Лед над водой и глубже

      То, где он оказался, - то, где он так ярко и так долго хотел оказаться – было одновременно похоже на Небесные чертоги, какими он их представлял, находясь в бесконечной темноте острова Черного демона Черных вод, и такими, что он и не догадался бы, что это Небесные чертоги, если бы не вывел сам эти иероглифы никак не хотевшими слушаться духовными силами. Вывел, едва оставив в затененной проклятием воде тех костяных рыб и водных драконов, что так и пробовали задеть его своими острыми костями – и не доставали в ярости и недовольстве.       Дворцы - окутанные ярким золотом и отсветами украшений, и освещенные фонариками тонкой, искусной работы – теснились повсюду, величественные и недоступные. И шелест воды, что плескалась в озерах возле этих дворцов, смешивался с отзвуками плавников любопытных рыбок, что игрались и поднимали брызги.       Он никогда не встречал таких дворцов – поселок, где проходила его жизнь обычного человека, был небольшим, с обветшалыми, неприметными домами и единственным, изогнутым мостом, что соединял его части через реку, что терялась посреди травы и тусклых ветвей.       И потом, когда он строил дома – огромные, украшенные, с переплетениями иероглифов на табличках, такие непохожие на те дома, что были в его поселке, и когда перекидывал мосты через реки, что были похожи на море, и их волны накатывали на берега совсем не так тихо и неприметно, как волны той реки – он тоже не встречал таких дворцов. Даже если раньше ему казалось, что дома в этом городе и похожи на дворцы, но в сравнении с дворцами Небесных чертогов они казались простыми и выцветшими. Такими, каким кажется выцветшее железо рядом с золотом, ярким и ловящим отсветы рассыпающихся искр на поверхности.       Но не эти дворцы поразили его больше всего, пусть он и столько занимался строительством и вознесся – должен был вознестись – именно за это.       Совсем нет.       А то, какими теплыми, чуть-чуть касающимися, ощущались порывы ветра на лице. И каким золотом касались его лучи солнца – блеклого, как будто выцветшего, но такого приятного после долгих холодов. И какой странной, давно забытой ощущалась возможность делать то, что хотел он, и не подчиняться никому – не создавать артефакты, что ему не принадлежали, не набрасывать иероглифы заклинаний, что ему недоступны, не поддаваться сказанному Черным демоном Черных вод, с его закрытой проклятием водой и резкими, грубоватыми фразами, когда он приказывал или сердился на что-то.       И это ощущение захватило его так, как никогда до этого, и он позволил себе улыбнуться – чуть-чуть, словно тени на воде, так, что и не догадаться, что он улыбается, если не знать его так, как никто и не знал.       Но другие божества, что столкнулись с ним на улицах Небесных чертогов, почему-то при его появлении даже не пытались подойти и спросить, кто он, и что произошло.       Совсем нет.       Вместо такого они почему-то опасливо поглядывали на него, шептались о чем-то непонятном, чем-то темном и недосказанном. И отшатывались, как если бы он был кем-то опасным, кем-то таким, кто вызывал их ярость и неприязнь, но они не решались показать ее, не уверенные в том, сколькие духовные силы ему принадлежат.       И прикладывали пальцы к вискам – все так же опасливо, так же настороженно – и Мин И знал, что они пытаются связаться по сети духовного общения с кем-то – с кем? Этого он не знал, и не был уверен, что стоит делать, и как оценивать такое холодное недоумение и опасливую неприязнь, которой его встретили Небесные чертоги.       Он никак не мог решить, говорить ли ему с кем-то из тех, кто посматривал на него с этой непонятной настороженностью, или идти дальше. Он и сам не знал, куда он хочет прийти, и что он пытается отыскать среди этих недоступных дворцов, и странных, окутанных неприязнью божеств, и ауры, что он чувствовал, и что отзывалась на его ауру – золотистая дымка, рассыпающаяся искрами и оседающая на этих величественных, ловящих отсветы золота улицах, шелестящих на ветру листьях и позвякивающих украшениях.       Он так и оглядывался в недоумении, и не знал, идти дальше, или говорить.       Но в следующее мгновение к его горлу оказался приставлен меч, его ледяное, колкое лезвие коснулось кожи, прошлось по ней волной снега и холода. И такой же серьезный, холодный голос спросил жестко и настороженно:       - Что ты делаешь в Небесных чертогах? Решил вернуться, чтобы снова принимать мнимый облик Повелителя Земли?       И Мин И понял – его приняли за Черного демона Черных вод.       И что он пришел в Небесные чертоги, чтобы снова лгать и таиться среди теней.       И что его жажда мести настолько темна и искажена, что он готов поддаться этому ничем не объяснимому устремлению – ведь он выдал себя, и показал свой истинный облик, не скрытый никакой добродетелью и неприметностью.         Получалось, они были настолько похожи, так совпадали этими своими длинными, темными, собранными в высокий хвост прядями, и этим темным золотом во взгляде, и этой худобой, что те, кто не знали, те, кто не были уверены, те, кто сомневались – могли перепутать их. И принять одного за другого.       