Лед над водой и глубже

      Ши Уду торопился, как только мог. Сжатие тысячи ли рассыпалось золотистыми отсветами, осталось далеко позади, но до Дворца еще нужно было добраться – он воспользовался ближайшим полем для заклинания, но не одним из тех, что вели прямиком во Дворец, а то и в покои Императора Небес. Такого доступа Цзюнь У ему не давал и не позволял столь многое, да и вряд ли когда-нибудь позволит. Ши Уду прекрасно понимал свое место, и все те условности, которые их разделяли. В этом не было ни чувств, ни близости, ни хоть чего-то отдаленно напоминающего отношения. Напротив, лишь разделенная постель, лишь похоть, лишь желание обладать. Его это устраивало, но именно поэтому он не рассчитывал на что-то большее.       И теперь он торопился, внутреннее опасаясь гнева Цзюнь У. Но не направленного на него, а такого, скрытого, что таится не в резких словах или чрезмерной грубости, а в словах гораздо более тонких и острых, как отточенное лезвие, и в грубости более изысканной, но от этого не менее болезненной. Хотя пока недовольство Цзюнь У было направлено на него и лишь на него, это было терпимо. Это можно было выдержать. Он продолжит изображать покорность. Продолжит подчиняться. Продолжит извиняться, как сегодня, даже если за ним нет никакой вины. Пока все это касалось только его, это не имело значения.       Младшие помощники, распахнувшие перед ним двери в покои Цзюнь У, выглядели невозмутимо и равнодушно. Так, словно за высокими, украшенными искусной резьбой створками находилась вовсе не спальня, а оружейная или зал для празднеств. Хотя куда уж больше – все и так знали, в чьих цветах серьги носит Ши Уду, и чей это подарок. Вряд ли в Небесной столице остался хоть кто-то, до кого еще не доползли эти слухи, липкие и вязкие, как паутина, от которой хочется поскорее отряхнуться, скинуть с себя, нечаянно попавшись. А уж чтобы об этих слухах не знали помощники Цзюнь У, это уж точно было немыслимо. Скорее всего, они же и подтверждали их в этих насмешливых перешептываниях за чашей вина в очередном трактире. И ведь им было, что рассказать. Ши Уду, постоянно наведывающийся в спальню Цзюнь У. Ши Уду, возвращающийся оттуда с растрепанными волосами и в измятых одеждах. Ши Уду, чей высокий ворот, расшитый серебром и волнами, не мог скрыть все те следы, что оставались на нем после всего.       Но внешне, конечно, перед ним почтительно склонились, открывая двери. Внешне никто даже взгляда на него не посмел поднять. И не позволил себе приглядываться, остались ли еще заметными следы с их прошлой встречи, или Цзюнь У может начать все сначала, снова заставляя его стонать и вскрикивать в своих руках.       - Повелитель Вод, - Цзюнь У, поднявшийся ему навстречу, остался верен своему приветствию. Ши Уду ощущал, что еще немного, и он возненавидит свой титул, столь невыносимо он звучал каждый раз. Как насмешка. Надо всем, чего Ши Уду добился – над его властью, его высоким положение, его возможностями. И самое противное состояло в том, что было, с чего. Ведь единым своим желание Цзюнь У мог лишить его всего этого в один момент. Всего лишь перестать скрывать правду. Всего лишь развернуть перед всеми сероватый, выцветший от времени свиток с извилистыми линиями Заклинания смены судеб. Всего лишь сделать то, что он мог сделать, должен был сделать. Хотел сделать? Нет, пока еще нет. Ши Уду не знал, сколько это продлится, сколько еще раз Цзюнь У возьмет его, прежде, чем ему это наскучит. Но чем дольше это продлится, тем лучше. – Смею надеяться, что подобное недоразумение не повторится, - вот теперь в его обманчиво мягкий голос добавилась опасность, добавилось предупреждение. И Ши Уду счел за лучшее внять этому предупреждению.       - Прошу простить мою забывчивость, - повторил он свои извинения.       На щеке и губах ощущалось что-то липкое, сладковатое, и Ши Уду понял, что так и не вытер карамель от танхулу. Теплую, тягучую карамель, что напоминала о солнечном дне, серебристых рыбках в глубине озера и нагретом солнцем дереве под пальцами. Что напоминала о том, что ему хотелось бы оказаться там, в том затерянном среди гор и холмов поселке, а не в полумраке покоев Императора Небес, прохладном и зыбком. И чуждом, насколько это было возможно.       Ладони Цзюнь У легли ему на плечи, притянули ближе, изучающее прошлись по одеждам, впитавшим свежий запах травы и озерную воду. Чуть надавливая, чуть поглаживая, столь умело сочетая в себе ласку и настойчивость. Взгляд его темных глаз скользнул по губам Ши Уду, задержался на щеке, сделался еще более насмешливым и недовольным одновременно. И в следующее мгновение Цзюнь У резко дернул Ши Уду к себе, коснулся языком перепачканной щеки – сначала мягко, невесомо, а потом все более ощутимо. Прошелся снизу вверх, слизывая карамель, оставляя на коже влажный след. Облизал губы, словно пробуя карамель на вкус. Липкость на щеке мешалась со слюной, тягучая влажность, холодящая кожу, влажность, которую не только нельзя было стереть, но и даже коснуться, пока Цзюнь У не позволил бы ему сделать это небрежным кивком головы.       - Не самое подходящее блюдо для Повелителя Вод, - голос Цзюнь У звучал расслабленно, даже как-то лениво, но Ши Уду слишком хорошо знал цену этой мнимой расслабленности. Ему ясно давали понять, что им недовольны, что даже такая мелочь, как оставшаяся на нем карамель – недопустима. Что в следующий раз ему этого не простят. Чего Ши Уду никак не мог понять, так это что именно настолько не нравилось Цзюнь У, что заставляло его с такой яростью сжимать ладони на плечах, так, что мялась ткань одежд и серебристая вышивка, и на коже наверняка останутся следы, темные и уродливые, расползающиеся, словно чернильные капли. Которые ему тоже не будет позволено залечить, которые на нем с особым удовольствием будут разглядывать после, в их следующую встречу.       Ши Уду не стал возражать, и Цзюнь У, удовлетворенно хмыкнув, вдруг коснулся языком его губ, продолжая слизывать оставшуюся карамель. Поводил задумчиво, удерживая Ши Уду на месте, приник губами к губам. Не целуя, нет, скорее изучая, трогая, проходясь медленно и чуть надавливая, словно ему на самом деле был интересен этот сладковатый, пряный вкус, эти темно-прозрачные капли, вобравшие в себя осеннее солнце. Словно ему на самом деле был интересен Ши Уду.       Боль - острая, резкая, неожиданная - пронзила Ши Уду, когда Цзюнь У без всякого перехода прокусил его губу. Кровь потекла сразу, не сдерживаясь, так неожиданно сильно, как, казалось, вряд ли может литься из прокушенной губы. Алые капли стекали вниз, пачкали ворот одежд, взмокшую кожу, оставляли яркие пятна на одеждах. Алое смешалось с серебром, затмив собой истаявший вкус карамели, стерев остатки не по-осеннему теплого дня. Ши Уду больше не чувствовал на щеке и губах эту пряную липкость, больше не помнил ни вкуса танхулу, ни того, как сонно плескалась вода в озере, ни того, как терпко пах маленький листочек, запутавшийся в его одеждах. Только кровь, ее солоноватый привкус, ее резкий запах, ее капли, что стекали так охотно. Ши Уду не был уверен, позволено ли ему стереть кровь, позволено ли ему хотя бы слизать ее с губ – и не стал ничего делать. Просто стоял молча, глядя на Цзюнь У, не отводя взгляда, но и не задавая никаких вопросов, не пытаясь ничего выяснить. И стараясь не думать о том, что еще захочет с ним сделать Цзюнь У.       