Лед над водой и глубже

      Его стол, заваленный разнообразными свитками, почти скрылся под ними, так, что виднелся лишь самый уголок – светлого дерева, украшенный тонкой резьбой и перламутром. Свитки, что заполнили собой все, отличались один от другого столь же значительно, как воды мелкой, прячущейся среди зарослей камышей речушки отличались от прозрачных, ледяных вод моря, что накатывает на берег со всей своей неотвратимостью в особо сильный шторм. Совсем небольшие – и довольно объемные, богато золотящиеся шелковыми подвесками – и простые, ничем непримечательные, исписанные явно второпях, небрежным почерком – и начертанные аккуратными, витиеватыми иероглифами.       Свитки были очень разными, а вот обращения в них все совпадали. И совпадали столь странно, что Ши Уду в который раз устроился на полу возле стола, спрятанного под всеми этими бесчисленными свитками, и попытался вновь разобраться в написанном. Цзюнь У не приглашал его к себе уже довольно продолжительное время, и Ши Уду, думая об этом, лишь криво усмехался. Казалось, что Цзюнь У пресытился, удовлетворился им полностью и чересчур после того раза, когда они провели в постельных утехах весь вечер и всю ночь. Когда Ши Уду двигался на его члене, поднимаясь и опускаясь с усилием, дыша тяжело и прерывисто. Когда они были оба сплошь покрыты потом, и их влажная, обнаженная кожа терлась и скользила, и между ними не осталось никакого расстояния.       При мысли о времени, проведенном с Цзюнь У, Ши Уду невольно коснулся ворота своих одежд – других, не тех, перепачканных его собственной кровью, окрасившихся в алое. Других, но с такой же серебристой вышивкой волн, и сделанных из такого же белоснежного шелка. Следы и ссадины, что так щедро оставил на нем Цзюнь У, почти прошли, затянулись, скрывая то, что происходило между ними за плотно задернутыми шторами и надежно запертыми дверями покоев Цзюнь У. Скрывая то, что тяготило и мучило Ши Уду всякий раз, когда он неосторожно задевал эти следы, когда замечал их на себе, когда знал, что они по-прежнему темнеют на его коже и никуда не денутся. Но в этот раз Цзюнь У не трогал его так долго, что этих отвратительных ссадин и синяков почти не осталось, лишь бледная, выцветшая синева, почти незаметная и никак не мешающая. Хотя Ши Уду и не пытался ничего с этими следами сделать, следуя их изначальной договоренности, не пытался нанести терпко пахнущее снадобье или принять предназначенную для этого настойку. Нет, он не делал ничего, но следы истаяли, стерлись, и сложно было даже подумать о том, насколько это окажется приятным.       Думать о Цзюнь У дольше, чем того требовала необходимость, Ши Уду совершенно не хотелось, как и не хотелось вспоминать проведенное с ним время, как и не хотелось даже предполагать, когда он снова получит омерзительный свиток с приглашением, когда услышит это издевательское, шепотом прямо в ухо - Повелитель Вод. И он потянулся к одному из свитков на столе, предпочтя заняться делами.       Впрочем, едва он коснулся плотной рисовой бумаги, едва откинул в сторону так и норовящую упасть на исписанные листы и закрыть их собой золотистую подвеску, когда почувствовал колкий холодок у виска – кто-то желал связаться с ним по личной сети духовного общения. Внутри неприятно заныло, и как ни старался Ши Уду унять это ощущение, как ни старался оставаться непроницаемым и равнодушным, у него ничего не получалось. Он никогда не умел обманывать самого себя. Никогда не умел скрывать от самого себя то, что скрыть не получилось бы при всем желании. Ши Уду медленно, словно сомневаясь, поднес пальцы к виску, коснулся его, ощущая этот ледяной холод вызова и под пальцами тоже. Ощущая, как протягивается невидимая связь, как его духовная сила сливается с чужой духовной силой, чтобы принести ему то, избавиться от чего он желал столь же сильно, сколь и безнадежно.       