Лед над водой и глубже

      С того самого дня Ши Уду больше не мог себе позволить расслабиться ни на мгновение. Каждый раз, когда помощники Цзюнь У вежливо и церемонно передавали ему свиток с приглашением, он знал, что за этим последует. Вернее, не знал, но догадывался, и невольно представлял во всех непристойных подробностях. И эта неопределенность в сочетании с воспоминаниями и догадками угнетала куда больше любой возможной грубости и прямолинейности. Цзюнь У явно предпочитал этот способ приглашать Ши Уду к себе. Конечно, ведь сообщение по сети духовного общения будет коротким и пресным, и не заставит его снова и снова ощущать неуверенность и беспомощность. Не заставит внутренне вздрагивать, едва этот проклятый свиток оказывался в его руках. Не заставит злиться на себя за это, за невозможность сдержать эмоции и необходимость подчиняться. Вот и теперь, оставшись один, Ши Уду с ненавистью вчитывался в начертанные слишком знакомым почерком буквы, которые никак не желали складываться в слова, хотя он стискивал в ладонях тонкую, рисовую бумагу уже не меньше получаса. Разумеется, это приглашение ничем не отличалось от других таких же, полученных им с того момента, как все пошло не так. Разумеется, ни утонченное изящество почерка, ни витиеватые линии, ни смысл написанного ничуть не изменились. Разумеется, выбора у него не было никакого. Ши Уду скривился, а потом, не сдерживаясь, швырнул свиток на пол, отчаянно желая, чтобы он просто исчез и никогда больше не существовал. Проклятая бумага насмешливо зашелестела, едва коснувшись ковра, развернула, словно специально для него слова приглашения. Ему не нужно было вчитываться, он и так знал, слишком хорошо знал, что в них содержится. И Ши Уду не выдержал. Выхватил веер, ощущая, как подрагивают пальцы – от ярости и бессилия – и взметнул поток воды, даже не пытаясь его направлять и контролировать. И вода, предоставленная самой себе, обрушилась на свиток, затопила его, раздирая на мелкие кусочки. Смыла буквы, превратив их снова лишь в потеки чернил, что ничего не значат и не обладают той бесконечной властью, которой обладают слова. Размыла дорогую, так и отдающую роскошью и богатством рисовую бумагу, оставив от нее жалкие обрывки. А потом схлынула, подчиняясь выверенному движению веера, и оставляя за собой вымокшие до нитки ковры, перепачканный шелк диванов и влажные, тускло поблескивающие потеки на светлой мебели. Ши Уду закрыл веер, потом снова распахнул его, обвел знак воды в глубокой задумчивости, коснулся невесомо волн, начертанных на другой стороне. Словно так проще было не забывать, что он Повелитель Вод, что его влиятельность никуда не делась и что вода, текучая и изменчивая, по-прежнему ему подчиняется. Он постоял так несколько мгновений, трогая и перебирая бумажные звенья, а потом спрятал свой артефакт, не желая тревожить его понапрасну. Осень только началась, но Ши Уду всегда мерз, еще с тех времен, когда был обычным человеком, и скрывался с Цинсюанем в зябких, северных поселениях, окутанных прохладой и туманами. Все те озера, что сонно плескались среди заросших высокими травами берегов, делали воздух еще более ледяным и влажным. И Ши Уду мерз тогда и мерз теперь, хотя Небеса, наполненные самыми изысканными источниками и самыми пышными садами, ни в какое сравнение не шли с теми захудалыми поселениями. А зябкий холод так никуда и не делся. И он единственный надевал теплые верхние одежды в то время, когда другие об этом еще и не помышляли. * * * Еще одним невыносимым моментом во всех этих встречах с Цзюнь У было ожидание. Томительное и долгое, такое, что заставляло думать о вещах, думать о которых совсем не хотелось. И каждое мгновение этого ожидания тянулось бесконечно. Ши Уду был уверен, что все это было сделано намеренно, выверено едва ли не до секунды. И, разумеется, Цзюнь У наслаждался его напряженностью, его скованностью ничуть не меньше, чем после его телом. Вот и на этот раз Ши Уду успел несколько раз достать и спрятать обратно веер – подвеска скользила по ладоням ледяным холодом, серебро и шелк, словно сотканные из воды. Стянуть и сложить подбитую мехом накидку – столь тщательно и аккуратно, как он никогда не стал бы у себя во Дворце, несколько раз переделывая, стараясь разгладить несуществующие складки. Поправил шпильки в прическе, поправил чуть задравшиеся рукава одежд.       