Но тот больше не стал причинять боль, наоборот, разжал пальцы на плечах, отстранился – едва-едва, почти неощутимо. Задумчиво размазал кровь по лицу Ши Уду, проведя неровные, запутанные линии, вычерчивая их по коже и по одеждам. А потом задал вопрос, заставивший Ши Уду внутренне похолодеть:       - Мне показалось, или ты передумал соблюдать нашу договоренность? Скажи, если так, и я подумаю, что с этим можно будет сделать.       Вот теперь в облике Цзюнь У проступило нечто нескрываемо хищное, такое, что больше было свойственно демонам. Не тем мелким и бесполезным, что были способны лишь бессмысленно досаждать людям, не причиняя настоящего вреда. А тем, что обладали немалой силой и властью, тем, что не опасаясь никого, творили свои темные дела, и далеко не каждый небожитель решился бы им противостоять. Если бы Ши Уду не знал наверняка, кто такой Цзюнь У, он бы в этот момент уж точно усомнился бы в его божественной сущности. Поскольку Императору Небес не пристало выглядеть, как одному из опаснейших демонов.       - Я не передумал, - заставил себя произнести Ши Уду ровно, хотя его никак не отпускала насмешливая мысль, что быстро же он наскучил в таком случае. Хотя то, что с ним разговаривали, пусть и о не самых желанных вещах, подсказывало, что нет, дело не в том, что он наскучил, или Цзюнь У решил отказаться от их договоренности. Иначе он не стал бы тратить на него больше ни мгновения. Просто сделал бы то, что и должен был сделать, как Император Небес.       Но тогда чего он ждал? И что его так рассердило? Возможно, стоило упасть перед ним на колени и извиняться до тех пор, пока он не позволит подняться – мягко поддерживая за плечи или грубо дернув за руки, в зависимости от того, насколько ему придутся по вкусу эти извинения. Возможно, стоило валяться в ногах, умолять о чем-то, упрашивать и обещать выполнить все, что угодно. Возможно. Вот только Ши Уду не стал бы делать ничего из этого, пока ему не давали понять напрямую, что от него ждут нечто подобное. Пока Цзюнь У сам не произнес вслух то, что он хочет чужих унижений и слов, наполненных отчаянием и страхом. Нет, пока это не было сказано, Ши Уду не стал бы делать ничего из этого. Не стал бы и все. И если от него хотели, если от него ждали именно этого, то стоило обозначить это напрямую, и никак иначе.       - В таком случае, полагаю, мне просто показалось, - неожиданно просто согласился Цзюнь У, немало удивив этим Ши Уду. Ему так не хотелось, но он готов был пойти на все эти унизительные упрашивания, если бы это спасло Цинсюаня. Но нет, Цзюнь У почему-то отступился столь же стремительно, как и задал свой вопрос, наполненный необъяснимым недоверием. Что, неужели предпочитал его непокорность покорности и его холодноватые ответы горячим мольбам?       - Полагаю, что да, - согласился Ши Уду, поправляя перепачканный собственной кровью ворот. Скривился мысленно, думая о том, что серебристая вышивка такой тонкой работы, что неизвестно, получится ли у слуг ее отстирать. Раньше, когда он был еще обычным человеком, и сам стирал свои вещи, да и вещи Цинсюаня тоже, в ближайшей к их дому реке, он бы, наверно, и то был больше уверен в том, что у него получится избавиться от этих ярко-алых пятен. Но все те, кто привыкли к Небесам, к их праздности и неторопливости, были столь же бесполезны, сколь и ленивы, и толку от них в обыденных делах не было никакого.       А в следующее мгновение Ши Уду с трудом удержал вскрик, когда Цзюнь У снова резко дернул его на себя. Прижался, не давая ни вырваться, ни отстраниться, и принялся целовать так грубо и охотно, словно весь день только об этом и думал, только это и представлял, а не занимался государственными и военными делами. Прокушенная губа отзывалась горячей болью на каждое прикосновение чужих губ, на каждый поцелуй, что больше походил на выплескиваемую ярость, а не нежную ласку. Но Ши Уду ответил на этот поцелуй, на этот и на последующие, приоткрыл рот, впуская язык Цзюнь У глубже, позволяя ему терзать свои губы и углублять поцелуй все больше и больше, так, что их слюна мешалась, а его губы тоже запачкались кровью.       