Лед над водой и глубже

      Ши Уду мог представить себе многое, и многое допускал в своих запутанных, не поддающихся никакой последовательности и никаким договоренностям, отношениям с Цзюнь У – любую грубость, что пронизывала их близость, любые запреты, что мимолетно, словно невзначай, могли оказаться на нем, пожелай того его любовник, любые подарки, бесконечно редкие и изысканные, или, напротив, обыденные, но призванные обозначить какие-то цели, сложно объяснимые, скрытые, но чем-то важные для Цзюнь У. Но вот чего Ши Уду точно никогда не представлял и даже мысли не допускал о подобном, так это то, как бережно и уверенно Цзюнь У подхватит его на руки, прижмет к себе, словно предлагая устроиться удобнее, и шагнет как ни в чем ни бывало к закручивающимся водоворотами водам горячих источников.       Ши Уду ничем не выдал своего изумления, не произнес ни слова, в котором сквозило бы удивление и непонимание, не вцепился в одежды Цзюнь У, пробуя удержать равновесие, не отвел взгляд. Лишь замешкался на мгновение, не будучи уверенным, куда деть чуть вспотевшие ладони, а после опустил их на плечи Цзюнь У, медленно и непроницаемо. Словно по-прежнему лишь выполнял свою часть договоренности, словно лишь подчинялся тому, что от него требовалось, и сам при этом не испытывал ни малейшего волнения, или удивления, или возбуждения, что накрывало от соприкосновения тел, почти лишенных одежд.       Цзюнь У погрузился вместе с ним в потревоженные воды источников, опустил его в эти воды, все так же неспешно, плавно, так ему не свойственно. Как будто и в самом деле заботился о нем, как будто и в самом деле желал доставить удовольствие, или сделать нечто такое, особенное, что обычно связывало любовников глубже и прочнее, нежели самые чувствительные ласки, или самая долгая, наполненная вожделением и несдерживаемыми стонами близость. То, что составляло глубинную основу связи, было ее сущностью и ее истинным предназначением.       Ши Уду провел ладонью по водной поверхности, ощущая тепло, и влажные капли поднимающего пара, и прохладу подступающей предзимней ночи, и мысленно усмехнулся, думая о своих предыдущих любовниках. Как бы нелепо это ни звучало, как бы нелепо это ни выходило, но из них всех лишь Цзюнь У не пытался его использовать, не пытался получить выгоду от близости с ним, не претендовал на подарки, а делал их сам. Ненужные, сомнительные подарки, что несли в себе смысл, далекий от желания доставить удовольствие, или как-то подчеркнуть важность происходящего между ними, но другие не считали нужным удостоить его хотя бы подобного внимания, хотя бы обозначить подобие чего-то, что можно было бы расценивать как внимание, уделенное не только его богатству, его влиянию или его возможностям.       И, в отличие от них всех, Цзюнь У уж точно не претендовал на это самое богатство, влияние и возможности, поскольку и сам обладал всем этим, и даже гораздо большим, нежели Ши Уду. Его подарки ярко подчеркивали, что его богатство поистине неисчислимо, и это не только золотые слитки, привычные божествам, не только артефакты, что призваны проливаться духовными силами, но и вещи редкие, истинно уникальные, как те же мечи, в чем довелось убедиться Ши Уду. Его влияние зажигалось золотистым, мерцающим в густой синеве предвечернего неба, светом фонариков на Празднике Середины осени, и ни у кого даже сомнений не возникало в том, кто вновь и вновь получит этих фонариков больше остальных, больше, чем можно представить и пожелать. А его возможности таились в серебристом лезвии меча, которым он владел столь умело, что превосходил в этом всех прочих Богов Войны, и во всех тех бесчисленных делах, что ему приходилось решать как Императору Небес.       