Лин Вэнь. Не Цзюнь У, нет, не его ставшая привычной духовная сила, что источала холод зимы, наполненный снегами и окутанный льдом. Нет, золотистая дымка духовной силы Лин Вэнь, которую Ши Уду почувствовал не сразу, поглощенный своими мыслями, которую даже не смел предполагать.       - Что, еще одно? – спросил он сходу, догадываясь, зачем могла связаться с ним Лин Вэнь, и что она могла ему сказать. Ши Уду повертел в руках свиток, в который вчитывался чуть раньше, до того, как ощутил потянувшуюся к нему чужую духовную силу. Потрогал задумчиво золотистую подвеску, ощущая мягкость редкого шелка под пальцами, провел по иероглифам, вычерчивая неровные, извилистые линии, повторяя написанное. Словно так было проще разобраться с происходящим, понять, что стоит за этими аккуратными, изящно выведенными словами.       - Не одно - несколько, - Лин Вэнь, казалось, ничуть не удивилась, что Ши Уду сразу догадался, о чем пойдет речь. – Могу предположить – ты как раз сейчас этим и занимаешься? – хмыкнула она понимающе. И, хотя Ши Уду мог лишь представлять, но не знать наверняка ее выражение лица в этот момент, он был уверен, что Лин Вэнь усмехается – мимолетно, едва заметно. Так, как всегда делают люди, которые давно и близко друг друга знают, которым не нужны лишние слова, чтобы знать, чтобы быть уверенными в том, чем занят в это время каждый из них. – Тебе передать с помощниками еще один свиток, или достаточно и этих? – уточнила она, попутно отвлекаясь на кого-то другого, что было слышно даже по сети духовного общения. Вероятно, как раз на кого-то из своих помощников – Ши Уду не разобрал толком слов, но по ее тону – озадаченному, наполненному недоумением, можно было догадаться, что помощники или снова перепутали свитки, или исхитрились потерять некие важные записи, или и то, и другое одновременно.       - Этим и занимаюсь, - подтвердил Ши Уду, откладывая богато украшенный свиток в сторону и вместо этого трогая и перебирая серебристую вышивку ворота. Привычка, появившаяся недавно, но уже успевшая надоесть ему до невозможности. Он резко отдернул руку, как будто даже мимолетное прикосновение к одеждам было ему в тягость, как будто он не хотел даже на мгновение позволять себе подобные слабости. – В этих обращениях есть что-то новое? – спросил он, хмурясь и поглядывая на и без того заваленный свитками стол, чего в его комнате не бывало уже много лет. Вернее, вообще никогда не бывало, если задуматься об этом всерьез.       - Нового ничего. Так, разве что детали, - до Ши Уду донесся едва различимый шорох бумаги и мелодичное позвякивание – такое, словно новые свитки были украшены крохотными золотыми подвесками, и обращения, что содержались в них, принадлежали людям явно не бедным. Лин Вэнь иной раз знала содержание всех поступающих обращений чуть ли не наизусть. И уж точно гораздо лучше, чем большинство небожителей, которых эти обращения касались напрямую. Вот и теперь ей даже не пришлось перечитывать свитки, чтобы сразу вспомнить, что в них не находилось ничего особенного. Такого, что могло бы подсказать, на что стоило бы обратить внимание.       - Тогда пришли их, как будет возможность, - не стал торопить ее Ши Уду. Ему и так было, о чем поразмыслить, а, зная занятость Лин Вэнь, он лишь отвлек бы ее от других, не менее значимых дел, если бы пожелал получить эти свитки немедленно. Он никогда не стремился воспользоваться кем-то больше, чем того требовали его собственные дела, и никогда не рассчитывал, что другие сделают для него то, в чем не было такой уж необходимости. Лишнее. Просто лишнее.       - Как скажешь, - просто согласилась Лин Вэнь и первая завершила разговор. Ши Уду почувствовал, как истончается и тает их соединенная духовная сила. Как золотистая дымка духовной силы Лин Вэнь оседает невесомым туманом, и как его собственная духовная сила опадает подобно ледяным волнам закончившегося шторма.       