Прекратилось все это так же неожиданно, как и началось. Цзюнь У немного отстранился, с удовлетворением оглядел истерзанные губы Ши Уду, кровь на лице и на одеждах, и принялся слизывать эту кровь как ни в чем ни бывало. Так мягко, так бережно. Как будто это и не он вовсе всего мгновение назад намеренно причинял ему боль, намеренно был груб и несдержан, намеренно целовал так, чтобы доставить еще больше неприятных ощущений, заставить чувствовать каждое прикосновение. Теперь он стал полной противоположностью самому себе, словно эти моменты разделяли не какие-то минуты, а бесчисленные годы и века, словно в нем таилось столько противоречий, что сложно было представить в ком-то одном.       Язык Цзюнь У, бережно проходящийся по коже и губам. Ласкающий. Теплый. Приятный. И если бы не то, как все получилось, не эта зависимость – Ши Уду такое по-настоящему нравилось бы. По-настоящему привлекало бы. Ему и теперь нравилось, сложно было не поддаться желаниям тела, но за всем этим удовольствием всегда оставалась настороженность, перечеркивающая все. Всегда оставалось знание, что это лишь разделенная постель. Всегда оставалось понимание, что это все никогда не станет искренним.       Прекратились эти ласки так же неожиданно, как и начались. Цзюнь У вдруг оттолкнул его от себя, грубовато и с нескрываемой неприязнью, а потом сделал то, что заставило Ши Уду закусить израненную губу, чтобы хоть как-то сдержать так и рвущийся с плотно сомкнутых губ крик. Его поврежденное на тренировке с Пэй Мином запястье. Которое он так и не успел залечить, так и не успел нанести снадобье, темное и горьковато пахнущее, что должно было помочь ему исцелиться, позволить ране затянуться, а руке перестать отзываться горячей болью на каждое неловкое движение. Потому что сначала он не хотел ничего говорить Лин Вэнь, а потом у него не было никакой возможности наведаться в свой Дворец и отыскать нужную баночку среди множества других, распространяющих по комнате аромат лечебных трав и сыроватой древесины.       То, как схватил его Цзюнь У за это запястье, как с силой стиснул его в руке, сжал так, что хотелось кричать и кричать, и кричать, забыв обо всем, забыв об их договоренности, забыв об этом проклятом свитке с Заклинанием смены судеб. У него было тело бессмертного божества, конечно, но оно по-прежнему было способно чувствовать боль, ощущать повреждения, не сразу залечивать раны. И теперь Цзюнь У явно намеренно до нестерпимой боли выворачивал его поврежденное запястье, не позволяя их соглашением ни выдернуть руку, ни оттолкнуть его самого. Боль расползалась по коже, пронизывала насквозь, и в какой-то момент Ши Уду показалось, что он сейчас просто лишится сознания, но ровно в то же мгновение все закончилось, словно никогда и не было. Словно ему почудились грубые пальцы на разошедшейся коже и нескрываемая ярость, ощущавшаяся от Цзюнь У.       И становилось понятно, что он знает и изначально знал обо все – о тренировке с Пэй Мином, о том, что Ши Уду никогда не смог бы превзойти ни одного Бога Войны во владении мечом, что его навыки оставляли желать лучше, и что как бы он ни старался, но все это обернулось для него лишь вывихнутым запястьем и ожидаемым поражением. Что он знает про их разговор. И что Пэй Мин спрашивал больше, чем стоило, чем пристало знать тому, кто всего лишь пользуется чужой влиятельностью, чтобы преувеличить и упрочить свою. Больше, чем могло интересовать кого-то, для кого важны только свои собственные дела и влияние, как это было верно в отношении почти всех тех, кому довелось стать небожителями.       