Лед над водой и глубже

      Сколько бы раз, и каким бы способом – едва-едва, слабо и бережно, или, напротив, резко и отрывисто – Хэ Сюань ни кидал эти кубики, их алые, невозмутимо мерцающие стороны всегда высвечивали две четверки. Всегда. Без исключений. Что, само собой, наводило на размышления, сменяющиеся уверенностью, что Хуа Чэн что-то сделал с этими игральными кубиками. Специально для него – или для всех – или лишь для тех, кому, по его мнению, подходили определенные вещи.       Вот и теперь Хэ Сюань с усмешкой разглядывал все те же выпавшие, золотисто поблескивающие в приглушенном свете от крохотных, многоцветных фонариков, четверки – и приплывших к нему призрачных рыб. Эти рыбы совсем не походили на его костяных рыб, хищных и ядовитых, чьи зазубренные кости могли отравить, могли ранить столь глубоко, что демоническая аура прольется и смешается с любой иной аурой, и избавиться от нее будет невозможно, могли забрать духовные силы полностью, лишив их обладателя возможности сопротивляться. И его костяной хлыст обладал подобными же свойствами. Но эти рыбы казались блеклыми и изменчивыми, подобно теням в воде, их серебристые, уводящие в синеву плавники трепетали в несуществующих водных потоках, а движения были плавными и едва уловимыми.       А еще они чем-то отдаленно напоминали кои, что считались символом богатства и процветания, и Хэ Сюань всякий раз хмыкал, думая об этом и о чужой иронии. * * *       - Дальше сам разберешься, - Хуа Чэн небрежным движением пододвинул ему какой-то свиток, едва Хэ Сюань добрался до комнаты – одной их множества, что терялись среди бесконечных коридоров, алых, полупрозрачных занавесей и золотистой отделки, что ярко поблескивала в свете множества свечей и масляных ламп. И устроился прямо на полу, за небольшим столиком, с разбросанными по нему мелкими, золотистыми монетами. Которые монетами на самом деле не были, и скрывали в себе нечто совсем иное, сложно уловимое – Хэ Сюань ощущал исходящую от них искаженную, демоническую ауру, и слабый запах горьковатых, пожухлых трав, как будто на них пролили некое снадобье из тех, что во множестве водились в Призрачном городе.       Свиток казался ветхим, истрепавшимся от времени, с полустершимися надписями по краям, которые было не разобрать. Свиток, что лег ему в ладони неожиданной тяжестью, словно то, что он таил в себе, было столь же тяжелым и запретным.       И ощущения его не подвели – едва Хэ Сюань развернул потрепанную, поблекшую бумагу и, чуть нахмурившись, углубился в изучение резких переплетений незнакомых ему символов и иероглифов, на него пролилась темнота, и тени, и потаенные желания. Заклинание в этом свитке словно состояло сплошь из темноты, и принадлежало темноте, столько в нем было запретного, столько такого, что даже многие демоны сочли бы неприемлемым.       Его изломанные линии источали сумрачный туман, густой и затхлый.       Хэ Сюаню раньше не доводилось даже слышать о подобном заклинании, не то, что использовать его.       Заклинание, что способно было изменить судьбу.       И чем дальше Хэ Сюань вчитывался в эти символы, вобравшие в себя тени и ложь, тем больше ему начинало казаться, что все начертанное слишком похоже на то, что произошло с ним. С ним и с Ши Цинсюанем. Ведь Ши Цинсюань вознесся, облекшись великолепием небожителя, окутавшись божественной аурой, и став Повелителем Ветров в тот день, когда Хэ Сюань стискивал в ладонях осколки лезвия, что вонзил до этого бессчетное множество раз в тех, кто заслуживал наказания, кто отнял у него все, и посмел думать, что он это оставит просто так, что он отступится и промолчит. В тот день, когда Хэ Сюань упал в темноту, утонул в ее сумрачных глубинах, навсегда перестав быть тем, кем он был раньше.       Наверно, именно в тот день он перестал быть человеком. Хотя демоном воплотился лишь позже – зыбкий призрачный огонь, среди обломков камней и изломанного оружия, что остались на месте, когда-то бывшим ему домом. Наверно, именно в тот день он откинул свою скромность, и честность, и искренность, и позволил поглотить себя воде, черной и пронизанной льдом. Хотя всегда стремился к свету. Наверно, именно в тот день он перестал быть собой. И никогда не жалел об этом.       Ши Цинсюань столько раз, с нескрываемым восторгом и неподдельным удовольствием, рассказывал о том, как вознесся – прозрачное, рисовое вино в чаше, трепещущие на ветру нежно-зеленые с серебром ленты в прическе, расслабленная сонливость прохладной, усыпавшей все вокруг инеем осени. И время, совпадающее до мгновения время. Хэ Сюаню подобное всегда казалось до невозможности странным, неправильным, смутно беспокоящим его совпадением.       А теперь он начинал понимать, что это никогда и не было лишь совпадением.       - Между прочим, это заклинание - редкая штука, - заявил Хуа Чэн, пока Хэ Сюань продолжал вчитываться в расплывающиеся иероглифы, не в силах принять то, что подобное возможно, что подобное вообще существует, и что подобное могло оказаться той причиной, по которой с ним произошло то, что произошло. Это ощущалось невероятным, немыслимым, невозможным. И, тем не менее, было такой же истиной, как и то, что вместо Небесных чертогов он получил свой чертог Сумрачных Вод, а вместо великолепия божества - окутанный тенями удел демона, пусть и Непревзойденного.       – Таких свитков существует всего лишь три, - продолжил тем временем Хуа Чэн, словно не замечая того, каким потерянным и одновременно разъяренным выглядит Хэ Сюань, и с какой силой он стискивает в ладонях ветхий, готовый рассыпаться в пыль свиток. Продолжил – а после замолчал. Выверено, намеренно – как делал всегда, когда собирался произнести что-то важное, что-то такое, что призвано было удивить, впечатлить, заставить недоумевать или все вместе сразу. Хэ Сюань знал – разумеется, знал, за столько-то лет, проведенных среди демонов – об этой привычке Хуа Чэна, так замолкать, перед тем как перейти к основному, и мысленно усмехнулся. Все же некоторые вещи, как вот такие вот небольшие привычки, и вовсе не менялись со временем – и это ощущалось чем-то таким привычным, повседневным, что составляло самую суть общения, которое можно было назвать если и не близким, то уж постоянным наверняка.       Заметив чужую невыказанную усмешку, Хуа Чэн усмехнулся Хэ Сюаню в тон – ответное, обоюдное знание друг о друге – и произнес намеренно медленно, так, чтобы Хэ Сюань мог попробовать догадаться сам, мог попробовать предположить, какие слова он услышит дальше, и насколько верными окажутся его мысли:       - Один свиток – у тебя в руках. И, между прочим, если ты продолжишь его стискивать с такой ненавистью, то, боюсь, бумага этого долго не выдержит. Поскольку и так не кажется слишком прочной, - Хуа Чэн хмыкнул, хотя речь шла о вещах серьезных и важных, но за этой небрежностью не было желания принизить или посмеяться – и это Хэ Сюань тоже знал наверняка. Медленно-медленно, словно не желая этого делать, он все же чуть отпустил потрепанный свиток, все же заставил себя разжать ладони и просто касаться этого проклятого заклинания, а не стискивать его так, как если бы желал его уничтожить. Как если бы то, что свиток превратится в сплошные обрывки, могло бы изменить произошедшее так давно.       - Другой – у Императора Небес, - Хуа Чэн чуть скривился, и это Хэ Сюаня тоже ничуть не удивило – поводов испытывать неприязнь к Цзюнь У у Хуа Чэна не было, но он тоже был частью Небес и частью того, что в этих самых Небесах совершенно не устраивало Хуа Чэна. Вот только если откинуть лишнее, то лишь одно то, что один из свитков с таким темным, наверняка запретным для небожителей заклинанием, каким-то невероятным образом оказался у Цзюнь У, уже само по себе казалось странным и наводило на мысли о том, что Император Небес так же далек от добродетельности, как и все те, кто ему подчиняются, как и все те, кто почитает его, и принадлежит ему. Мелькнула неопределенная, возникшая словно из ниоткуда мысль, что Ши Уду, скорее всего, не знает, что Цзюнь У владеет свитком с подобным заклинанием. А это знание может оказаться чем-то по-настоящему весомым. Мелькнула и погасла без остатка после того, как Хуа Чэн произнес то, что произнес:       - А третий – как раз у твоего Водяного Самодура.       - Ты уверен? – вот почему, по какой такой необъяснимой причине Хэ Сюаню так не хотелось думать о том, что именно сделал Ши Уду, и что все его давние подозрения, и давние сумрачные предположения, теперь подтверждались, и подтверждались вовсе не так, как он того желал. Это было столь глупо, столь нелепо, что Хэ Сюань злился на самого себя, на Хуа Чэна, который где-то умудрился раздобыть этот проклятый свиток, на Ши Уду, что посмел сотворить такое, и посмел оказаться тем, о ком Хэ Сюань знал едва ли не больше, чем о самом себе. – Откуда тебе известно, кто владеет этими свитками? – бесполезные, бессмысленные вопросы, которые все равно невозможно было не задать.       - Ты же знаешь, что если я что-то делаю, то делаю это основательно, - вот теперь Хуа Чэн казался серьезным, собранным, таким, каким он становился, лишь если дело касалось вещей весомых и значимых. Или для него самого, или для кого-то, кого он воспринимал иначе, чем остальных, с кем ему доводилось постоянно иметь дело. И теперь он выглядел не насмешливым и лениво расслабленным, как чаще всего бывало, а бледным и сосредоточенным, гораздо больше напоминая демона, чем человека, хотя о таком столь просто было забыть со всеми этими его легкомысленными, окутанными роскошью обликами и показным высокомерием.       - В таком случае, откуда этот свиток у тебя самого? – Хэ Сюань нахмурился, немало удивленный тем, что такая редкая и темная вещь вообще каким-то образом оказалась у Хуа Чэна, и что подобное заклинание оказалось возможным где-то заполучить.       - Всего лишь одна из ставок в Игорном доме, - Хуа Чэн небрежно пожал плечами, как будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся, таком, что невозможно не догадаться, и весьма странно задавать вопросы. – Ты же знаешь, что я там провожу достаточно времени, чтобы иногда получать некие неожиданные х-м-м вещи, - он покосился в сторону отделанного золотом веера с острейшими звеньями. Веера, что валялся без дела среди неких непонятных обрывков, в которых смутно угадывались оказавшиеся ненужными печати. Хэ Сюань впервые слышал о том, что подобное редкое оружие Хуа Чэн тоже заполучил в Игорном доме. Хотя, чему было удивляться – оружие, самое разное, необычное, любое, какое только можно было представить, очень часто использовали как ставки и демоны, и обычные люди, и небожители.       - Это мне прекрасно известно, - учитывая, сколько раз Хэ Сюань и сам оказывался за алыми занавесями, слушая все эти жадные перешептывания, и радостные возгласы выигравших, и полные негодования и ярости проклятия проигравших, он, разумеется, знал. Как и знал, что далеко не всегда подобное служило всего лишь праздным развлечением – зачастую у Хуа Чэна были свои дела и желания, о которых он и вовсе не считал нужным распространяться. - Вот только с чего кому-то разбрасываться свитками с такими редкими и ценными заклинаниями?       - Ценными? О, если уж говорить о ценности, то в этом заклинании ее не так и много. И гораздо меньше, чем кажется на первый взгляд, - заверил его Хуа Чэн.       - Скажи еще, что такое заклинание вообще никому не нужно, - Хэ Сюань хмыкнул и недоуменно нахмурился, сбитый с толку – как может не обладать ценностью заклинание, что способно полностью изменить судьбу? Способно даровать богатство, величие, божественную ауру? Способно сделать тебя кем угодно, от удачливого купца, чьи лавки ломятся от товаров, а в кошельке всегда полно золотых монет, до правителя, которого превозносят, и которому подчиняются, а о его добродетели и заслугах слагают сказания и легенды. Способно вознести тебя на любую высоту, нужно лишь правильно выбрать.       - Нет, ну, кому-то может, и нужно, - протянул Хуа Чэн скучающим тоном. И продолжил без перехода. – Изначально этим свитком заинтересовались многие. Но едва узнали подробности использования – принялись насмехаться над незадачливым игроком. И утверждать, что это заклинание совершенно бесполезно, - Хэ Сюань слушал внимательно, жадно ловя каждое слово. Силясь не упустить ни единой детали, ни единой подробности. Как будто это могло что-то для него изменить. – И, в общем-то, я склонен с ними согласиться. Подумай сам – демоны не могут использовать этот свиток, и поменять свою судьбу, поскольку давно мертвы. А менять судьбу можно лишь тому, кто еще жив.       Что ж, Хэ Сюань догадывался, что, если даже попробует воспользоваться этим заклинанием, то теперь оно не принесет ему ничего. И ничего не изменит в его тенях, и темноте, и пронизанных проклятьем черных водах. И Хуа Чэн лишь подтвердил его невысказанное мнение. Иначе бы на этот свиток нашлось столько желающих, что сложно было даже представить, сколь высокие ставки пошли бы в ход. Как это часто бывало, если что-то манило многих, и было желанным для многих.       - Обычные люди тоже вряд ли заинтересуются таким свитком – для его использования нужны духовные силы. Как и для любого, даже самого простого заклинания. Так что людям такое тоже недоступно. Пусть даже многие из них и не отказались бы возвыситься за чужой счет, - в голосе Хуа Чэна сквозило нескрываемое презрение. И сложно было понять, относится это больше к тому, сколько чужой низости и жадности ему доводилось выслушивать в Игорном доме, или к тому времени, когда он и сам еще был человеком. Он крайне редко и неохотно упоминал что бы то ни было из того времени, но по обрывкам слов и сказанного Хэ Сюань догадывался, что в той, прошлой жизни, мало было такого, о чем стоило бы сожалеть, или желать заполучить вновь.       - Божествам, какими бы неразборчивыми они ни были бы, этим заклинанием тоже не воспользоваться – полагаю, такое темное заклинание наверняка под запретом, - без тени сомнений заявил Хуа Чэн, и Хэ Сюань медленно кивнул, соглашаясь – сложно было представить, чтобы в Небесных чертогах, облеченных мнимой добродетелью, было возможно подобное. – Разумеется, никому не захочется быть низвергнутым и закованным в проклятую кангу.       Вот только - и в самом деле никому?       Или все же?..       Или, возможно, если темнота и так стала твоей сущностью, и нашептывает такое простое, такое подходящее заклинание?       - Пробуешь представить, как такое возможно? Тогда я расскажу тебе еще кое-что. И покажу заодно, - Хэ Сюань молчал, охваченный сомнениями, и Хуа Чэн, заметив это, потянулся к свитку.