Он снова потянулся к заполонившим стол свиткам, но потом остановился, задумавшись, решив, что и так прочитал достаточно. И вряд ли сможет заметить нечто новое, незамеченное раньше среди этих столь непохожих между собой иероглифов – начертанных и небрежно, и аккуратно, и не слишком ровно, но с явным старанием. И он бы не придал этим обращениям никакого значения, отправив разбираться помощников, если бы не некоторые детали. Если бы все эти обращения не были из того небольшого города, в котором когда-то он жил с Цинсюанем и родителями. В котором когда-то все было просто и безоблачно, так, что теперь в это невозможно было поверить. В котором когда-то случилось то, что случилось, то, что изменило все, и не оставило ему выбора. Город, который он предпочел бы забыть. Но который сам вдруг напомнил о себе через столько бесконечно долгих лет.       И, если бы не это знание, он бы и вовсе ничему не удивился.       Но Ши Уду знал, слишком хорошо знал этот город, хотя и не хотел, не желал ни этого знания, ни этих воспоминаний, сумрачных, как мутная, застоявшаяся вода в обмелевшем озере. Во всех этих обращениях говорилось об одном и том же, все они содержали рассказы об этом и том и были наполнены просьбами об этом и том же. Где-то слова красочно и витиевато переплетались в историю, наполненную множеством подробностей, где-то были начертаны скупо и сухо, так, чтобы передать лишь самую суть. Но все они сходились в своем смысле.       Наводнения.       Безудержные потоки воды, что накрывали город, принося с собой убытки для торговцев, размывая дороги и обрушивая дома, заливали все вокруг, не позволяя ни выбраться из города, ни хоть как-то уберечься от них. И в самих наводнениях не было бы ничего необычного, если бы Ши Уду не помнил ту реку, что протекала через весь город извилистым потоком, и исчезала среди холмов и зелени в отдалении. Ничем не примечательная, крохотная речка, чьи берега были усыпаны светлыми камешками и терялись в густой траве.       Речка, чьи воды смыкались над этими самыми светлыми камешками с тихим плеском, если кинуть их как можно дальше, почти к противоположному берегу, соревнуюсь с Цинсюанем в меткости. А потом еще долго ощущать тепло от нагретого солнцем камешка в своих руках и слушать, скрывая улыбку, как дуется Цинсюань, проиграв ему в очередной раз. Правда, в некоторых местах воды этой речки были темны и глубоки. А ледяные потоки, поднимающиеся со дна, закручивались в небольшие водовороты, тревожа сонную, застоявшуюся воду. Но этого было недостаточно, ничтожно мало для того, чтобы река вышла из берегов, заливая город и затапливая улицы и дома, чтобы ее воды, тихие и неспешные, вдруг обрушились на город с такой яростью, что могла сравниться с зимним штормом в холодных, северных морях. Недостаточно. В этом Ши Уду был уверен.       Он бы еще засомневался, если бы была весна, и снега, что щедро засыпали город, слились бы с водами реки, наполняя и подстегивая ее. Но нет, осень, теплая и солнечная, по-прежнему золотила разбросанные по столу свитки неяркими лучами солнца, напоминала о себе сыроватым, прелым запахом пожухлой травы и облетающих листьев, окрашивала все вокруг в цвета, яркие и блеклые одновременно. И в это время года реке совершенно не с чего было разливаться.       Да и в целом, насколько Ши Уду помнил, наводнений в этом городе не случалось много лет. Иначе бы рассказы об этом слышались в перешептываниях жителей на главной площади, в обрывках слов торговцев, наполненных трепетом и недовольством, в тех историях, что рассказывают друг другу, чтобы скоротать время в трактире, когда служанки в этом самом трактире оказались не слишком молодыми и симпатичными, а вино не особенно крепким и совсем кислым, а обсудить что-то хотелось. Но ничего подобного никто не рассказывал и даже не упоминал. И это означало лишь то, что рассказывать и упоминать было нечего. Поскольку с болтливостью у жителей этого – да и любого другого небольшого города – проблем не водилось никогда.       