И что именно это Цзюнь У настолько злило.       Разрозненные фрагменты сложились в единое целое, мелочи, детали, незначительные и неброские обрели смысл, и Ши Уду догадался, в чем было дело – разговор с Пэй Мином. Вот что рассердило Цзюнь У. Вопросы, слишком много вопросов, Пэй Мин, нависший над ним с мечом в руках, так близко, что были заметны капли пота на разгоряченной коже, так рядом, что длинные, собранные в хвост пряди касались лица Ши Уду, щекотали его, неожиданно уютно и совсем не неприятно. И его предположения, его сомнения, то, как давно и близко он знал Ши Уду, как много времени с ним проводил. Как он мог узнать о чем-то. О чем-то таком, о чем знать не положено никому. Особенно тем, кто ему близок.       Что ж, значит, придется пресекать подобные разговоры и вопросы куда более резко, чем он сделал в этот раз. Иначе в следующий раз гнев Цзюнь У выльется не только на него самого. И Цинсюань, вот ведь еще и Цинсюань, придется изображать перед ним то, во что он хочет верить, то, что ему так нравится, то, что заставит его радоваться за Ши Уду, а не смотреть так же недоверчиво и настороженно, как смотрел на него Пэй Мин. Как мимолетно взглянула на него Лин Вэнь. Так, как нельзя было ни смотреть, ни думать, ни предполагать.       - Смею надеяться, что то, что я для тебя приготовил, заменит тебе прерванную встречу с… друзьями, - снова обманчиво мягко предположил Цзюнь У. Но то, как он говорил о его друзьях, то как это прозвучало – холодное, пронизанное отвращением и неприязнью – все это не оставляло сомнений в том, что причина его недовольства крылась именно в этом, именно в этой встрече, обернувшейся столькими неприятностями. И что Ши Уду верно догадался о том, что Цзюнь У не приемлет подобных разговоров и намеков. – Иди сюда, - вкрадчиво произнес он, а потом вдруг снова резко дернул Ши Уду на себя, продолжая калечить запястье, и с такой силой толкнул его к скрытому в полумраке низкому столику, что Ши Уду упал прямо на пол возле него, с трудом удержав равновесие.       Но все же удержал – выпрямился кое-как, поправил измятые одежды, постарался устроиться на полу так, словно это он сам опустился сюда, изящно и неспешно. Устроил удобнее вокруг себя шелковые подушки, ощущая приятную прохладу ткани под пальцами, скользящую и невесомую, напомнившую ему глубокие воды озера, что плескались и золотились под лучами солнца в том поселке. Это ощущение почему-то добавило ему спокойствия, и Ши Уду невозмутимо поднял взгляд, столкнувшись с темным, сумрачным взглядом Цзюнь У.       Он больше не пытался изобразить мнимую обходительность и мягкость, напротив, на его лице явственно читалась вся та темнота, что, похоже, составляла его сущность. Все то странное, невысказанное, о чем Ши Уду раньше даже не подумал бы, даже не предположил бы. Но это было правдой. Император Небес, похоже, был вовсе не так прост, как привыкли считать небожители, вовсе не так велик, как привыкли думать обыватели, и вовсе не так непогрешим, как рассказывалось в древних преданиях и легендах. Вовсе нет. Одно то, как он обходился с Ши Уду, говорило о многом, и о многом заставляло задуматься. Смутная, далекая мысль о том, что это можно попробовать как-то использовать, мелькнула на краю сознания, но Ши Уду почти сразу отвлекся на то, что приготовил для него Цзюнь У. В качестве подарка? Или лишь чего-то нового в их постельных утехах?       