Да, все это – неожиданные подарки, неожиданная мягкость, неожиданные прикосновения, бережные и плавные – было лишь частью сложно объяснимых, окутанных темнотой и тенями игр Цзюнь У, но, во всяком случае, это уж наверняка не было неким расчетом, неким желанием получить определенные вещи или возвыситься подобным путем. И даже когда Цзюнь У был с ним груб и несдержан во время их постельных развлечений, Ши Уду все равно получал удовольствие тела, хотя и наполненное болезненностью и возбуждением, которого он не желал, но которому невозможно было сопротивляться.       И ему ни разу не довелось говорить Цзюнь У остановиться во время близости, как приходилось иногда с остальными любовниками, что заботились лишь о своем наслаждении. Их движения, резкие, грубые, торопливые причиняли лишь болезненное, совсем не похожее на возбуждение ощущение. Такое, что Ши Уду проще было заставить остановиться, позволяя своему телу привыкнуть хоть немного, позволяя себе расслабиться хоть немного, прежде, чем продолжить, чем продолжать терпеть то, что не доставляло ни малейшего удовольствия.       Цзюнь У опустился в распахнувшиеся воды источников возле него, близко, так близко, что можно было, не слишком приглядываясь, заметить прозрачные капли влаги на его коже – не то водные брызги, не то выступившие капли пота, не то все вместе, перемешанное, смешавшееся на обнаженной коже во всем своем непристойном сочетании. Его нижние одежды впитали влагу, и ткань потемнела, превратившись из белоснежной в сероватую, словно залитую тусклым светом крохотных фонариков, чей свет так и продолжал литься сквозь ветви деревьев. Его распущенные волосы падали в беспорядке на плечи, липли к ним, перепутываясь еще больше, не удерживаемые ни шпильками, ни заколками, ни всеми теми вещами, которые ему полагалось носить, что означали символы власти и высокого положения – и в это мгновение Цзюнь У меньше всего напоминал Императора Небес, растрепанный и вымокший, и совсем не похожий на того, кто вынужден заниматься делами, столь важными и весомыми.       Вино в чашах мерцало, рассыпая золотистые с рыжеватым искры, ловило отсветы масляных ламп, дрожало и колыхалось, словно готовое пролиться в любое мгновение. Или, напротив, скатиться каплями по губам, источая пряный аромат переспевших слив, и сахарной сладости, и густой, подтаявшей на солнце карамели. Цзюнь У посматривал на эти чаши с вином, на его манящую прозрачность, уводящую в теплое золото, словно никак не мог решить, стоило ли это вино того, чтобы начать с него, или все же начать стоило с того, чего он желал на самом деле. Начать, не тратя время на предысторию, на вещи, доставляющие удовольствие не меньшее, дарящие расслабленность и неспешность, но меркнущие по сравнению с тем, что можно было сделать с Ши Уду, как воспользоваться этой своей властью и этим своим знанием, темным и давним.       И желания тела поглотили собой все остальное, сделав все незначительным, сделав предвкушение пустой тратой времени, ненужной и тягучей. И, облеченные в действия, они превратились в поцелуй, жесткий и торопливый, которым Цзюнь У впился в губы Ши Уду, удерживая его на месте, не позволяя ни отодвинуться, ни устроиться удобнее. Губы на губах, требовательные и умелые, заставляющие приоткрыть рот, впуская внутрь, заставляющие сглатывать слюну, свою и чужую, перемешавшуюся, тянущуюся тонкой, прозрачной ниточкой от одних губ к другим. И Ши Уду подчинялся этому, этим желаниям, и этому поцелую, и отвечал на него, ощущая и слюну, стекающую в уголке рта, и язык, что проникал в его рот так глубоко, так настойчиво, что сложно было даже просто следовать за этим, сложно было не стонать и не пытаться отстраниться, давая себе хоть немного принять эти нетерпеливые движения.       