И по всему получалось, что спуститься и разобраться следовало ему самому. Поскольку происходило что-то странное и необычное, что-то совсем необъяснимое и неправильное, и от помощников наверняка не то, что не будет толка, а скорее уж, они еще и испортят все, что можно испортить, при этом так ничего и не узнав. Или, вдобавок, переполошат местных жителей, делясь с ними своими догадками и предположениями, одно нелепее другого. Ши Уду слишком хорошо знал, где простирались границы чужих возможностей и умений. Слишком часто сталкивался с тем, что задания, чуть сложнее совсем уж обычных, лучше выполнять самому. Что помощники, даже самые толковые, годились лишь для того, чтобы заниматься свитками и бумагами, вникать в скучные подробности обращений и записей и лишь чуть-чуть, совсем незначительно, напрямую взаимодействовать с водой. Вода была сущностью и стихией Ши Уду, не их. Вода подчинялась ему. Вода была с ним единым целым. Ему достаточно было просто коснуться воды, чтобы почувствовать ее, ее глубину и силу, ее возможности, и живых существ и духов, что обитали в ее глубинах.       Возвращаться в этот город, таивший в себе столько воспоминаний, совсем не хотелось. Но рассчитывать на других не приходилось, и Ши Уду нехотя поднялся, думая о том, что нужно будет разобраться со всеми этими свитками по возвращении. А то места на столе не осталось даже для того, чтобы набросать записи об этих обращениях. Ну, когда удастся их выполнить. Да и в целом он не привык, чтобы хоть где-то в его комнатах царил такой беспорядок. Это Цинсюань обожал раскидывать вещи, разбрасывать одежды так, словно он всегда одевался в неимоверной спешке, создавать такие нагромождения из свитков, что казалось – он занимался чем угодно, но только не обращениями. Ши Уду постоянно ругался и спорил с ним по этому поводу, но Цинсюань лишь отмахивался легкомысленным «Потом, гэ» - и продолжал делать по-своему. Пожалуй, это была одна из немногих вещей, в которой Ши Уду так и не удалось на него повлиять, и он предпочитал по возможности просто не обращать на это внимания.       Старательно вычерчивая заклинание Сжатия тысячи ли прямо на полу своей комнаты – на этот раз так добраться будет удобнее – Ши Уду невольно снова схватился за ворот одежд, стиснул его в руках, словно серебристая вышивка могла снова окраситься алым, испачкавшись его собственной кровью, словно ничего не изменилось, и, если отнять пальцы, то они снова окажутся липкими и влажными от крови, а светлое серебро вышивки потемневшим и безнадежно испорченным. Поймав себя на этом в очередной раз, Ши Уду отшатнулся от переплетающихся золотистых линий Сжатия тысячи ли и медленно, как во сне, опустил руку. Усилием воли заставил себя вернуться к прерванному занятию, вернуться к этим ровным, выверенным линиям, вернуться к этому непонятному заданию, к городу, к реке. И не думать, не думать, не думать. Проверять, не стекают ли с его пальцев темные капли крови, он не стал. * * *       Город встретил его шумом улиц, в который вплетались обрывки разговоров, звонкий смех где-то в отдалении, выкрики торговцев, что зазывали местных жителей и заезжих путешественников отведать всевозможных сладостей или прикупить разнообразных мелочей. По сути, все такие города, поселки, деревни были совершенно одинаковыми – одни и те же разговоры, одни и те же развлечения, одни и те же торговые лавки, наполненные одними и теми же товарами, едой, выпивкой. Менялись детали, мелочи – занесенные снегом, зябкие города на севере, с их прозрачными озерами, что серебрились льдом зимой, и пыльные, окутанные летним зноем поселки на юге, что терпко пахли поспевающими сливами и сухими от жары травами. Роскошные дома, украшенные тонкой резьбой, алыми лентами и сияющим на солнце золотом в городах побогаче – и ветхие, теснившиеся одна к другой лачуги в деревнях, затерянных среди гор и холмов. Это отличалось, иной раз очень значительно. Но суть всегда оставалась неизменной.       