Накрытый для него стол поражал своим великолепием. Когда-то Ши Уду был беден, по-настоящему беден – единственное блюдо, которое он мог позволить себе с Цинсюанем, был рис с овощами, зачастую такими старыми, расползающимися под палочками и невкусными, что проще было съесть только рис. Когда-то он был доволен, если удавалось пойти спать не голодным. Когда-то всевозможные запахи из лавок – сочного, жареного мяса, пряной рисовой похлебки, приторно-сладких, запеченных в карамели фруктов – заставляли его торопливо проходить мимо, чтобы не поддаться искушению, и не купить что-то поесть себе вместо одежд для Цинсюаня или свитков для своих тренировок. Когда-то очень давно, так давно, что никто из тех, кто знал его теперь, просто не поверил бы, что такое возможно. Что когда-то это было его. Но потом, когда он вознесся, он мог позволить себе любые блюда, даже самые редкие и изысканные, даже те, что были недоступны обычным людям. Не то чтобы он этим постоянно пользовался, но толк в хорошей еде знал, и удивить его чем-то было сложно. Но Цзюнь У это все же удалось. Сливовые вина, золотисто-прозрачные, мерцающие крохотными искрами в полумраке, с кусочками слив, что разместились на самом дне. Нескольких видов, разные по вкусу – пряные, что готовились из сладких слив, выросших на юге, и вобравших в себя весь зной и солнце лета, и терпкие – из кисловатых слив севера, на которых, казалось, почти наяву можно было увидеть крупные хлопья снега, что предвещали долгую зиму и снегопады. Мясо, запеченное в редких травах, что удавалось собрать лишь в определенный момент года. Травах, что требовали обращения бережного и терпеливого, поскольку сушились тоже строго отведенное им время, и так, чтобы лучи солнца не высушили их слишком слабо или сильно, испортив насыщенный вкус. И мясо, жаренное в особом рисовом тесте, что раскатывалось настолько тонким слоем, что казалось почти прозрачным, таким, что сквозь него охотно лился яркий дневной свет. Сладости с начинками из всевозможных фруктов. И сладости воздушные, пышные, такие, что казалось, коснешься их палочками, и они провалятся в них, словно в глубокий слой недавно выпавшего снега, и по цвету напоминающие тот же самый снег.       Цзюнь У незаметно опустился рядом с ним за стол, принялся разглядывать немного насмешливо и с нескрываемым любопытством.       - Значит, мне удалось тебе угодить, - произнес он удовлетворенно, выглядя так, словно только и думал о том, как сделать Ши Уду приятное. Может, он в это поверил бы, но запястье по-прежнему напоминало о себе тянущей, непроходящей болью, а кровь из прокушенной губы так и украшала его белоснежные одежды. – Дай сюда свою руку, - вдруг попросил Цзюнь У, и Ши Уду замешкался, мысленно скривившись, прежде, чем выполнил требование. Или просьбу. Хотя у Цзюнь У все просьбы были слишком похожи на требования или на приказы.       Но, вопреки ожиданиям, Цзюнь У не стал снова стискивать и выкручивать его больное запястье. Напротив, достал из своих расшитых золотом и алым одежд неприметный пузырек, в котором плескалась темная – чуть темнее, коричневатого матового стекла пузырька – жидкость, в полумраке покоев отдающая болотной зеленью. Ши Уду не знал, что это такое, ровно до того момента, как Цзюнь У не откинул изящную, крохотную крышку, выполненную из серебра тончайшей работы. Пахнуло древесной сыростью, мхом и горьковатыми травами, и Ши Уду догадался, что это всего лишь снадобье, что помогает быстрее исцелить не слишком серьезные ранения, такие, как и его поврежденное запястье.       - Ты ждал чего-то другого? – Цзюнь У нарочито удивленно выгнул бровь, поднося пузырек прямо к разошедшейся, чуть кровоточащей коже. Туда, где растекался огромный, лиловый синяк среди кровоподтеков, что сам же Цзюнь У ему и добавил. И было в этой лицемерной заботе что-то настолько необъяснимое, настолько бессмысленное, что Ши Уду даже не стал возражать. Зачем? Какую бы игру не вел Цзюнь У, теперь он касался его ладони бережно, осторожно, словно на самом деле не собирался причинять больше боли. Его руки, теплые и уверенные, в отличие от всегда холодных, мерзнущих рук Ши Уду, поглаживали его сведенные пальцы, уговаривая расслабиться, и просто позволить делать то, что он мог для него сделать. – Потерпи немного, снадобье не из приятных, - предупредил его Цзюнь У, и Ши Уду захотелось рассмеяться ему в лицо.       