И это заставило Мин И усмехнуться – холодно и жестко. Как будто все возможности сами достались Черному демону Черных вод, и ему даже не пришлось слишком сильно менять свой облик, чтобы изображать того, кого он похитил и столько бесчисленных лет держал в своих оковах, что не были оковами по существу, но были ими по своему воплощению.       Как будто его духовные силы, и его аура божества, и скалы, и камни, и земля, что ему подчинялись, решили, что он не достоин быть Повелителем Земли.       Что он не должен им быть.       И что другой может занять его место, как если бы это ему совсем ничего не стоило.       Но именно камни, сероватые, отсвечивающие влажностью и водными брызгами камни, помогли ему сбежать. И он решил, что его сомнения ничем не оправданы, и что его умения никуда не делись, даже в той реальности, где ему пришлось столько лет провести совсем не в богато украшенном дворце, а в мрачном и тусклом чертоге, что больше походил на заброшенное жилище, чем на дом, достойный божества.       Он обернулся – медленно, неловко – чтобы понять, кто обошелся с ним так непочтительно, и чье оружие рассыпает такие ледяные искры.       И встретился с недовольным и настороженным взглядом серых, похожих на такой же лед, глаз. * * *       Тишина в личной сети духовного общения Цинсюаня, когда Ши Уду попытался с ним связаться потом, после того, как ушел из той комнаты во дворце Цзюнь У – древней, окутанной запретными тайнами комнаты – казалась такой опасной, такой темной, что он как-то сразу понял, как-то сразу почувствовал и как-то сразу поддался этой уверенности, что с Цинсюанем что-то произошло.       Он пытался снова и снова, он использовал столько духовных сил, что ему казалось – Цзюнь У чувствует, как он смешивает их духовные силы, как заставляет его недовольно кривиться, когда серебристый металл на горле отзывается колким холодом, если использовать духовные силы так ярко, так много, пытаясь получить то, что получить никак не удавалось. Но Цзюнь У не пытался связаться с ним в ответ – и Ши Уду продолжал неосторожно тратить все больше и больше духовных сил, пытаясь связаться с Цинсюанем. Пытаясь услышать его голос. И его насмешливое «Гэ, я же говорил, что выполняю обращения. Не стоит считать, что я только и делаю, что влезаю в неприятности, если я не отвечаю по сети духовного общения дольше, чем несколько мгновений. Я свяжусь с тобой, как и говорил».       Но не было ни этих насмешливых фраз, ни отзвука голоса Цинсюаня, ничего из того, что так хотел услышать Ши Уду – и что оставалось для него невозможным.       Но Цзюнь У так и не одернул его, так и не сказал, что он не для того смешивал их духовные силы, и не для того отдавал Ши Уду серебристый металл оковы, чтобы он тратил это на какие-то невозможные глупости, и что если он и потом собирается поступать так необъяснимо, то Цзюнь У заставит его оставаться в своем дворце, когда их соединяют эти оковы, чтобы Ши Уду не тратил духовные силы на то, на что их можно не тратить.       Наверно – Ши Уду и сам не был в этом уверен, и сомнения окутывали его со всей своей невысказанностью – но если бы Цзюнь У связался с ним – Ши Уду сказал бы про Цинсюаня ему.       Но Цзюнь У молчал, и Ши Уду отбросил это устремление, как совсем невозможное.       А потом откинул неровным движением серебристые занавеси, и, неосознанно закусив губу, направил ледяные волны своей духовной силы на заклинание перемещения. * * *       Помощники Лин Вэнь удивленно застыли со всеми этими свитками, и листами рисовой бумаги, и начертанными обращениями, когда Ши Уду, ничего не говоря и даже не пытаясь подчиняться правилам приличия, вошел в ту комнату дворца Лин Вэнь, в которой чаще всего она занималась разбором дел и тех заданий, что могли выполнить разные божества, и стоило решить, кто из них подойдет больше.       Он никогда не позволил бы себе такую неосторожность, если бы дело не касалось Цинсюаня.       И весь его вид – растрепавшиеся пряди, выбившиеся из прически шпильки, неровно помятые одежды – и вся его грубость и несдержанность, когда он прикрикнул на слишком любопытных помощников – все это совсем не подходило ему, и он и сам недовольно скривился от невозможности скрыть свои эмоции за мнимым равнодушием.       Но Лин Вэнь поняла его.       И за все эти годы знакомства, научилась без сомнений определять, когда стоило настоять на своем, а когда поддаться странным эмоциям Ши Уду.       И отослала помощников, не спрашивая ничего у Ши Уду и не пытаясь сказать ему, что то, что он делает, вот так отвлекая ее от обращений и злясь без всякой причины на ее помощников – неправильно и оскорбительно.       Нет, она не сказала ничего из этого, как если бы догадывалась, как если бы сразу поняла, что что-то произошло. Что-то такое, важное для Ши Уду, о чем он не станет говорить в присутствии тех, кому невозможно доверять. Что-то такое, что заставило Ши Уду злиться и волноваться – и молчать.       - Цинсюань пропал, - Ши Уду заставил себя произнести это в ответ на молчаливый вопрос в настороженном взгляде Лин Вэнь.       И сам удивился тому, сколько эмоций в этом прозвучало, и как далеко оказалось от его привычной непроницаемости и уверенности.