И лишь после этого появился Цзюнь У.       Улыбнулся при виде него как обычно – слишком приторно, слишком лживо, и подошел ближе как обычно - хищно, с предвкушением. Ши Уду не стал устраиваться на диване в комнате, не стал опускаться на пол, на шелковые, расшитые золотом ковры. Он остался стоять, и теперь близость Цзюнь У ощущалась особенно чувствительно, их одежды почти соприкасались, их взгляды скрестились на мгновение, их разделяло столь ничтожное расстояние, что Ши Уду с трудом справился с желанием отшатнуться. Но все же взял себя в руках и коротко склонил голову в почтительном приветствии. - Повелитель Вод, - Цзюнь У явно доставляло какое-то извращенное удовольствие называть его полным титулом, так, как к нему обращались лишь те, с кем он был едва знаком, а не те, с кем он делил постель. Цзюнь У почему-то не стал медлить, и на этот раз все происходило стремительнее, чем Ши Уду привык. Провел рукой по волосам, зарываясь пальцами, чуть оттягивая их, на грани болезненности, но все же не переступая через эту грань. Прижался всем телом, разом перечеркнув расстояние между ними, которое еще оставалось, потянул пряди чуть сильнее, заставив тем самым Ши Уду прикрыть глаза. - Нет, я хочу, чтобы ты смотрел, - приказал он, снова касаясь волос, не давая никакой возможности хотя бы как-то отстраниться от этого, хотя бы позволить себе думать, что у него остался какой-то выбор. - Мне сесть? Или лечь? – Ши Уду подчинился, открывая глаза, усилием воли заставляя себя не кривиться при этом слишком заметно. – Так будет удобнее, - он едва уловимо застонал, когда Цзюнь У потянул его пряди еще сильнее, еще чувствительнее. - Не нужно, это лишнее, - обманчиво мягко отозвался он. И в следующее мгновение откинул волосы Ши Уду назад, на плечи, открывая себе доступ к мочке уха. Прошелся по ней пальцами, поглаживая и сжимая, провел сверху вниз – медленно, обводя контуры тонкой кожи – словно в глубокой задумчивости. А потом потянулся к серьге в его ухе, с брезгливым отвращением стиснул в руке алые нити, оправленные золотом.       - Тебе такое не идет, - шепотом на ухо, так тихо и вкрадчиво, что Ши Уду невольно вздрогнул, хотя сдерживался как только мог. И сколько же удовольствия доставил эта дрожь Цзюнь У - настолько полным удовлетворения он не выглядел даже во время их близости. Даже когда брал его среди этих проклятых шелковых подушек. Он дернул серьгу из его уха с такой силой, что Ши Уду на мгновение показалось, что он порвет ему мочку, что не станет больше с ним церемониться и отбросит эту мнимую обходительность. Но нет, Цзюнь У хорошо знал свою силу и свои возможности, и серьга скользнула прочь, не причинив ему вреда. Цзюнь У посмотрел на нее с нескрываемым отвращением и отбросил в сторону, как ненужную, бесполезную вещь, не стоившую и монеты.       И, словно извиняясь за свою грубость, коснулся мочки уха языком, провел по ней, облизывая и размазывая слюну. Так, чтобы Ши Уду точно почувствовал это, почувствовал прохладную влажность и чувствительные прикосновения. Вот теперь он начал дрожать уже по-настоящему, жалко и ощутимо, и вовсе не от предвкушения. Он пытался унять свое тело, не позволить себе эту слабость, но получалось плохо. И Ши Уду просто сдался, продолжая дрожать и даже не пытаясь больше этого скрыть. Цзюнь У же продолжил свое занятие, сделав вид, что не замечает ничего такого, что все это несущественно. Он то проводил языком, то прикусывал кожу, так сильно, как будто у него и правда были клыки. Но все так же на грани, не до крови.       За одной серьгой последовал другая, и Ши Уду не мог не удивиться тому, с каким отвращением и неприязнью избавился от них Цзюнь У. Эти серьги ему когда-то давно преподнес в качестве подарка Пэй Мин, и Цзюнь У словно знал об этом и не желал, чтобы Ши Уду принадлежало что-то не его, что-то, несущее на себе след другого человека, обладающее его присутствием. Или дело было в слухах, что ходили о них постоянно? Что на горячих источниках они предавались далеко не только удовольствию от наполненной теплом воды и хорошего вина?       - Я с ним никогда не спал, - Ши Уду усмехнулся, думая о том, что это высказывание может обойтись ему очень дорого и чувствительно, но удержаться и промолчать все равно не получилось.       - Ты думаешь, что меня это интересует? – в тон ему ответил Цзюнь У, с той же насмешливостью, той же непроницаемостью. И не разобрать было, действительно ли его это никогда не интересовало, или за равнодушными словами скрывалась правда, неприглядная настолько, что о ней не стоило не только говорить, но и думать. Цзюнь У прошелся еще раз по мочке его уха пальцами – как завершающий штрих почти написанной картины – и отступил, отстранился, зарывшись рукой в свои одежды. Ши Уду напряженно ждал, не отводя взгляда, что за этим последует, и что такое могло понадобиться Цзюнь У, что он принес это собой.       - Это тебе, - как ни в чем ни бывало заявил он через пару мгновений, достав из одежд небольшую, изящную, украшенную тончайшей резьбой, золотом и его собственными символами, символами Императора Небес коробочку. И открыл ее, не дожидаясь, пока Ши Уду подойдет ближе.       Серьги. Яркое золото и невесомые шелковые нити, белоснежные, как и праздничные одежды Цзюнь У, как и многое из того, что ему принадлежало. Серьги в его цветах, с его символами, холодно поблескивающими на золоте. Они наверняка стоили целое состояние, не меньше. Искусная работа, умело подобранное золото и шелк, они, казалось, воплощали собой богатство и утонченность одновременно. А вот уж в чем-чем, а в богатстве Ши Уду разбирался неплохо, и понять ценность той или иной вещи для него не составляло труда. Такие подарки никогда не делали просто так. За такими подарками всегда крылся иной, куда более глубокий смысл, нежели желание порадовать и сделать приятное. Такие подарки никогда не бывали подарками, поскольку отдать зачастую приходилось неизмеримо больше, чем получить.       Вот и теперь не было произнесено ни слова, но Ши Уду и без всяких слов догадался, что теперь он имеет право носить лишь эти серьги, и никакие другие. Ни свои – светлое серебро с синеватым и бирюзовым, ни подаренные кем-то другим – алое с золотом, что упали жалкими и ненужными среди ковров, ни золото с ярко-зеленым, весенние и солнечные, которые, смеясь и болтая без умолку, подарил ему когда-то Цинсюань.       И эти символы Императора на них. Ши Уду мысленно поморщился, поняв, что теперь все, совершенно все будут знать, что между ним и Цзюнь У есть то, что позволяло делать подобные подарки и не скрывать их ни от кого. То, что уж точно вызовет неисчислимое количество слухов и сплетен, что обретут вымышленные подробности, не имеющие ничего общего с действительностью.       - Благодарю, - заставил себя произнести Ши Уду, не решаясь коснуться подаренного, неуверенный в том, хочет ли Цзюнь У, чтобы он сам надел эти серьги, или предпочтет повторить то, что уже делал совсем недавно, снова касаясь и лаская его по-всякому, не позволяя прикрыть глаза, не позволяя делать что-то по своей воле.       - Похоже, ты неплохо усвоил то, что я от тебя хочу, а что нет, - Цзюнь У одарил его еще одной приторной улыбкой, а потом поднес ярко блеснувшую в теплом свете свечей серьгу к его уху. – Такой послушный. Мне это нравится, - и он вдел серьгу ему в ухо – на удивление мягко, бережно, больше не пытаясь разодрать чувствительную кожу, окрасив ее алыми потеками. Как будто действовали два разных человека. Как будто он и сам не мог решить, что ему больше хочется получить от Ши Уду – его подчинение и покорность или его взаимность. Как будто он и сам не знал, что из этого ценнее. – Готово, - обозначил он, разобравшись с обеими серьгами. А потом принялся целовать его мочки, с такой неожиданной нежностью и желанием, что Ши Уду на этот раз хотелось стонать уже не от боли, а от удовольствия. * * *       Как Ши Уду и предполагал, слухи и разговоры не заставили себя долго ждать. Завистливый шепот за спиной - и насмешливые намеки в чужих словах, предположения, одно невероятнее другого – и неприкрытая неприязнь с выдуманными подробностями. Золото в его серьгах, подаренных Цзюнь У, вызывающе поблескивало, высвечивая символы Императора, белоснежный шелк стекал вниз, на плечи, обманчиво мягко касаясь одежд. Такое сложно было не заметить, не обратить внимания. По такому сложно было не догадаться, что подобные подарки не делают просто так. Сделать выводы из этого и додумать что-то свое, разное, но непременно мерзкое, было не так уж сложно.       «Да они же столько стоят, это как получить целый ящик золотых слитков!»       «Ну, уж наверняка не за просто так подарены. Похоже, в постельных утехах он не такой уж и Самодур».       «Я слышал, Император и Дворец ему новый собирается подарить».       «Да ну?»       «Вот сами потом убедитесь».       Но, разумеется, все это творилось лишь за его спиной, мелочно и трусливо. Как, впрочем, и всегда. Поскольку его власть, его влиятельность, его богатство никуда не делись, и никто не решился бы высказываться или насмехаться в открытую. Наоборот, при виде него весь этот сброд, называющий себя божествами, как и раньше, принимался льстить и лицемерить, не скупясь на лживые похвалы. И от этого делалось как-то особенно мерзко. Словно вляпался в липкую, влажную тину застоявшегося озера и никак не получается скинуть с себя ее обрывки.       Но еще хуже всех этих непристойных сплетен было то, что Цинсюань, похоже, решил, что Ши Уду наконец-то встретил кого-то достойного, кого-то, чтобы быть вместе, и теперь с трудом скрывал свою искреннюю радость. Он ни о чем не спрашивал, ничего не говорил, не пытался поделиться мыслями, полными любопытства и восторга. Но то, как счастливо он улыбался каждый раз, когда Ши Уду возвращался во Дворец далеко за полночь, каким восхищенным взглядом смотрел на эти проклятые серьги, как намеренно уводил к себе Повелителя Земли, не желая мешать ничьим присутствием… Все это говорило о его мыслях ярче любых слов и понятнее любых намеков.       Ши Уду уже несколько раз порывался сказать ему, что все совсем не так, как он думает, что радоваться совершенно нечему, и что пусть держится как можно дальше от Цзюнь У и от всего этого – и каждый раз останавливался, ощущая, как не сказанные слова оседают где-то глубоко внутри, горькие и бессмысленные. Лучше уж пусть так, пусть радуется и думает, что Ши Уду теперь не один, и что ему есть, с кем разделить если не жизнь, то хотя бы постель. Пусть. Так было безопаснее. Для самого же Цинсюаня. Потому что узнай он правду, точно не захотел бы оставаться в стороне, и наделал бы столько ошибок, что попробуй исправь. В чем сомневаться не приходилось, так это в том, что ничего подобного Цзюнь У не оставил бы просто так, и это пугало Ши Уду гораздо больше, нежели то, что Цзюнь У делал с его телом и с ним самим.       А вот Пэй Мин и Лин Вэнь, напротив, смотрели на него теперь недоуменно и настороженно, как и всегда, если происходящее им казалось странным и ему несвойственным. Ну, еще бы, вот уж кто-кто, а они знали его на протяжении стольких лет, что замечали мельчайшие перемены в настроении, мельчайшие беспокоящие его вещи, мельчайшие моменты, когда он был расстроен или рассержен.       И Ши Уду ничуть не удивился, когда по личной сети духовного общения почти одновременно прилетели два сообщения.       «Если тебе что-то нужно, обращайся в любое время»       Сдержанное и осторожное от Лин Вэнь.       «Шуи-шисюн, что происходит? Мог бы и с нами поделиться, а то даже другие говорят об этом больше, чем ты».       Нарочито беспечное от Пэй Мина.       Вот только Ши Уду слишком хорошо знал и их обоих тоже, чтобы поверить этой беспечности, за которой явственно сквозило беспокойство, и еще что-то такое, сложно объяснимое, незнакомое, что-то такое совсем несвойственное Пэй Мину.       «Встретимся – тогда и расскажу».       Коротко отозвался сразу для обоих Ши Уду и невольно закусил губу. Сказать правду? Невозможно, этим он лишь подвергнет ненужной опасности их обоих и ничего не решит для себя. Сказать о том, как его все устраивает, и какой Цзюнь У умелый любовник? Лишь при мысли об этом хотелось скривиться и закрыться своим веером, пряча за тонкими звеньями из рисовой бумаги свое отвращение.       