальности.       — Ты слышала меня, Далия?       Она сглотнула, дрожащим голосом выдохнув:       — Да. Я слышала.       Далия осторожно села обратно на стул, всё ещё сжимая подрагивающими пальцами край чашки. Мысль о том, что клинки всё-таки останутся, пусть и не у неё, будто затянула рваную рану хотя бы бинтом. Но тревога не уходила.       — А… кого ты отправишь? — тихо спросила она, не глядя на Дариуса.       Тот на мгновение замер, затем медленно повернулся к ней, будто взвешивая в голове все варианты.       — В своём рассказе… ты упомянула Марко, — его голос звучал ровно, но в нём чувствовался интерес. — Ты ему доверяешь?       Уайли вскинула взгляд. Глаза были красными, блестящими от недавних слёз, но в них не осталось ни капли сомнений.       — Да, — она кивнула. — Больше, чем себе.       Дариус молча кивнул. Решение было принято.       — Тогда отправлю его.       Он отвернулся к столу, начав рыться в бумагах, но на лице его на миг мелькнула тень облегчения. Казалось, внутри него сдвинулся какой-то камень — может быть, потому что он увидел: у неё всё-таки остался кто-то.       — Пусть он заберёт клинки сегодня. Пока не поздно.       Далия только кивнула, сжав губы, будто стараясь удержать в себе всё, что снова хотело вырваться — слёзы, страх, чувство вины. Она всё ещё не была свободна, но теперь внутри появился тусклый лучик надежды.

***

      Ночь выдалась безлунной, небо было затянуто облаками, и только редкие огни на дальнем краю города едва размывали тьму. Марко с Жаном двигались бесшумно, как учила Разведка: вдоль ограды, в тени деревьев, ступая точно и слаженно, будто снова были на задании за Стенами. Только на этот раз враг был внутри.       Дом Далии стоял тёмный и молчаливый, словно мертвец. Жан задержался у заднего двора, бросив взгляд на качели, медленно раскачивавшиеся под порывами ветра. Их скрипливое движение вдруг показалось ему особенно зловещим.       — Ты правда уверен, что она… — Кирштайн не договорил. — Что она могла?       Марко, встав на колено у оконной рамы, достал из внутреннего кармана нож и осторожно поддел щеколду.       — Если бы я не был уверен, — пробормотал он, — я бы сейчас не лез сюда.       С щелчком замок поддался, Жан помог приподнять раму и первым влез в тёмную комнату. Тканевые занавеси скользнули по его плечу, и он аккуратно опустился на пол, морща нос от запаха запертых помещений: прелость, бумага, пыль и едва уловимый — лаванда. Марко влез следом, огляделся и почти физически почувствовал, как от этого дома веет чем-то неуловимым: грустью, заброшенностью… и чем-то ещё.       — Ты знаешь, что искать? — спросил Жан приглушённо.       — Клинки. Те, которые мы забирали отсюда же.       — Чёрта с два я думал, что буду заниматься чем-то подобным, — пробормотал Жан, осматриваясь.       — Жан, — тихо позвал Бодт, обернувшись, — на втором этаже, в её комнате, под полом шкафа спрятаны клинки. Она рассказала об этом Закклаю — он передал мне. Подними доски и забери всё. И ещё… проверь, не осталось ли чего. Кровь, документы, всё, что могло бы…       Он не договорил — просто посмотрел на друга. Тот кивнул, чуть хмурясь:       — Улики. Понял.       Кирштайн шагнул к лестнице, ступая почти неслышно, как в старые добрые времена — только сейчас цель была не в уничтожении врага, а в спасении той, кто сам едва не стал этим врагом.       Марко остался внизу. Прислушался. Скрип ступеней, затем — тишина. Он глубоко вдохнул и двинулся по первому этажу: прошёл в кухню, открыл шкафчики, осторожно проверил ящики. Всё выглядело чисто — даже чересчур. Не пыльно, не беспорядочно… будто кто-то тщательно убирался перед уходом.       — Жан? — позвал Марко чуть громче.       — Тут, в её комнате, — донеслось сверху. — Осторожно, тут пол местами скрипит.       Марко поднялся и прошёл в знакомую комнату. Даже в темноте было видно: Жан перевернул половину мебели, ковер был сдвинут, комод — отодвинут к стене. Жан сидел у дыры в полу на корточках, подсвечивая себе спичками.       — Нашёл? — тихо спросил Марко.       — Ага. Смотри.       Он отодвинул одну из досок, где в нише лежала обмотанная тканью связка — несколько клинков, отполированных до блеска. Жан, взяв сверток и уже собираясь положить доску обратно, вдруг заметил на дне пачку конвертов. Он вытянул их, пролистал.       — Это… — он замер. — Это от Хельги. И Тома.       Марко поднялся с корточек, заглянул через плечо:       — Дай посмотреть.       Жан передал ему один из листов. На нём было неловко выведено: «Далия, спасибо за книжки. Я скоро смогу сам их читать!» — и рисунок рыжего человечка с мечами.       Марко опустил взгляд, в груди неприятно сжалось. Он молча перебрал остальные письма: тонкие листы, тронутые временем. Где-то — аккуратный женский почерк, полный благодарности. Где-то — детская наивность, сбившиеся строки. Письма были по-домашнему тёплыми, слишком личными.       Жан присел на край кровати, вздыхая:       — Неужели мы и это сожжём?.. Это же единственное, что у неё осталось.       Марко медленно кивнул, не глядя на друга:       — Именно поэтому.       Он сжал письма в руках, словно решая, может ли быть другой путь, но ответа не находилось.       — Если они начнут копать… — голос его был глухим, — если дойдут до этих писем, то быстро выяснят, кто такой Том. Поймут, что у него была операция. И спросят, откуда у сироты, живущего со вдовой, взялись деньги. Сведут факты.       Жан провёл рукой по лицу:       — А значит, выйдут на неё.       — Да, — твёрдо сказал Марко. — Мы должны защитить не только её, но и Хельгу с Томом. Они ни в чём не виноваты. А значит письма — в огонь.       Жан ещё какое-то время молчал, глядя в окно, где во дворе раскачивались пустые качели, потом тяжело встал и кивнул:       — Ладно. Тогда уж всё — до последней строчки.       Дом снова погрузился в тишину. Только старые доски пола скрипели под ногами, будто запоминая каждое движение. Марко аккуратно убрал письма и клинки к себе и оглядел комнату, поправил сбитую подушку на кровати и ногой расправил коврик. Жан, уже спустившись со второго этажа, отряхивал руки.       — Я проверил ванную и шкафы. Чисто.       — Хорошо, — кивнул Марко. — Проверим вход и пойдём.       Они выскользнули на улицу, в ночную тишину. Качели во дворе больше не раскачивались. Всё замерло. Марко ещё раз оглянулся — окно теперь было чуть приоткрыто, как и прежде. Ничто не должно было вызывать подозрений.       — Пошли, — сказал он, натягивая капюшон.       И они растворились в темноте — быстро, бесшумно, как тени. Дом остался позади, будто затаив дыхание.

***

      Сырой воздух комнаты штаба пропитался железом — не от крови, а от старых, ржавых труб под потолком. Далия сидела на узкой скамье, спина прямая, руки на коленях, словно всё ещё держалась из последних сил. Лицо было бледным, под глазами темнели тени, а губы пересохли от долгого молчания. Она не знала, день сейчас или ночь — в комнате не было окон.       Дверь со скрипом открылась. Офицер в зеленой форме заглянул внутрь, помедлив, прежде чем войти. Его лицо было незнакомым, но в голосе слышалась неуверенность — как будто он и сам не до конца понимал, что делает.       — Ты можешь идти, — коротко сказал он.       Далия не сразу поняла. Она моргнула, выпрямилась чуть сильнее.       — Что? Почему? — голос был хриплым от долгого молчания. — Мне же сказали, пока идёт проверка…       Офицер пожал плечами, словно оправдываясь:       — Мы нашли ту, кто это сделал.       Он посмотрел на неё чуть внимательнее, будто только сейчас начал сравнивать черты.       — Похожа на тебя, вот и перепутали, видимо.       У Далии на мгновение перехватило дыхание. Она чуть наклонилась вперёд.       — Кто?..       Но офицер покачал головой.       — Мне не сказали. Только приказали отпустить. Забери свои вещи внизу.       