Как же это было забавно и отвратительно одновременно.       Но он молчал, не произнося ни слова, лишь чуть поморщился, когда прохладные, тягучие капли снадобья медленно накрыли его запястье. Это не было слишком болезненно или невыносимо, но он вздрогнул от странного ощущения холода, что окутывало его с каждой новой каплей, растекалось по руке, сковывало как будто льдом. Не то чтобы он часто использовал подобные снадобья, но ему казалось, что они скорее могут жечь или покалывать, а не вызывать мысли, что осень вокруг них каким-то непостижимым образом превратилась в зиму, и снег, непонятно откуда взявший во Дворце Императора Небес, падает прямо ему на руки, заставляя зябко поеживаться. Снова закрыв и спрятав пузырек, Цзюнь У принялся растирать неохотно поддающиеся капли по запястью, втирая их, надавливая, но при этом его движения по-прежнему оставались бережными и осторожными, словно это и не он вовсе был тому причиной. Во всяком случае, причиной отчасти. Снадобье впитывалось, чуть подрагивало темной дымкой на коже, и Ши Уду неожиданно для себя почувствовал, насколько меньше теперь болело запястье, как боль, резкая и горячая, притупилась и почти стихла, и не удержался от удивленного возгласа, что вызвало довольную усмешку Цзюнь У.       - Готово, - заявил он, внимательно оглядев чуть побледневший, ставший не лиловым, а бледно-синим синяк, и переставшую капать с поврежденной кожи кровь. – Иди сюда, так будет удобнее, - без всякого перехода приказал он, взглядом указывая на свои колени. Впрочем, Ши Уду и без этого взгляда понял бы, что от него требуется. Ну, не для того же, чтобы просто насладиться вкусной едой и вином он приготовил этот стол. И явно далеко не только ужин входил в его планы и желания.       И Ши Уду подчинился – поднялся, не отводя взгляда от Цзюнь У, подошел ближе, давая ему сполна насладиться зрелищем. Растрепанные после тренировки с Пэй Мином волосы – и белоснежные серьги, что были подарком Цзюнь У, стоившим ему стольких слухов, едва заметный, крошечный след от карамели в уголке губ, что остался от отданного ему Пэй Мином танхулу – и следы крови, что остались от грубых поцелуев Цзюнь У. В темном, непроницаемом взгляде мелькнуло понимание и удовлетворение – значит, Ши Уду все делал верно, значит, дать полюбоваться собой таким, перепачканным в крови и несовершенным было именно тем, чего так жаждал Цзюнь У, тем, что его привлекало и заставляло его хотеть Ши Уду.       А потом так же, не произнося ни слова, он опустился на колени к Цзюнь У, немного подвинулся, устраиваясь удобнее, а заодно проверяя, возбужден ли он уже или нет. Возбуждение Цзюнь У чувствовалось даже сквозь слои роскошных одежд, даже сквозь плотную, расшитую золотом ткань. И Ши Уду это совсем не удивило, скорее, наоборот, дало ощущение, что все между ними происходит как нужно, как он к тому привык, и можно было не ждать ничего такого, с чем ему сложно было бы справиться. Ши Уду устроил ладони на плечах Цзюнь У для равновесия, взглянул на него вопросительно. Нет, не сейчас, еще не сейчас. Если бы он желал сразу перейти к постельным утехам, он не стал бы так много внимания уделять всем этим изысканным блюдам и редким винам. Ши Уду успел достаточно изучить его за это время, и знал, что Цзюнь У никогда не делал ничего просто так, никогда не тратил свое время на вещи ненужные и незначительные.