Так ничего и не решив, Ши Уду плотнее закутался в свою подбитую мехом накидку и поспешил к ступеням, ведущим вниз, в мир обычных людей. С недавнего времени он почему-то предпочитал сам выполнять те обращения, которые оказывались как можно дальше от Небес, от Цзюнь У и от всего, что их связывало, и что ему хотелось забыть хотя бы так, хотя бы на время. * * *       Очередной вечер с Ши Цинсюанем в его Дворце не предвещал ничего необычного или интересного – бесконечные разговоры, чай и сладости, и снующие повсюду помощники. И Ши Цинсюань. Много Ши Цинсюаня. Хэ Сюань уже подумывал изобрести какой-то относительно благопристойный предлог и уйти, когда из размышлений его выдернуло приторно-радостное «гэ» и подскочивший навстречу своему брату Ши Цинсюань.       А вот это уже становилось гораздо заманчивее для того, чтобы остаться здесь подольше, среди вызывающей, так надоевшей ему роскоши, и не менее надоевших ему разговоров. Свой Чертог там, на острове Черных вод, он попытался сделать похожим на этот Дворец, будь он неладен. Как отражение в мутной воде, искаженное и зыбкое, его Чертог был и одновременно не был похоже на Дворец Повелителя Вод. Он не смог бы повторить все в точности, даже располагая теми возможностями, что открылись ему теперь как Непревзойденному. Но все же хотя бы такое подобие, пусть не столь великолепное, пусть не среди прозрачных прудов и рек, а на берегу затхлого, заросшего тиной озера. Как и то, каким он стал, демоном, не живым, таким не похожим на Повелителя Вод в его божественном сиянии, утонченном и недосягаемом, в его изящных одеждах и украшениях.       Хэ Сюань знал, что Ши Уду сделал что-то с ним, с его семьей, с его жизнью. Он помнил до раздражающих подробностей каждое мгновение того, как Ши Уду зачем-то соизволил спуститься в тот день в Фу Гу, как стоял молча, сосредоточенное глядя на него. Мимо него. Сквозь него. Словно он никогда и не был человеком – живым, настоящим. Словно он вообще не имел никакого значения. Знал, но это знание ничего не приносило, оставаясь пустым цветком, что опадает, не дав плодов.       Он наблюдал за Ши Уду каждое мгновение, не упуская из виду ни единой мелочи, ничего, что могло подсказать о случившемся тогда, много лет назад. Он знал Ши Уду так хорошо, как не знал, кажется, никого в своей жизни, так, как не знают даже ближайших друзей, даже жен и любовниц. Как он вскидывал голову, когда собирался сказать что-то колкое и насмешливое, как хмурился и закрывался веером, когда ему что-то не нравилось, как едва уловимо, почти незаметно теплел его взгляд, когда он разговаривал с Ши Цинсюанем. Он не пытался сойтись с Ши Цинсюанем намеренно, но от него попробуй отвяжись, и проще было использовать эту внезапную, сложно объяснимую симпатию в своих целях, чем отталкивать того, кто сам того не ведая, предоставил ему столько возможностей.       Ведь Дворец Ши Уду теперь был открыт для него в любое время дня и ночи, только захоти.       И можно было не обращать внимания ни на надоедливых помощников, ни на поток бессмысленных слов.       А сосредоточиться лишь на том, что было по-настоящему важно.       Вот и теперь, едва Ши Цинсюань поднялся навстречу, Хэ Сюань мгновенно собрался, украдкой разглядывая одетого в светло-синие одежды Ши Уду в полутьме комнаты. Впрочем, вовсе не одежды были главным в тот момент. Серьги, вызывающе покачивающиеся, ниспадающие ему на плечи белоснежным водопадом, окутанным золотом. Подарок Императора Небес. Об этом знали все. Об этом говорили все. И Хэ Сюань прислушивался и впитывал все эти слова – непристойные и глупые, насмешливые и завистливые. Но все это были лишь предположения, и что-то подсказывало Хэ Сюаню, что правда не так проста, как можно было подумать. Иначе с чего бы Ши Уду не говорил об этом ни слова своему брату, которому наверняка было любопытно, и которому уж должен был доверять. Ведь не было ничего такого в том, чтобы поделиться чем-то хорошим. Если хорошим.       - Красивые серьги, - значит, Ши Цинсюань все же не удержался. Они не затрагивали эту тему, но сложно было не заметить, как всякий раз светились радостью его зеленые глаза, когда он поглядывал на эти серьги. Как ему явно хотелось расспросить Ши Уду, узнать подробности, получить возможность открыто об этом говорить.       