Он вышел так же молча, как и зашёл, оставив дверь открытой. Сквозь щель в неё ворвался первый за много дней запах — пыльного коридора, свежей бумаги и, странно, дыма. Далия осталась сидеть, не шевелясь, несколько секунд, а потом резко встала — ноги будто были чужими, ватными — и шагнула к свободе, которую не могла пока ни принять, ни понять.       Коридоры штаба казались Далии другими — непривычно пустыми, чужими, будто она вышла из заточения в какой-то иной мир. Стены, раньше такие знакомые, теперь будто давили со всех сторон. Она шла, не разбирая дороги, пока не услышала голоса из-за массивной двери в торце — зала заседаний. Её сердце сжалось.       — …почему ты это делала? — прозвучал голос, в котором она узнала Закклая. Холодный, ровный, но с тем напряжением, которое можно было распознать, если знать его достаточно хорошо.       Уайли замерла. На мгновение ей показалось, что нужно просто пройти мимо, но что-то внутри — то ли тревога, то ли мрачное любопытство — заставило её двинуться ближе. Она крадучись подошла к двери, приоткрытой лишь чуть-чуть, и заглянула в зал — в помещении стояло напряжённое молчание. Несколько офицеров сидели по бокам, за длинным столом — Закклай в мантии военного судьи. Напротив него — в цепях, на табурете посреди зала — сидела девушка.       Далия чуть не отшатнулась. Она была как отражение, исказившееся в кривом зеркале. Те же скулы, цвет глаз, даже веснушки на щеках. Только взгляд… безумный, пустой и одновременно горящий какой-то дикой, болезненной убеждённостью. Грязные волосы спадали на лицо, губы были растянуты в ухмылке, обнажающей желтые зубы.       — Они все были посланниками дьявола, — весело сказала она, раскачиваясь на табурете. — Смотрели, как он в меня вселялся. Один за другим! Вы не видели, как они смотрели? Ха-ха!       Девушка запрокинула голову и расхохоталась.       — И ты убила тридцать четыре человека, потому что… — Закклай склонил голову, — …они были одержимы?       — Нет, — голос её вдруг стал шёпотом. — Потому что они знали. Они шептались. Они следили. Даже во сне. Они не должны были дожить до утра.       Один из офицеров склонился к Закклаю и что-то сказал ему на ухо. Дариус только нахмурился, глядя на девушку с напряжённым выражением лица.       Далия, не дыша, безмолвно наблюдала за ней. Её ладони вспотели от того, как жутко на неё походила эта безумная, сломанная женщина… и от того, как легко можно было бы не заметить разницу.       — …Поскольку вы признаны вменяемой, — голос Закклая звенел в зале холодной сталью, — и ваши действия подтверждены свидетелями и уликами, вы приговариваетесь к казни через повешение. Приговор будет приведён в исполнение через трое суток.       Смех девушки моментально стих. Она замерла, как будто не до конца поняла услышанное. Глаза её забегали из стороны в сторону, и она вдруг закричала — пронзительно, невыносимо, попытавшись вырваться, но цепи удерживали её на месте.       У Далии перехватило дыхание — слова приговора ударили в грудь, будто с кулака. Ноги её подкосились, и она едва не осела на пол, с трудом отступая от двери. Всё внутри стянулось в один комок. Далия вспомнила всё — лица, кровь, запах стали, как клинок вонзался под рёбра. Её руки. Её воля. Её гнев. И теперь кто-то другой — такой же, как она, внешне, но такой далёкий от её силы и решимости — будет стоять на эшафоте. И закроет её грехи своим телом.       Это было неправильно.       Далия стояла у двери кабинета, прислонившись к стене, как тень. Руки сжаты, ногти впивались в ладони. Она пыталась держать себя в руках, но в груди клубилось что-то тошнотворное — не страх, а омерзение. К себе.       Шаги в коридоре — узнаваемая походка. Тяжёлая, неторопливая. Закклай остановился прямо перед ней. Не удивился, не нахмурился, только устало бросил:       — Ждёшь?       Она кивнула.       — Заходи.       Они вошли в кабинет. Он не стал зажигать лампу — закатного света хватало. Закклай снял парадный китель, повесил его на спинку стула и медленно опустился в кресло. Далия осталась стоять, сжимая руками подол рубашки.       — Почему… — начала Уайли, но голос тут же предал её. Она сглотнула. — Почему вы…       — Что я должен был, по-твоему, сделать? — перебил он, не глядя на нее. — Мне нужно было найти того, кто убил всех этих людей. И я его нашёл.       Он поднял на неё взгляд.       — Разве не этого ты хотела? Чтобы всё закончилось?       Далия с трудом дышала.       — Но это не она… Она больна… Она даже не понимает, что делает.       — Зато ты понимала, — ровно ответил он. — Каждый раз. Каждое имя, каждое лицо. И тем не менее… ты здесь. А она — там.       Он откинулся в кресле, задумчиво сцепив пальцы перед лицом.       — Ты хочешь, чтобы я изменил решение?       Далия тихо смахнула со щеки слезу — почти незаметным движением, будто пыталась стереть не слабость, а вину. Она не смотрела на него, только качнула головой — едва, чуть-чуть, словно сильнее просто не могла.       — Я не могу… — прошептала она. — Не сейчас. Мне нужно… заботиться о Томе.       Уайли шмыгнула носом.       — Спасибо.       Закклай хмыкнул, криво, безрадостно.       — За такое не благодарят, Далия.       Он повернулся к окну, будто желая поставить точку.       — Это твоя тридцать пятая жертва.       Тишина вновь повисла между ними. Тяжёлая, глухая, но всё же не пустая.       — Последняя, — сказала она. — Обещаю.       Он не ответил. Только молча кивнул — как человек, который уже слишком много раз слышал подобные обещания и слишком хорошо знал, сколько они стоят.

***

      Толпа перед эшафотом гудела, как потревоженный улей. Люди тянули шеи, перешёптывались, кто-то поднимал детей на плечи, чтобы те тоже «увидели справедливость». Воздух был спертым, густым от людского дыхания и ожидания. Далия стояла где-то посреди людской массы. Она знала: здесь же, в разных местах площади, притаились и остальные из Разведки — Марко, Жан, Армин, Саша, Конни, Микаса. Никто не держался рядом, никто не задавал лишних вопросов, но она чувствовала их присутствие — как острые иглы в спине.       Её начинало трясти. Пальцы онемели, дыхание сбивалось, словно грудь стянули ремнём. И вот из ворот вывели фигуру в серой рубахе. Девушку. Хрупкую, со спутанными волосами, с пустым взглядом, но… слишком похожую. Настолько похожую, что у Далии подкосились ноги. В ней, в осужденной — она видела себя. Словно кто-то вынес наружу её собственную тень.       Голос чтеца прорезал шум толпы:       — …за убийство тридцати четырёх человек… за подрыв устоев военной службы…       Каждое слово вонзалось в Далию, будто её саму судили здесь, сейчас, на этой площади. Её ведь и должны были судить, однако…       Толпа загудела громче — кто-то выкрикивал о возмездии, кто-то требовал «крови убийцы». У Далии задрожали губы. Горло сдавило так, что дышать стало невозможно. Она закрыла глаза, и в ушах зашумело: «Это могла быть ты. Должна быть ты». И чем громче перечисляли обвинения, тем сильнее сжимались её руки, оставляя на ладонях следы ногтей.       Веревка скрипнула, вздернутый табурет грохнулся о доски. Тело дернулось и затихло, раскачиваясь под серым небом, как пустая кукла. Далия вздрогнула всем телом, словно веревку затянули на её собственной шее. Мир поплыл, гул толпы превратился в сплошной звон в ушах. Желудок скрутило — так резко, что она прикрыла рот рукой. Сухая, вымученная тошнота поднялась горлом, глаза заслезились.       — Нет… — выдох сорвался с губ, но голос утонул в реве толпы.       Люди кричали, радовались чужой смерти, как празднику. Кто-то хлопал в ладони, кто-то выкрикивал благодарности суду. А Далия, задыхаясь, вцепилась в плечи соседей, пытаясь пробраться наружу. Её трясло, ноги подкашивались, грудь сдавливало — казалось, ещё миг, и она рухнет прямо под ноги чужим сапогам. Она толкала локтями, слышала возмущённые окрики, но ничего не видела перед собой — только смутные тени, только узкий коридор из тел, через который нужно было выбраться. В висках стучало одно: «Это могла быть я… это должна быть я».       