Ши Уду откинулся на влажные камни, опираясь на них спиной, едва Цзюнь У прервал на мгновение их поцелуй, чтобы мгновение спустя вновь накрыть губы Ши Уду своими, продолжая то, что приносило ему явно большее удовлетворение, нежели любые, самые дорогие и изысканные вина, нежели любые, поспешные и чувствительные ласки, нежели что угодно иное, что он мог себе позволить, и чем обладал, как Император Небес. Ткань нижних одежд Ши Уду намокла, впитала влагу вод источников и пота, и липла к телу, охватывая его зябкой влажностью и водным холодом. Намокшие одежды сползли с одного плеча, и Ши Уду поправил их, неумело и неаккуратно, непривычный к подобному, подтянул выше каким-то невероятным путем сделав это, не прерывая поцелуя, не отодвигаясь и не давая себе больше пространства, чем принадлежало ему в такой тесной близости с Цзюнь У.       Но и Цзюнь У заметил это неловкое движение, почувствовал его даже сквозь всю ту похоть, которой были наполнены соприкосновения их губ, их касания и движения, что не были близостью, но ощущались ничуть не менее желанными, и вызывающими возбуждение. Заметил – и чуть отстранился, отодвинулся, позволяя Ши Уду и поправить нижние одежды, и прижаться теснее к вымокшим, влажно отсвечивающим серебристым светом фонариков камням, на которые он опирался спиной, и представить, почувствовать то, что Цзюнь У будет делать с ним дальше, в этой теплой, окутанной паром воде, среди этих камней, и забытого вина, и ставших ненужными и лишними одежд.       - Раздвинь ноги, - это прозвучало так привычно, так обыденно, Цзюнь У бессчетное множество раз говорил ему сделать это, но каждый раз это ощущалось как-то иначе, не похоже на предыдущие. И каждый раз Ши Уду понимал, что за этим последует, что пальцы Цзюнь У скользнут в него, влажные и липкие от масел, что ему придется заставить себя расслабиться, поддаться этим пальцам и тому, как глубоко в него они будут проникать, поглаживая и растягивая, касаясь всех самых чувствительных мест – или, напротив, намеренно их избегая, чтобы заставить его подаваться на эти пальцы самому, заставить его пытаться найти удобное положение, и то, что принесет удовольствие, а не неудовлетворенность.       Ши Уду раздвинул ноги, как ему и было сказано – и ладони Цзюнь У в то же мгновение оказались на его бедрах, развели их в стороны еще больше, так, чтобы им обоим было удобно, и чтобы поза Ши Уду была наиболее удобной для проникновения. Цзюнь У удовлетворенно кивнул, когда Ши Уду и сам развел ноги еще шире, так, как и хотел от него Цзюнь У, так, как было нужно им обоим - и сжал, стиснул кожу на бедрах, оставляя следы, темные и болезненные. А после потянулся к чашам с маслами, намеренно не отводя взгляда от Ши Уду, намеренно показывая то, что он будет делать с ним дальше, и что ждет этого ничуть не меньше, чем их близость.       И воды источников отзывались на все сомнения, все противоречия, всю двойственность, что ощущал Ши Уду, между своими желаниями тела, что начинали накрывать собой, и своими осознанными желаниями, тем, к чему он стремился, и тем, чего уж точно никогда не хотел, и о чем никогда даже не задумывался. Воды вздымались, обрушивались на камни всей своей неудержимой силой, наполненной все теми же противоречивыми ощущениями и стремлениями, закручивались в водовороты, темные и хищные, поднимались вокруг них волнами и оседали влажными брызгами на коже. Хотя они оба и так уже были совсем мокрыми, и эти воды лишь добавляли теплую влажность и туманную дымку, застилающую все вокруг.       - Даже так? А я ведь даже еще ничего не начал делать с тобой, - в этих словах звучала насмешка, неприкрытая и полная довольства, и удовлетворение – такое, что испытывают, лишь когда получают подтверждение каким-то своим догадкам и желаниями столь яркое, столь ощутимое, что невозможно скрыть это ни под мнимой невозмутимостью, ни под ледяной непроницаемостью. Вот и Цзюнь У не стал утаивать свои намерения, и то, что он получал удовольствие не меньшее, не только когда брал Ши Уду, но и когда чувствовал его возбуждение, что оказывалось сильнее нежелания подчиняться, сильнее всех возможных доводов и мыслей, сильнее бесполезных попыток хоть немного сдержаться, хоть немного скрыть эти желания тела под уводящим в глубину слоем воды.       Невозможно было не заметить и не понять значения этих вздымающихся высокими волнами вод, потоков, теплых, лениво плещущихся обычно, окутывающих паром и теплом – и льющихся безудержно и яростно теперь. Теперь, когда Цзюнь У намеренно медленно то опускал пальцы в терпко пахнущие масла, то вынимал их, все так же медленно, позволяя Ши Уду в полной мере почувствовать это мгновение, и весь тот пошлый, непристойный смысл, что таился за его неторопливыми движениями. Капли масел тягуче стекали по пальцам Цзюнь У, падали на края чаши, расплывались по ним, оставляя прозрачно-золотистые отсветы на белоснежном фарфоре. Пальцы Цзюнь У уже все были перепачканы этими маслами, но он и не думал хоть как-то поддаться нетерпению Ши Уду, хоть как-то прервать это томительное, наполненное необходимостью подчиняться и подступающим возбуждением, ожидание для него.       Лишь после, спустя бесконечно долгие мгновения, Цзюнь У проник этими пальцами в Ши Уду, толкнул их сразу внутрь, глубоко, ничуть не сомневаясь в том, что теперь Ши Уду вполне способен принять их, и это не вынудит его зажиматься и невольно пытаться отстраниться, как раньше. В самом начале, когда они только стали любовниками, Цзюнь У всегда начинал подготавливать его лишь одним пальцем, вводя его постепенно все глубже, давая привыкнуть, давая расслабиться. Добавляя другие пальцы, лишь когда это принесло бы больше удовольствия, нежели неловкости и болезненности. Теперь же он начинал сразу с нескольких пальцев, толкался ими внутрь уверенно и без промедлений, и ему не нужны были слова, чтобы знать – такое приемлемо, и не просто приемлемо, а желанно, и ощущается полнее, чем если начинать лишь с одного пальца.       Цзюнь У ничуть не сомневался по всему своему опыту и всем своим умениям в постельных утехах, что теперь тело Ши Уду привыкло к проникновению, и охотнее и проще принимало в себя и пальцы Цзюнь У, и его член. Что теперь Ши Уду было достаточно лишь немного расслабиться, лишь отпустить свои мысли, ненужные и незначительные – и удовольствие накрывало и его тоже, захлестывало своими жаркими волнами, заставляло двигаться в едином темпе, подаваться к этим толчкам внутри, и этим прикосновениям по коже, когда Цзюнь У наваливался на него, прижимая к шелковым коврам. И что теперь его можно было брать и в тех позах, что поначалу ощущались неудобными, и настолько не подходили, что Цзюнь У, получив свое удовольствие, приходилось использовать руки или рот, если он желал заставить Ши Уду излиться тоже.       Ши Уду знал, тоже знал, и ощущал, что теперь его тело было больше приспособлено для постельных развлечений, больше подходило для них – и эта мысль всякий раз заставляла его едва заметно морщиться. С одной стороны, это, вне всякого сомнения, было удобно, и позволяло Цзюнь У получать то, что он хотел, получать возбуждение под его умелыми руками, и получать то, как Ши Уду изливался первым, пачкая их обоих, и упавшие на пол покрывала, и измятые ковры семенем. И это приносило Цзюнь У удовлетворение не меньшее, чем когда он сам достигал пика. С другой, это было вовсе не то, к чему Ши Уду стремился, и что составляло его собственные желания, и вещи, для него значимые и важные.       