Едва услышав это, Ши Уду застыл на месте, его ладони судорожно потянули плотнее на плечи теплую накидку, он так сильно зарылся пальцами в светлую, меховую оторочку, что на бледную кожу прилипли несколько выдранных шерстинок. Его глаза потемнели, и в них плескалась такая мрачность и неприязнь, что нужно было быть Ши Цинсюанем, чтобы этого не заметить.       Хэ Сюань поспешно сделал вид, что ни комплимент, ни ответ на него его не интересуют, отвернулся и принялся с равнодушным видом рассоединять зацепившиеся между собой витые нити подвески на поясе. Пальцы скользили по золотистым сплетениям, двигались медленно и словно неохотно. Но это простое занятие каждый раз помогало ему сосредоточиться на своих мыслях и выводах куда лучше, чем уединение или еда.       Одна нить сквозь пальцы – почему самые обычные слова, призванные порадовать, заставили Ши Уду нахмуриться так, как если бы ему высказали в лицо нечто весьма неприятное и противоречивое? Нечто такое, что заставило его застыть на месте, кутаясь в свои излишне теплые для начала осени одежды?       Другая нить сквозь пальцы – зачем принимать, да еще и постоянно носить подарки, если их не хочешь? Если они не заставляют ощущать себя важным и дорогим кому-то, а вызывают неловкость и желание сдернуть их с себя, отбросить как можно дальше – это неосознанное движение Ши Уду сложно было не заметить. Это резкое касание белоснежного шелка и отдернутую руку. Единое мгновение, но Хэ Сюаню этого хватило. Как всегда хватало самой незначительной мелочи, едва уловимых жестов и несказанных слов, чтобы догадаться, чтобы знать то, о чем другие и не задумывались, чтобы обладать знанием, открывающимся далеко не каждому.       Еще одна нить сквозь пальцы – и каким бы невероятным это ни казалось, но, по всему получалось, что тот, кто преподнес Ши Уду столь щедрый подарок, был ему не то что не нужен, а безразличен. Если не сказать противен.       Позволять касаться себя, позволять брать себя, позволять быть с собой тому, кто вызывает столько отвращения? Подобное можно было предположить о ком угодно, но только не о Ши Уду. И вот это уже ощущалось необъяснимым и неправильным. Да и с чего бы тому, кто обладал всем, что только можно было пожелать, подчиняться и терпеть того, кто, может, и превосходил его в своем могуществе, но уж точно не в богатстве и влиянии. Ши Уду было невозможно заставить. Он никогда никому не подчинялся. И никогда никому не принадлежал. Если только… Если только не знать о нем что-то такое, что вынудило бы его принять любые условия. Согласиться на любое унижение. И терпеть что угодно.       Хэ Сюань остановился, нити подвески тихо шуршали в ожидании, сминаясь под его пальцами, а потом в его мыслях всплыло еще одно, недавнее воспоминание. Ночь в саду возле Дворца, прохладная и зыбкая, то и дело хватающийся за него и смеющийся Ши Цинсюань, отсветы разноцветных фонариков в густой траве. И Ши Уду. Такой же сумрачный, сосредоточенный, выглядящий настолько непривычно растерянным, что даже Ши Цинсюань удивился. И его сдержанный, как обычно непроницаемый ответ, обдавший Хэ Сюаня холодом, как если бы его окатило волной зимнего моря, что подчинялось Ши Уду так охотно, и так охотно захлестывало серебрящийся инеем берег. И это движение, эти худые пальцы, метнувшиеся к вороту одежд, как если бы он хотел укутаться еще плотнее, скрывая то, что нужно было скрыть.       - Благодарю, - нужно было отдать должное, Ши Уду умел сдерживаться, умел быть собранным в любой ситуации и умел не показывать никому то, что не хотел показывать. Благодарность, а не отброшенные прочь серьги. Короткий кивок головы, а не резкий взмах веером, что позволил бы вышвырнуть прочь ненавистную вещь.       Но ни слова больше, ничего. Изобразить равнодушие для Ши Уду ничего не стоило. Но вот изображать неискреннюю радость он, похоже, не стал бы ни ради кого. Хэ Сюань стиснул в пальцах распутанные и приглаженные нити подвески, сжал их крепко. А потом разом отпустил, откинул, довольный одновременно выясненным и невыясненным.