Каждый шаг давался как сквозь вязкую грязь, каждое дыхание — как глоток дыма после пожара. Далия вырвалась из плотной толпы в узкий переулок. Спина упёрлась в холодный камень стены, и она сползла вниз, хватая ртом воздух, будто тонущий. Сердце колотилось так, что отдавалось в зубах. Её руки дрожали — пальцы то сжимались, то разжимались. Грудь сдавило, дыхание стало рваным, коротким, словно лёгкие отказывались работать.       — Дыши… дыши… — бормотала она сама себе, но каждое слово тонуло в гуле в ушах.       И вдруг — шепоты. Те самые, которых она так боялась. Они возвращались.       — …ты должна висеть на той верёвке…       — …это твоя петля, твой приговор…       — …мы ждём тебя, Далия…       Она зажала уши руками, закачалась взад-вперёд, но голоса только громче пробивались сквозь собственные мысли. Тьма перед глазами будто ожила: знакомые лица мёртвых жертв мелькали в полумраке — и все они смотрели на неё. Тело сковал озноб, будто она оказалась босиком на льду. Горло перехватило, и она закашлялась, пытаясь выдавить воздух, но вместо вдоха получала новые толчки ужаса.       — Уходите… пожалуйста… — хрипела она, стуча затылком о стену, как будто боль могла заглушить то, что творилось внутри.       Но шепоты только слились в один гул: «Твоя очередь. Твоя очередь. Твоя очередь…».       — Далия! — знакомый голос прорезал гул в её голове, будто кто-то распахнул окно в душной комнате.       Она резко подняла взгляд — перед ней склонился Марко. По лицу было видно — тот в ужасе: он видел, как она прижала ладони к ушам, как её плечи тряслись от неконтролируемых судорог дыхания.       — Эй, слышишь меня? Это я, Марко! — он осторожно коснулся её запястья, но Далия дёрнулась, будто от ожога.       — Убери… их… — она всхлипнула, глаза метались в пустоту. — Они… они всё время здесь…       Марко мгновенно понял: она не в состоянии различать, где реальность. Он подсел ближе, заглядывая ей в лицо, стараясь поймать её взгляд.       — Посмотри на меня, Далия, — его голос был твёрдым, но не резким. — Только на меня. Нет никаких «их». Есть только я.       Она с трудом сфокусировала взгляд — мутные, полные ужаса глаза встретились с его здоровым глазом. Дыхание всё ещё сбивалось, но он осторожно снял её руки с головы и прижал к своей груди.       — Слушай, слышишь? — он положил её ладонь себе на грудь, где билось сердце. — Это настоящее. Это я. Всё остальное — ложь.       Далия всхлипнула сильнее, захлебнувшись воздухом, но позволила ему удерживать её руки. Постепенно дрожь в теле чуть стихла, хотя слёзы всё ещё катились по щекам.       — Дыши вместе со мной, — прошептал Марко, сам замедляя дыхание, показывая ритм. — Вдох… выдох… вот так.       Она, задыхаясь, попыталась повторить. Несколько раз сбилась, но под его размеренный голос начала выравниваться. Панический туман чуть отступил, и она судорожно вцепилась в ткань его куртки, как будто в единственную опору.       — Я… я не могу, Марко, — сорвалось у неё, еле слышно. — Это… всё я. Это моя петля…       Марко крепче обнял её, не давая вырваться обратно в собственный ужас.       — Нет. Ты живая, ты здесь. И я рядом.       Марко крепче прижал её к себе, обхватив так, словно хотел заслонить от всего мира. Его ладонь легла ей на затылок, пальцы чуть дрожали, но он не отстранился ни на миг.       — Всё, тихо… — шептал он, не обращая внимания на прохожих. — Я не дам тебе так себя губить.       Далия уткнулась лицом в его грудь, её плечи всё ещё мелко вздрагивали. Голос Марко звучал твёрдо, непреклонно:       — Я найду тебе врача. Хорошего. Человека, который поможет. Я обещаю, Далия. Ты не останешься одна в этом.       Она всхлипнула, будто хотела возразить, но сил не хватило. Вместо слов лишь крепче сжала его куртку, принимая обещание, в которое сама пока не могла поверить. Марко обнял её ещё сильнее, и на миг шум площади отдалился — остались только его дыхание и его руки, удерживающие её в настоящем.