Воды источников окутывали их, вся эта влажность, и стремительные водные потоки, и теплый, густой пар. Но воды не могли полностью смыть масла с пальцев Цзюнь У, хотя ему приходилось погружать их в глубину, прежде чем вновь проникнуть ими в Ши Уду, прежде чем продолжить растягивать и подготавливать его, намеренно то задевая самые чувствительные места внутри, то избегая их так, что Ши Уду невольно приходилось закусывать губу и запрокидывать голову, чтобы сдержать свое неудовольствие, чтобы не показывать больше, чем ему позволено было показывать.       Пальцы Цзюнь У ощущались скользкими и липкими от масел, и это облегчало проникновение, делало его менее ощутимым и болезненным. Но, помимо этого, Цзюнь У вновь сдерживал себя, не позволял себе слишком грубых или слишком глубоких движений внутри, не позволял себе сгребать в охапку пряди Ши Уду, тянуть за них, заставляя запрокидывать голову, давая доступ к обнаженному горлу, не позволял себе вжимать его в жесткие камни слишком сильно, так, что на коже наверняка остались бы следы и ссадины. Двойственность и невозможность предугадать – вот что составляло основу сущности Цзюнь У, вот в чем успел за время, проведенное вместе, удостовериться Ши Уду, вот что вынуждало его раз за разом мысленно недовольно кривиться, ведь лишь с Цзюнь У он не мог сказать, что его судьба принадлежит лишь ему, лишь с ним Ши Уду ощущал столь несвойственные себе сомнения и неправильность выбора.       И это его вовсе не устраивало.       Но даже подобные сомнения не способны были затмить удовольствие тела, особенно когда Цзюнь У перемешивал проникновение с поцелуями, горячими и настойчивыми. Накрывал губы Ши Уду своими – и проникал в его рот языком, мягко и плавно, совсем не так, как он мог, когда до крови прокусывал губы Ши Уду, слизывал капли крови и прокусывал вновь, так, что горячая боль волнами расходилась по телу, но ни отстраниться, ни прекратить это Ши Уду не было позволено. Касался губами шеи – скользил по коже, оставляя влажные следы, но не пытался задеть так и не исцелившийся полностью след от меча, или те места, где выцветали болезненно-лиловым оставшиеся синяки и порезы.       А после и вовсе поднес к губам растрепавшиеся пряди Ши Уду и поцеловал их – прямо как тогда, на Празднике Середины осени. Только теперь некому было кривиться и перешептываться, некому было источать удивление и неприязнь от излишней откровенности, от тех вещей, что должны были, по мнению остальных, оставаться за плотно задернутыми занавесями спальни, за скалящимися золотистыми драконами на створках дверей, за тонким шелком, отдающим в алое и золотое. И теперь это было лишь между ними, лишь для них двоих. И сложно было понять, чего в этом было больше – желания подчеркнуть, что для Цзюнь У их договоренность прежде всего принадлежала только им, и никому иному, или пренебрежения всеми этими правилами и условностями, что так высоко ценились среди божеств, но, по сути, были так глупы и ничтожны, и не стоили ничего.       И, когда пальцы Цзюнь У сменились внутри его членом, Ши Уду подался вперед, подстраиваясь под движение, позволяя телу принять в себя член Цзюнь У сразу, полностью, так глубоко, как ему хотелось. Словно почувствовав, насколько Ши Уду открыт, насколько он готов принять его в себя, Цзюнь У в этот раз не стал медлить, а начал двигаться сразу, толкаясь глубоко внутри, вжимая Ши Уду в мокрые камни при каждом движении.       Залитая водой поверхность камней ощущалась слишком жесткой, слишком неровной под спиной Ши Уду, и он чуть поморщился, пробуя сосредоточиться на этих размеренных толчках внутри себя, на этом ощущении наполненности, что давал ему член Цзюнь У, на влажных ладонях, что стискивали его плечи, на том, как соприкасались их тела, разгоряченные даже сквозь нижние одежды, и как его собственное удовольствие расцветало все ярче, подобно ядовитым соцветиям цветочных демонов, наполненных ложью и похотью. А не на грубых камнях, не на том, что на плечах наверняка останутся новые следы, и слишком тонкая ткань нижних одежд не способна будет их как-то смягчить или стереть, не на том, что даже в моменты их близости невозможно было предугадать, что за этим последует, и что еще захочет получить от него Цзюнь У.       