Дорога к реке лежала как раз через торговые ряды, красочные и суетливые, с их беспрерывным звоном монет и витающими повсюду аппетитными ароматами. Ши Уду задумчиво разглядывал виднеющуюся чуть поодаль синеватую поверхность реки среди деревьев, низко склонившихся к воде, когда его внимание привлек какой-то смутно знакомый запах. Запах, напомнивший о чем-то давнем, давно забытом, но таком, что отдает ощущением тепла и радости. О чем-то таком, что когда-то было важным и нужным, было часть повседневности и частью чего-то особенного одновременно. Частью той, другой жизни, когда он еще был обычным человеком.       Юэбины.       Их Ши Уду заметил почти сразу, как почувствовал этот сладкий, чуть приторный запах, немного отдающий карамелью и переспелыми фруктами. Ровные, округлые, они приглашающе лежали аккуратной горкой с подтаявшим сахаром и чуть примятым тестом. Вот только теперь они больше не вызывали радостного предвкушения Праздника Середины осени, как это бывало раньше, как запомнилось ему, и поэтому даже запах по-прежнему казался уютным и желанным.       Но теперь Праздник Середины осени означал для него совершенно другое, не то, совсем не то, что ему хотелось, совсем не то, о чем напоминал окутавший его пряный аромат. Теперь приближение этого дня означало лишь то, что ему придется пойти на это празднество, наполненное роскошью и фальшью в одинаково выверенном количестве, в той искаженной правильности, что была присуща столь многим вещам на Небесах. Он бы с удовольствием никуда не пошел бы, не пошел бы слушать эти напыщенные речи, любоваться на этот ломящийся от изысканейших блюд стол и скучать от всей этой лживой добродетели до бесконечности. Не пошел бы, как не приходил многие разы раньше, когда луна этого празднества, утонувшая в ледяных потоках, или в глубоких озерах или серебристых, подернутых дымкой прудах, казалось неизмеримо более подходящей для любования ею, нежели та, огромная и ленивая, что выплывала на небо близко-близко к заставленному блюдами столу, так близко, что, казалось, до нее можно было дотронуться.       Он бы позволил себе это, как позволял всегда, и никто не посмел бы ничего возразить. Никто, помимо Императора Небес. А в том, что Цзюнь У не понравится его отсутствие, можно было не сомневаться. Ши Уду скривился, думая об этом, руки сами невольно снова потянулись к серебристой вышивке ворота, но на этот раз он успел одернуть себя еще до того, как пальцы коснулись измятой ткани. Цзюнь У все равно вызовет его, если заметит отсутствие. Не для того он все это затеял, не для того он делал с Ши Уду все то, что делал, чтобы вот так просто позволить ему продолжать делать лишь то, что он сам хочет. И самое отвратительное состояло в том, что Ши Уду почти был уверен, почти знал наверняка, что его на этом празднестве ждет что-то такое, что, возможно, даже их постельные утехи, что оставляли на нем столько следов и ссадин, покажутся ему не такими уж неприятными. Поскольку на празднестве все, что Цзюнь У захочет с ним сделать, моментально станет достоянием других присутствующих, всех, кого только можно встретить на Небесах, всех, начиная от небожителей, почти упавших в забвение, и заканчивая теми, чье влияние и великолепие были сопоставимы с влиянием самого Ши Уду. Он пытался отбросить эти мысли, пытался привычно не думать о том, о чем думать пока все равно не было никакого смысла, но все эти образы, все эти возможные события были столь навязчивы, столь реальны, столь омерзительны, что не думать о них у него не получалось.       