Цзюнь У двигался внутри него уверенно и умело, и тело Ши Уду вторило этим движениям, отзывалось на них. И все вокруг, все дела, и обращения, и повседневные мелочи сделались неважными, выцвели, растеряв все свои оттенки, истаяли под жаром их соприкасающихся тел. И удовольствие затопило его полностью, не оставив места сомнениям и беспокойству, не оставив никаких лишних вещей, что проливались темнотой. Вещей, что напоминали Ши Уду о его проступке, и о том, что он теперь вынужден за него расплачиваться, о чем он знал, давно знал, еще когда взял в руки этот ветхий, исписанный резкими, почти стершимися от времени иероглифами и витиеватыми линиями, свиток с Заклинанием смены судеб. Хотя и расплачивался он не совсем так, как это представлял, расцвечивая духовными силами и эти иероглифы, и эти линии, и эту темноту.       Ши Уду был близок, так близок к тому, чтобы излиться, чтобы получить то, что желало его тело, когда Цзюнь У остановился, перестав толкаться, так же неожиданно, как и начал. Помедлил несколько мгновений, а после вышел из Ши Уду полностью, отстранился, словно дожидаясь, когда Ши Уду приподнимет запрокинутую в удовольствии голову и разомкнет полуопущенные ресницы. И Ши Уду сделал то, чего ждал от него Цзюнь У по какой-то сложно объяснимой прихоти, сделал, едва удержавшись от недовольного возгласа, едва удержавшись от вопросов, полных похоти и так и не полученного удовлетворения.       Это и в самом деле ощущалось странно и болезненно, вот так вот прерванная близость, когда возбуждение почти достигло своего пика, когда оставалось единственное желание – излиться как можно скорее, и похоть – такая, что становится все равно, кто тебя берет, и какие истинные желания им при этом движут. В темных глазах Цзюнь У плескалось понимание – разумеется, он знал, и знал предельно ярко, что чувствовал Ши Уду, всю эту неловкость и эту открытость. Не мог не знать, ведь его умения в постельных развлечениях не оставляли сомнений в том, что ему довелось попробовать многое, и многое не было для него чем-то новым и непривычным.       Ши Уду попробовал устроиться удобнее, но возбуждение лишь нарастало, и он закусил губу, догадываясь о том, что, возможно, Цзюнь У заставит его просить о близости, о том, чтобы позволить ему излиться, позволить ему избавиться от этого болезненного напряжения, накрывшего тело и мысли. И Ши Уду готов был это сделать, в таком невозможно возбужденном состоянии он готов был сделать почти все, что угодно. Но пока Цзюнь У не приказал это вслух, пока не заставил его просить продолжить, просить взять его вновь, Ши Уду молчал, холодно и непроницаемо, и он не стал бы делать это сам, по собственной воле, как бы ему ни хотелось достичь пика и излиться.       Но вместо подобных слов, Цзюнь У, чуть усмехнувшись, потянулся к своим одеждам, что были разбросаны в беспорядке по влажным камням, и ткань намокла и впитала в себя капли воды, и оседающий пар, и все те потоки, что захлестывали берег. Вновь помедлил – намеренно, выверено – так, чтобы можно было успеть представить то, что последует, и все равно ошибиться, все равно не постичь задуманное, как это происходило всякий раз в отношении Императора Небес.       Темный, ледяной металл, что ощущался снегом и льдом, и холодом зимы.       Тонкая полоска стали, мерцающая серебристым, в тусклом свете крохотных фонариков.       Проклятая канга.       И слова, отстраненные и нечитаемые, но не скрывающие дальнейшее.       - Как считаешь, изменится ли что-то в нашей близости, если ты будешь обычным человеком?