Значит, ему придется пойти на Праздник Середины осени. Пойти и весь вечер слушать утомительно неискренние комплименты, отвечать на утомительно однообразные вопросы и поддерживать утомительно скучные беседы. Одна лишь мысль об этом заставляла его беспрерывно хмуриться и закусывать губу. И неосознанно дотрагиваться до веера, спрятанного в рукаве, ощущать, как скользит по пальцам прохладой шелка подвеска, и как отзываются на его прикосновения белоснежные звенья.       В прошлый раз Цзюнь У с чего-то вдруг заинтересовался его веером, взглянул на Ши Уду вопросительно, пока он пытался прийти в себя среди разбросанных по полу подушек и их одежд. Ши Уду молча кивнул, позволяя – на другое сил у него не оставалось, клонило в сон после столь долгой ночи, проведенной с Цзюнь У в его покоях, не удавалось сосредоточиться даже на самых простых вещах, а руки почему-то снова начали мерзнуть, хотя в комнате было тепло. Цзюнь У долго разглядывал его веер, касался осторожно, изучающе, словно пробовал понять что-то для себя. И, видимо, понял – отложил веер в сторону и удовлетворенно кивнул самому себе, что-то то ли прикидывая, то ли пробуя определить. Ши Уду не стал ни о чем спрашивать – это было не настолько важно, да и в общем-то бессмысленно, не ответил бы ему Цзюнь У ничего. Разве что решил бы сам поделиться, но тогда и спрашивать не пришлось бы. И Ши Уду лишь так же молча забрал веер обратно, устроил его возле себя на измятом ковре, так и не найдя в себе сил подняться и начать одеваться.       За всеми этими непрошенными мыслями Ши Уду и сам не заметил, как оказался за пределами города, но совсем недалеко от него. В месте, где река делала изгибистый поворот, оставив немного поодаль и позади узкие, пыльные улицы, влажно поблескивающие после недавнего дождя крыши домов и шумные, наполненные аппетитными запахи ряды лавок. Понять, что же вызывает наводнения, было проще и безопаснее подальше от множества любопытных взглядов и ненужных вопросов. А в том, что кому-то обязательно захочется расспросить его о том, что это он собирается делать, или из праздного любопытства вообще устроиться рядом, на берегу, пока он будет пытаться понять, что не так с водой, зная местных жителей, можно было быть уверенным. А если принять незримый облик для обычных людей, то многих тем более заинтересуют непонятно откуда взявшиеся на реке волны, летящие во все стороны брызги, или что там еще ему придется делать, чтобы добраться до сути происходящего. В этом месте река уже не казалось такой же мелкой, тихой и неспешной, как в городе. Здесь ее берега заросли густыми, высокими травами, уже немного тронутыми подступающей осенью и прохладой, но пока еще по-прежнему пышными и темно-зелеными, скрывающими в зарослях берега и кромку воды. Здесь ее течение, словно очнувшись ото сна, лилось и шумело, ничем не сдерживаемое, перекатывалось через каменистые пороги сплошным потоком, разбрызгивая во все стороны белоснежную пену и то и дело закручиваясь в небольшие водовороты.       Берега казались топкими и ненадежными, размытыми водой и дождями, но Ши Уду знал еще из своего детства, что по ним вполне можно гулять, если незаметно для других выбраться сюда, где заканчивается город. И что здесь можно найти не только мелкие, светлые камешки, которыми были засыпаны берега реки в городе, но и другие, крупнее, причудливой, необычной формы и удивительно ярких цветов. Один такой, темно-синий, с глубокими бирюзовыми разводами на поверхности, так и лежал у него в комнате, спрятанный от всех, пока им с Цинсюанем не пришлось уйти из этого города. Уйти, оставив позади перессорившихся родственников, ставший таким чужим дом и все, к чему они оба привыкли, и что составляло их повседневность в течение многих лет.       И все же, несмотря на буйство зелени и водных потоков, даже этого было недостаточно, чтобы вызвать такие наводнения.